Текст книги "Анекдоты для богов Олимпа. Оглядитесь – боги среди нас!"

Сам же Артур при этом отнюдь не уподобился святым монахам. Он не чурался плотских радостей; выпив лишнего, мог подгрести под свой королевский бок парочку, а то и сразу трех придворных дам. И весело усмехался, когда та же Моргана намекала ему о позорящем королевское достоинство треугольнике. А вот добавить еще один «угол» не позволял никому. Однажды охмелевший, и оттого расхрабрившийся рыцарь из дальнего замка, насмотревшийся на то, с какой любовью смотрят друг на друга Ланселот и его Прекрасная дама, позволил себе сесть на пиру рядом с королевой; а потом и положить ладонь на ее коленку. Гефест не успел вытянуть свой клинок даже наполовину. Рядом раздался свист рассекаемого острым железом воздуха, и королева вскочила, с возмущением стряхнув с колен уже не руку, а срубленную голову наглеца.

А рядом стоял король, с одобрением стряхивающий с лезвия Эскалибура тягучие капли крови.

– Да, – подтвердил он свои давние слова, – этот клинок действительно ковал бог-кузнец!…

Фея Моргана заныла уже через час после того, как они оставили в лесу четыре разбойничьих трупа.

– Я натерла себе бедра, – капризно заявила она, требуя передышки, – я предполагала, конечно, что могу натереть их, но не седлом же!

– Ладно, – смилостивился Ланселот, расхохотавшись от нехитрого намека, – давай посмотрим, что у тебя с бедрами.

Он остановил коня у места, словно самой природой созданного для отдыха. В тени единственного здесь дерева мягко журчал родничок, вымощенный камешками. Трава была настолько густой и зеленой, что можно было вполне обойтись без покрывала. Но олимпийский бог был парнем запасливым; в его переметных сумах был и запас провизии, и широкое одеяло на все случаи жизни. На такой вот случай, который сейчас предстоял парочке, в первую очередь.

– Сначала обедаем, или… ты слишком сильно натерла бедра? – усмехнулся рыцарь, расстилая привычным жестом покрывало.

– Смотри сам! – принцесса еще сноровистей сбросила с себя мужские, очень широкие штаны, и наклонилась, повернувшись к нему задом; еще и вывернула руками искомые части тела – ничуть, кстати, не покрасневшие.

– Как всегда – пока мозг думает, задница уже успевает принять решение.

– Шикарная, кстати, задница, – усмехнулся Гефест, скидывая свой рыцарский костюм быстрее, чем новобранцы в другом анекдоте Книги, – и не только задница!

Мысль о протезе мелькнула, и тут же растаяла – когда Моргана охнула, и счастливо завопила. Потом Гефест развернул девушку и приник к ней уже всем телом; потом она оказалась наверху, как недавно на коне, и действительно принялась натирать бедра – и себе и рыцарю. А когда солнце уже клонилось к закату, Ланселот понял, что надо прерваться для позднего ужина; иначе до завтрака он останется голодным. Маленький костерок быстро разогнал вечернюю прохладу; принцесса приняла кусок подогретого жареного мяса и хлеб на железной тарелке; жадно откусила и, энергично жуя, спросила в раздумии:

– Странный ты рыцарь, Ланселот. Благородный, неустрашимый и… очень странный. Странствуешь без слуг и оруженосцев; разводишь костер и готовишь еду, как простой слуга – и не стыдишься этого; открыто пользуешь королеву и не хвалишься этим; говоришь, что Гвинерва – Дама твоего сердца, и спишь со мной… и не только со мной. Как это может быть?

Последний вопрос Ланселот и сам часто задавал себе. Для него тоже великой тайной были их непростые отношения с Афродитой. Как и на Олимпе, после долгой разлуки они бросались в объятия, и не могли насытиться друг другом. Но – проходило совсем немного времени – и они начинали тяготиться общением; искали уединения, или, напротив, общества других людей. Гефест – с той же Морганой; потом с женой, Элейной, которую ему подобрала заботливая королева. Сама же Афродита… Рыцарь пытался пробудить в себе ревность, и не мог. В этом было одно из отличий богов от обычных людей…

Он доел свою порцию, запил холодной водой из родника, напомнившей ему мальвазию, и спросил, нарочно отвернувшись:

– Ну что, вылечили твои бедра?

– Нет! – со счастливым криком бросилась ему на шею девушка, – не до конца!

– Знала бы ты, сколько анекдотов я мог бы рассказать про конец, – проворчал бог-кузнец, опуская девичье тело на покрывало…

К замку два путника прибыли к середине следующего дня. Гефест наивно предполагал, что Моргана будет дремать всю дорогу. «Щас!», – как сказал бы Сизоворонкин. Она опять приставала к богу с вопросами; и все чаще бог прибегал к помощи его Книги. Принцесса словно поняла суть волшебных фраз; хохотала без умолку.

– Как ты сказал, повтори!

И Гефест послушно повторял:

Вчера выслушала от мужа всю правду о себе! И так, блин, стало жалко его! С кем он живет?!..

Фея Моргана громко расхохоталась:

– А своей Элейне ты это рассказывал?!

– Тише ты, – одернул ее Ланселот, – гляди – что-то случилось в замке.

Он прибавил ходу; потом побежал, в состоянии достаточно долго поддерживать быструю рысь скакуна. Впрочем, до Камелота было рукой подать – так, что он даже не запыхался. Рыцарь бережно снял девушку с высокого седла, и пошел сквозь толпу, волновавшуюся десятками голосов у ворот замка. Он шел, как крепкий корабль, раздвигающий весенние льды, и в этой полынье за ним легко шагала Моргана. Наконец, Ланселот остановился рядом с королем Артуром, который сокрушенно повесил голову у лежащего прямо на траве рыцаря. Гефест узнал его.

– Что с сэром Уррием, мой король? – спросил он вместо приветствия.

Плотно сжатые веки рыцаря, недвижно лежащего на траве, чуть дрогнули, и… Ланселоту почудилось, что Уррий с трудом сдержал смех, услышав его вопрос.

– Увы, друг мой, – повернулся к нему король, – благородный рыцарь Уррий поражен неведомой болезнью. Великий Мерлин предсказал его скорую смерть… если только…

– Если только?! – вскричал Ланселот, уже понимая, что вступает сейчас в одну из бесконечных игр бога виноделия.

– Если только не найдется в Камелоте рыцарь, безмерно благочестивый; истово исполняющий данные обеты! Ты мой друг, – король положил руку на плечо Гефеста, – исполняешь ли обет служения Прекрасной даме, который дал прилюдно, в присутствии своего короля?

Нет ничего хуже, чем обманывать женщину… Но нет ничего приятнее, когда это получается!

Ланселот вспомнил веселую пирушку, где он действительно озвучил такой обет; Гвиневра тогда хохотала громче всех. Потом он вспомнил вчерашний вечер и сегодняшнюю ночь; попытался подсчитать, сколько раз он «исполнил обет», быстро сбился со счета, и решительно кивнул:

– Исполняю!

– Ну, тогда, – еще торжественней возвестил король, обводя толпу, в которой больше половины составляли рыцари, – возложи свою благородную руку на чело сэра Уррия!

Гефест наклонился с таким же торжественным лицом, и возложил божественную длань на лоб рыцаря, ожидая, что тот сразу же вскочит на ноги, вознося хвалу… конечно же, королю. Но Уррий был искушенным игроком, или артистом; он еще постонал, покряхтел, и встал со скрипом в членах – словно действительно с трудом отступил от дверей в Царство Аида. Так что Гефест успел вспомнить своего мрачного дядюшку, и то, как тот необычайно расшалился на последнем олимпийском балу.

– Соберемся ли мы вот так, вместе, еще раз? – помечтал он, – наверное, такое даже Зевсу не по силам. А вот Сизоворонкину!..

Он воспрянул духом; рядом так же воспрял, но уже телом, рыцарь Уррий. И совсем скоро в замке вовсю бушевал пир по случаю чудесного исцеления. Рядом с королем торжественно посадили сэра Ланселота, героя сегодняшнего дня. Только герой был совсем невесел.

– Что, кузнец, – пихнул в его в бок король Артур, он же Дионис, – не думал, что твоя Афродита не дождется тебя?

– Где она? – воскликнул Гефест, дрожа каждой жилкой тела.

– Скоро будет, – рассмеялся, успокаивая его, Артур, – королеве вздумалось свершить променад в компании десятка рыцарей и оруженосцев, – сказала, что больше не хочет видеть наши рожи. А может (он теперь усмехнулся злорадно), узнала, что ты приезжаешь… Это она!

Увы – в трапезную залу вбежала не королева; молоденький паренек, явно один из оруженосцев, пробежал мимо длинного стола пирующих рыцарей и распростерся у возвышения, где вкушали еду и, главным образом, питье Дионис с Гефестом.

– Беда, мой король, – закричал он, едва переводя дух, – королева…

– Что с ней?! – Ланселот, оказавшийся рядом с ним одним длинным прыжком, буквально вздернул его за грудки на уровень своего немалого роста, – жива?!!

– Жива, – голова паренька дернулась вслед движению рук рыцаря, – лучники… рыцари, из засады… расстреляли всю свиту королевы и увезли ее…

– Куда?! – это вскричали уже несколько рыцарей, вскочивших из-за стола.

– В замок сэра Мелигранса, – едва слышно прошептал теряющий последние силы оруженосец.

Ланселот передал парнишку в руки подскочивших слуг, а сам отстраненно слушал веселые команды короля. Да – веселые! Для Диониса это была новая игра, в которой Гефесту – хотел он этого, или не хотел, пришлось принять участие. Выходя из зала, он бросил взгляд на брошенные столы, и выше – туда, где в гордом одиночестве сидела печальная Моргана…

В то время, как рыцари короля Артура с ним самим во главе скакали через сумрачный лес, Гвиневра стояла перед владельцем замка, рыцарем Мелигрансом. Стояла не пленницей, а истинной королевой – с лицом, на котором блики огня из камина подчеркивали благородное негодование. Всем своим видом королева словно говорила: «Нет – ты не рыцарь!». А Афродита внутри души улыбалась; ее это приключение лишь позабавило; к тому же и в этой, и в прошлых жизнях она видела личности и омерзительней.

– Взять хотя бы Мордреда, племянника Артура. Вот это мерзавец так мерзавец. Всем обязан Дионису, и все равно пытается влезть и в его постель, и на его трон.

Афродиту даже передернуло от отвращения; рыцарь напротив нее, очевидно, принял это на свой счет. Он сурово нахмурил брови и отчеканил, выделяя каждое слово:

– Ни один волос не упадет с твоей головы, моя королева. Больше того – я обещаю тебе, что ты познаешь здесь блаженство, какое не могла себе даже представить!

– Ага, – подумала с некоторым пренебрежением Афродита, – наверное, тебе в руки попал один из первых вариантов Камасутры – так, кажется, называл волшебную книгу любви Лешка Сизоворонкин. Или один из тайных последователей истребленных друидов сварил тебе зелье, делающее каменными все – даже мозги в голове.

Она, к удивлению рыцаря, медленно кивнула, и произнесла, словно в раздумии:

– Я так понимаю, что ты сейчас предлагаешь королеве Камелота согреть твою постель?

Пока Мелигранс переводил фразу Афродиты на рыцарский простонародный, она успела подобрать подходящий анекдот из Книги:

– Может, займемся любовью?

– Давай. Тебя безответная устроит?

Мелигранс отшатнулся. В его глазах плескался ужас. Он, конечно же, не разобрал ни одного слова непонятного для жителей Британии языка.

– Колдунья! – читала в его выкатившихся глазах Гвиневра, – сейчас она превратит меня в лягушку, или…

– Ты сам себя уже превратил, – так же безмолвно отвечали ему холодные темные глаза Афродиты, – в старого вонючего козла. И если ты только попытаешься прикоснуться ко мне…

Этот увлекательный безмолвный диалог, в котором рыцарь с королевой прекрасно поняли друг друга, прервал громкий стук в двери. Мелигранс – так показалось Гвиневре – с облегчением вздохнул, и шустро скакнул к выходу, бормоча под нос:

– Вот я вам, скотам, сейчас… Велел ведь не беспокоить меня!

В открывшиеся двери ворвался шум дворни, а вслед за ним и один из самых храбрых ее представителей,

– Сэр рыцарь, – низко склонился перед своим господином слуга, – король Артур!

– Что король?!

– Король вместе со своими рыцарями осадил замок и требует открыть перед ним ворота.

– Щас! – совсем как Сизоворонкин (это отметила Афродита) сплюнул в угол Мелигранс, – мой замок неприступен! Скорее король взберется на самую высокую гору в мире, чем на стены замка.

– Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!

Королеве показалось, что кто-то вполголоса повторил вслед за нею это крылатое выражение из далекого будущего.

– Доктор, у моей жены навязчивая идея. Ей все время кажется, что кто-то хочет украсть ее шубу!

– Вы в этом уверены?

– Да! Она даже наняла специального человека, чтобы он ее караулил! Я обнаружил его в шкафу вчера вечером.

В дальнем углу комнаты отворилась совсем неприметная дверца, которую королева еще раньше приняла за какой-то шкафчик. Афродита счастливо охнула. Это ее рыцарь, ее Гефест уже тянул из ножен свой страшный клинок. Она даже не спросила его: «Как ты здесь оказался, мой бог?», – лишь бросилась в его объятия, не забывая, впрочем, о том, что позади сгрудились враги. Но там стояли уже не воины; вслед за своим господином, прошептавшим: «Наколдовала, ведьма!», – и бросившим на каменный пол зазвеневший меч, опустили свое оружие и слуги, и рыцари, присягнувшие Мелигрансу.

– Ты пришел, мой бог, – шептала счастливая Афродита.

Гефест поднял ее лицо к себе, и, прежде, чем покрыть любимые глаза поцелуями, прошептал не менее нежно и торжественно:

– Обещаю тебе, любовь моя… И здесь, и во всех других жизнях – я обязательно приду к тебе!..

Эпизод второй: Алмазные подвески

Герцог остановился у самых дверей огромного зала, поражающего воображение своим великолепием. Казалось, ничто не могло придать большей пышности торжеству, на котором собрались сразу три… нет – с этого дня уже четыре царственные персоны, определявшие судьбу Европы и мира в последние годы. Король и королева Франции; английский король Карл Первый и Генриетта, еще утром французская принцесса, а ныне его супруга… Кто мог блистать на этом свадебном балу ярче, чем Людовик тринадцатый, или его Анна; или их родичи, молодые супруги-короли, которых с нетерпением ждала вся Англия?!

– Я! – самодовольно воскликнул в душе Георг Вильерс, он же герцог Бэкингем, фактический властитель Соединенного Королевства, он же покинувший века назад Олимп бог Гефест, – я, и моя богиня Афродита. Которую я – увы – не видел уже больше трехсот лет!

– А вы знаете, что лучшие любовники – это кондукторы?

– Это еще почему?

– Потому что «кондуктор не спешит, кондуктор понимает…».

Бэкингем, как и неведомый «кондуктор», не спешил. Он ступал по сверкающему паркетному полу величаво, позволяя расступавшимся перед ним гостям французской королевской семьи насладиться видом его стройной фигуры, жгучих черных глаз, который свели с ума не один десяток красавиц, наконец, его костюма, цена которого была сопоставима с годовым доходом любого из английских графств. Таких крупных, идеальных по форме жемчужин просто не могло родить море. Но вот они – теснились на его камзоле сплошным рядом вдоль бортов камзола вместо пуговиц; и двумя тройными полосами, закрывшими стоячий воротник.

Герцог был не только умным человеком, умелым политиком и интриганом. Он еще и пошутить любил – так же, как когда-то судьба «пошутила» с ним самим, еще на Олимпе, опрокинув на мужское естество ковш раскаленного небесного металла. Тот инцидент стал отправной точкой их с Афродитой необычной любви. Необычной – потому что они изнемогали от страсти только в разлуке; рядом же они поочередно становились раздражительными, ждали очередного расставания. А иногда и сами устраивали его. Но теперь разлука стала такой долгой и нестерпимой, что… Гефест невольно был вынужден искать замену своей возлюбленной богине. И небезуспешно, кстати. О победах герцога Бэкингема на любовном фронте ходили легенды по обе стороны Ла-Манша. Сам он их не опровергал и не отвергал; лишь загадочно улыбался. А в душе бога тем временем все росла глухая тоска.

Что касается шуток, на которые Бэкингем был большим мастером (от Лешки Сизоворонкина набрался, наверное), то нынешняя была следующей. Искусный портной, украшавший его камзол, пришил бесценные жемчужины с разной степенью надежности. Теперь стоило герцогу поднять определенным образом руку, или чуть резче, чем требовалось, дернуть плечом, и драгоценности, каждая из которых могла десятилетиями кормить не самую бедную семью, посыпались бы на пол – в нужном ему порядке.

Он, наконец, решил для пробы пожертвовать одной из жемчужин. Герцог поднял руку, словно приветствуя кого-то из знакомых, и в наступившей после его появления тишине драгоценный перламутровый шарик звонко стукнул об пол. Тишина стала еще более звенящей, подчеркнутой; потом она разразилась громким воплем – это на руку первого из шустряков, нагнувшегося за жемчужиной, опустился чей-то немного опоздавший каблук. В том месте, уже за спиной Гефеста, не повернувшего головы на шум, завязалась нешуточная борьба за трофей. Он поднял другую руку, и даже улыбнулся какой-то толстухе, пожалев ее – ведь с такой талией ох как нелегко было наклоняться на глазах у сотен людей.

– А наклониться придется, – злорадно усмехнулся Гефест, – жемчужина-то прямо к твоей туфельке отлетела, красотка!

Мужчины такие мученики. Они всегда страдают. Либо от недостатка внимания женщин, либо от его переизбытка. Но чаще просто фигней.

«Фигня» герцога Бэкингема была весьма дорогостоящей. Но его это не сильно беспокоило; точнее, совсем не беспокоило – ведь к его услугам был весь бюджет Англии. А занимало его сейчас совсем другое – люди, заполненные собственным величием, повернувшиеся к нему, и ожидающие с некоторым недоумением – кому это пришло в голову мешать отлаженному до мелочей действу?

– Впрочем, – еще раз усмехнулся Бэкингем, – они себя и за людей-то не считают. Боги, не иначе; особенно Людовик Французский. Знал бы ты, что в зале сейчас идет к тебе настоящий бог.

К монаршим особам Гефест подошел как раз, когда в зале зазвучала задорная кадриль, заглушившая негромкие звуки свалки. И герцог очень органично, лишь на мгновение поклонившись своему, а потом и чужому королю, подал руку в приглашении к танцу Анне, королеве Франции. Лицо стоявшего рядом Людовика сморщилось, как запеченная в костре репа. Георг, когда-то в далеком прошлом сын обедневшего дворянчика и женщины совсем не благородного происхождения, знал, как выглядит такой печеный корнеплод. И это сравнение счел весьма удачным. Так же, как сравнение с румяной репкой, пока не познавшей жара костра, лиц своего короля и его супруги Генриетты, закружившей в танце еще раньше их с Анной.

Гефест взял королеву за руку – вполне благопристойно, ни на гран не преступая за границу, начертанную танцевальным искусством, и тут же чуть не отдернул ее. Руку, которая совсем недавно щедро делилась с присутствующими драгоценными жемчужинами, пронзило нестерпимой болью, закончившейся в самом сердце.

– Вот это, наверное, Лешка Сизоворонкин и называл электрическим током, – подумал он, стискивая зубы, и оставаясь внешне невозмутимым.

А королеву рядом вроде миновал электрический разряд; она, скорее всего и слов таких никогда не слышала.

– Кстати, насчет слов, – подумал герцог, ведя сквозь боль и потрясение царственную партнершу в кадрили, – что там предписывает этикет – на каком языке к ней сейчас надлежит обращаться? На французском, или английском? Кстати, оба ей не родные… А не позволить ли мне себе еще одну шутку? Не огорошить ли королеву русским языком, которого она по определению не может знать? Что бы такое подобрать из Книги позаковыристей?

– Девушка, хотите переспать со мной?

– Да как ты мог?!! Да как тебе в голову такое прийти могло?!! Нет, правда, как ты догадался?

Королева мило улыбнулась – с расстояния, поскольку танец как раз развел их ненадолго. Потом, сблизившись почти грудь в грудь, так, что у Гефеста опять сперло дыхание от пробежавшей меж ими невидимой искры, ответила, усмехнувшись уже плотоядно – даже языком по губам провокационно провела:

Женщины не прощают. Никогда. Они ждут. Либо чтобы ты приполз к ним обратно на коленях, либо чтобы тебя переехал самосвал. Туда-сюда. Туда-сюда…

Бэкингем едва не воскликнул в полный голос: «А что такое самосвал, Ваше Величество?!». Лишь то обстоятельство, что в зале установилась гробовая тишина, и все, включая монарших особ, смотрели, как их пара продолжает кружить в танце, хотя оркестр уже не играл, заставило его прикусить язык. Герцог с поклоном выпустил руку королевы – рядом с ее супругом, до сих пор не разгладившим морщины недовольства на лице. За спиной французского государя стоял священник в красной сутане и шапочке того же цвета. Это был – как знал Бэкингем – наряд католического кардинала. Догадаться, кто окинул сейчас герцога взглядом, полным ненависти и змеиного яда, было несложно. Кардинал Ришелье, человек, игравший при французском дворе практически ту же роль, какую сам Георг при дворе короля Карла. Главным, на взгляд Гефеста, кардинальным различием между фаворитами двух великих европейских королей было не то, что они говорят на разных языках, и подчиняются законам разных ветвей христианства. Гораздо важнее для бога было то обстоятельство, что сам он не положил глаз, и не собирался пока обольщать супругу своего сюзерена, а вот Ришелье такую попытку сделать уже успел.

– Неудачную, – порадовался Бэкингем, – ведь Анна его отвергла – об этом судачат на всех аристократических перекрестках Европы. Нет, не Анна! Это одна из богинь, и я знаю ее истинное имя! Кто мог пронзить меня единственным своим прикосновением? С кем я мог унестись в танце в небесные выси так самозабвенно, что даже не слышал музыки? Это…

Именно в это мгновение закончился второй танец, и опять зазвучала волшебная теперь для Гефеста кадриль. Перед королевой Анной образовалась было очередь из претендентов на ее руку (в танце, конечно же); но лишь одно лицо выражало сейчас надежду на нечто большее. Всем остальным желающим, включая Ришелье и самого Людовика, он улыбнулся так, что…

Вчера шел по городу с кирпичом в руках и улыбкой на лице – дорогу уступали даже трамваи. Улыбайся людям, и они станут добрее.

Людовик уступил ему дорогу быстрее, чем «трамвай», кем бы, или чем бы не было это чудище. А Гефест едва дождался мгновения, когда можно было задать вопрос-утверждение: «Афродита?!!».

– А ты сомневался, милый?

Ее озорное лицо стало вдруг сумрачным, словно все те годы ожидания сейчас выплеснули в зал свою печаль. И Гефест поспешил отвлечь ее от грустных воспоминаний, воскликнув:

– Наконец я нашел тебя, любовь моя. Что теперь сможет разлучить нас? Короли? Кардиналы? Я готов бросить все – богатства, положение… чтобы только ты была рядом.

– Ага, – сменила печаль на иронию Анна, – как пел Сизоворонкин:

И мне ничего больше в жизни не надо

Чтоб ты ходила только голая рядом…

– Ничего не перепутала? – продолжила она.

– Суть передала верно, – Бэкингем прижал королеву к своей груди чуть сильнее, чем того требовал танец, – и это главное.

– Нет! – опять помрачнела Афродита, отдаляясь от него и в танце, и в жизни, – главное – это проклятье, что висит над нами еще со времен Олимпа. А еще – наши привязанности здесь; наше положение, наши обязательства перед людьми.

– У меня лично обязательства могут быть только перед тобой, любимая, – воскликнул герцог громко, опять не заметив, что божественная музыка кадрили уже не заполняет зал.

На этот крик души обернулись все. Но понять его могла только Афродита – ведь, как и тысячи лет назад, они общались на языке олимпийских богов. И опять Гефест, скрежеща зубами, а больше сердцем, вел свою избранницу к чужим мужчинам. А те, между тем (особенно кардинал Ришелье), усмехался совсем недобро. Этот козлобородый священник, который, наверное, давно забыл, как отправляются церковные службы, явно замыслил что-то.

– Скорее всего, с очередным танцем, – так же хищно усмехнулся Бэкингем, – посмотрим, дружок, насколько правдивы слова насчет твоего коварства и хитроумия.

План кардинала – собственный, или по велению короля – был прост и надежен, как тот самый кирпич. К моменту, когда зал опять заполнили первые такты волшебной кадрили, между монаршими особами и герцогом, который потехи ради, а большей части неосознанно лишился большей часть жемчужин, предназначенных для пожертвования, выросла внушительная стена из горячей мужской плоти. Полдюжины молодчиков, скорее всего дворян из личной гвардии кардинала, уперлись взглядами и квадратными подбородками в чужого вельможу, безмолвно утверждая: «Не пройдешь!». Таких уговаривать было бесполезно; идти на таран?…

На собеседовании:

– Вы умеете убеждать, уговаривать?

– А то! Давеча за вечер два пузыря уговорил, причем в одно рыло…

Бэкингем скорчил собственное рыло так, словно действительно заглянул в сосуд из олимпийской трапезной, и обнаружил, что он девственно пуст. Внутри его тварного тела просыпался бог – жестокий и несокрушимый. Но показать миру, и в первую очередь этим ухмыляющимся молодчикам свою ярость Гефест не успел. Слитный ряд, стоящий на его пути вдруг дрогнул, а потом рассыпался, пропустив сквозь себя герцога Бэкингема, в одно мгновение оказавшегося рядом с женщиной своей мечты. На лице Анны блуждала лукавая, в чем-то даже снисходительная улыбка, явно возвещающая окружающей ее сильную половину дворянства Европы: «Эх вы, мужчины… что бы вы без нас, баб, делали?!».

– И что ты им сказала, дорогая? – не удержался от вопроса Гефест, теперь уже совершенно бесцеремонно прижимая к себе свою Афродиту.

– Всего-то рассказала анекдот, – мило усмехнулась королева, которая тоже была обеими руками за такие вольности (и не только руками, кстати).

– Какой?! – чуть изумился герцог.

– Мужчина с десятью яйцами, подойдите на кассу!

Гефест поначалу не понял юмора. Потом представил себе, как гвардейцы (в свою очередь_ представляют такое чудо – мужика в штанах, их которых буквально вываливаются… Он захохотал, закружив в танце так бурно, что это уже была не кадриль, а какой-то бесовской танец – настолько неистовый и откровенно соблазняющий, что на лице кардинала Ришелье, которого герцог одним из уголков сознания не выпускал из виду, появилось какое-то странное выражение.

– Наверное, вспоминает обряд изгнания бесов, – самодовольно подумал Бэкингем.

В следующий момент он заполнился отчаянием; эта кадриль тоже закончилась, а до следующей – тут не нужно было быть семи пядей во лбу – его не допустили бы ни за что. Даже если бы в этом зале Книга Сизоворонкина прозвучала бы от первой до последней страницы. Напоследок Анна, которую до сих пор называли Австрийской, пролила бальзам на его душу, многообещающе прошептав:

– Герцогиня де Шеврез. Запомни это имя, дорогой. И следуй ее словам!

Остаток свадебного бала был для Гефеста неинтересным; по одной причине – королева Франции сразу после их танца покинула торжество, сославшись на сильнейшую мигрень. Некоторое время герцог еще покрасовался в зале. Он одарил еще нескольких счастливчиков жемчужинами, а новоявленную королеву Англии танцем, выбрав, конечно же, не кадриль, а самый безопасный (в смысле прикосновений) менуэт…

Несколько дней внешне невозмутимый и деятельный Бэкингем провел как в лихорадке. Он практически не спал, не отходил от своего сюзерена и его молодой жены, справедливо сообразив, что рано или поздно две королевские четы обязательно встретятся. Его шпионы (а таких было великое множество при всех европейских дворах) уже показали миленькую черноволосую дворянку – герцогиню де Шеврез. В прежние времена, точнее совсем недавно, до встречи с Анной, герцог вполне мог поволочиться за этой красоткой; уговорить ее на многое, если не на все. По-крайней мере, рассказать пару анекдотов, прижав ее в глухом углу.

– Девушка, а ведь я абсолютно свободен!

– Подождите, мужчина, давайте уточним – свободен, или на хрен никому не нужен?

Бэкингем вспомнил эти строки из Книги, прогуливаясь в одиночестве по парку королевского дворца в Авиньоне, в портовом городе, где сестра Людовика, английская королева Генриетта, должна была проститься с братом, с родной землей, со всем французским. А вместе с ней и король, и его свита…

– И я! – мрачно воскликнул Гефест, в бессильной ярости срывая ветку с какого-то колючего кустарника.

Боли в пораненной колючкой угрожающего вида руке он не почувствовал, потому что перед ним непонятно откуда возникла де Шеврез, приложившая изящный пальчик к своим устам:

– Тише, милорд! Нас не должны слышать и видеть!

– Нас?! – отчаяние еще не покинуло голос Бэкингема.

– Нас, и королеву Анну!

Отчаяние тут же сменилось бурной радостью и нетерпением, заставившим Гефеста понестись вперед чуть ли не впереди провожатой. Впрочем, нестись пришлось совсем недалеко; чудесная беседка, созданная искусными садовниками из вьющихся растений, усыпанный цветами, ждала Гефеста и благородную посыльную за первым же поворотом аллеи. Герцогиня осталась у входа, который загораживали свисающие лианы, источающий из мелких цветков запах, сравнимый с ароматами их с Афродитой опочивальни на Олимпе. Теперь она по воле королевы и наперсницы должна была изображать сторожевого пса.

– Очень хорошенькую «собачку», – успел все-таки подумать Бэкингем.

А потом на него обрушился всепроникающий запах – тот самый, с Олимпа, и еще более знакомые и такие желанные объятия Афродиты. Богиня Любви и Красоты была в шикарном наряде, уже готовая к прощанию с царственными родственниками. Главной среди драгоценностей на ее пышном платье была голубая лента с закрепленными на ней двенадцатью алмазными подвесками – подарком короля Людовика. Но для Гефеста главное сокровище мира таилось как раз под этим платьем. Он в нетерпении принялся срывать с королевы стянутый в талии наряд, совсем не заботясь о его сохранности. И первыми в угол широкого, плетеного из тонких прутьев ложа полетели именно подвески. Пышное платье и его собственный камзол заменили супругам матрас…

Сексом нужно заниматься так, чтобы девушка потом за вами с матрасом ходила!

Распаленный от многовекового ожидания Гефест задал в этой страстной гонке такой темп, что ему позавидовал бы самый любвеобильный олимпийский бог; ну, или полубог – тот же Лешка Сизоворонкин. Учитывая же, что могучие организмы богов в тварном мире проявлялись обычно в самом пикантном месте… Неудивительно, что очень скоро Афродита победно завопила, не в силах скрывать своих чувств. Она претерпела бы любую, самую ужасную боль; сумела бы скрыть в себе разочарование, обиду – да все, что угодно, кроме этой вот страсти, обжигающей и оглушающей сильнее грома и молний Зевса. Ее страстный вопль оборвался так же внезапно, как и начался – как только в этой беседке, теперь напоенной и ароматами любви, появилась «собачка» – герцогиня де Шеврез. Нет – впереди нее в этот чертог страсти влетел ее предостерегающий крик: «Король!».

Возможно, она хотела сказать, точнее, выкрикнуть еще что-то. Но в этот момент с ложа с великой досадой на лице соскользнул герцог Бэкингем. Де Шеврез не смотрела в его лицо. Ее округлившиеся до неприличия глаза уставились на одну точку – длинную, толстую и напряженную, по-прежнему готовую к «бою». Гефест ее временный паралич оценил, и тут же решил воспользоваться таким состоянием молодой женщины. По большому счету на реакцию короля Людовика, и всех остальных за пределами этой беседки ему было наплевать. Олимпийский бог знал, что и сам он, и его богиня в этой жизни уже получили главное, ради чего появились на свет. Но обречь Афродиту на прозябание долгие годы отверженной, осмеянной всеми королевой, он не мог.