Текст книги "Анекдоты для богов Олимпа. Оглядитесь – боги среди нас!"

– Жених! – читал в его взгляде Геракл, – еще один претендент на белую ручку принцессы.

Как оказалось, в замке короля действительно намечался рыцарский турнир. Геракл в душе Тристана вздохнул; его тысячелетняя душа натешилась такими забавами. Не в восторге была и Артемида. Лишь вельдка, которая после ночи, проведенной с королем, позволяла себе смотреть на Тристана с Изольдой, как на равных, едва не захлопала в ладоши. Уже позже, когда староста вышел, чтобы отобрать провожатых для гостей из Корнуэльса, Изольда объяснила девушке, что радость той в предчувствии захватывающего зрелища преждевременна и совершенно неуместна.

– На таких поединках можно и головы лишиться, – буркнула она, опустив руку на давно не стриженную голову Геракла, – а победителю, чтобы ты знала, придется жениться на принцессе. Не боишься потерять нашего Тристана?

Тут ее ладошка прихватила прядь волос с такой силой, что парень едва не вскочил с места – и от боли, и с вполне понятным возмущением:

– Не собираюсь я участвовать ни в каком турнире! И жениться не собираюсь. Мне вас двоих выше крыши хватает!

Бранжьена подняла голову к потолку; словно пыталась разглядеть там кровлю, крытую какими-то растениями, а потом протянула в задумьи:

– Интересно, а король здесь очень старый?

Тристан с Изольдой переглянулись с улыбкой; кажется, даже вспомнили один и тот же анекдот:

Если уж девушка решила сделать кого-то счастливым, то этого бедолагу уже ничто не спасет…

Король, отдавший бразды правления в белые ручки дочери, оказался весьма бойким старичком, неохватным в талии и иных частях тела. А Изольда Белорукая, стоявшая у отцовского трона с откровенно скучающим лицом, встрепенулась, когда Артемида представилась своим нынешним именем. Две девушки уставились друг на друга, застыв и фигурами, и взглядами. В небольшом зале, где кроме гостей и короля с принцессой присутствовали лишь два пажа за креслом правителя, стала явственно сгущаться атмосфера. Казалось, пара мгновений, и сидящий на троне толстяк махнет рукой, и все вокруг заполнит громом и молниями; совсем, как на Олимпе. Но махнула рукой, точнее подняла ее, ткнув прямо в грудь гостьи, принцесса. Еще и выдавила из себя слова, заставившие короля в недоумении вскинуть жидкие брови:

– Джинсы спадают, а лифчик жмет – вот она, мечта каждой женщины!

Артемида не выдержала, и шагнула в объятия обретенной родственницы, которую ждал еще один шок. Рядом топтался Тристан, слегка оторопевший от ближайших перспектив. Две Изольды, две богини…

– Куда ни кинь, одни принцессы и королевны! А я Золушку хочу…

Изольда Белорукая оказалась Афиной-воительницей. Турнир действительно состоялся – но лишь как украшение свадебных торжеств. Тристан женился на Изольде Британской; прожил долгую и счастливую жизнь – с супругой, и Изольдой Корнуэльской. Для них, олимпийцев, это не было чем-то неприличным, или из ряда вон выходящим. Может, поэтому, об этих удивительных властителях родилось так много самых невероятных историй. Самую душещипательную – о белом и черном парусе, о смерти безутешной Изольды на груди умирающего Тристана – написал Горвенал, советник корнуэльского короля. Много веков спустя Гераклу, в очередной его ипостаси, попала в руки книга с этой удивительной историей любви. Он даже съездил в Британию; нашел храм в Тингателе, который действительно был весь обвит цветущим терновником; по преданию, за одну ночь выросшим на могилах двух возлюбленных. И согласился с такой версией; с одной небольшой поправкой: могил под этими буйно цветущими кустами было три…

Эпизод второй: Черная королева

Посланник французского короля – грузный, важный и платьем, и выражением надменного лица – с удивлением отметил, как на лице девушки, стоявшей перед ним со скромным выражением лица, появилась поначалу несмелая, а потом откровенно издевательская улыбка. Посол, сам весьма знатного рода, признавал за Екатериной право смотреть на него вот так – со снисхождением, даже свысока; несмотря на изрядную разницу в росте и, особенно, в комплекции. Девушка в скромном платье была дочерью герцога Урбино Лоренцо Медичи, внучатой племянницей папы Льва Пятого. Увы – научить ее вот так гордо задирать подбородок, и смотреть свысока на взрослого незнакомого мужчину в пышных одеждах было некому. Девушка осиротела в двадцать два дня от рождения; осталась без отчего дома, и воспитывалась в одном из самых строгих монастырей.

– Даже, быть может, – успел подумать посол, – ты и мужчину видишь впервые в жизни!

– А вот в этом ты заблуждаешься, – словно ответили ее налившиеся сталью глаза, – в своей жизни… прошлых жизнях я повидала таких мужиков, до которых тебе, как до луны раком.

В юном теле Екатерины Медичи томилась в монастырском заточении буйная душа Афины. Богиня-воительница вряд ли могла представить себе такого рака, который смог бы доползти до луны; скорее всего этот образ родился при воспоминании об одном из тех мужей, рядом с которыми этот пузан даже рядом не стоял. Она вспомнила сейчас про Лешку Сизоворонкина, про его крепкие объятия, неистощимые ласки… ну, и про анекдоты конечно:

Он был в прекрасной спортивной форме. Правда на пузе она уже не застегивалась…

Очевидно, мечтательную улыбку, мелькнувшую на губах девушки, посол каким-то вывертом сознания принял на собственный счет. Он гордо выпятил вперед живот (а не грудь, как подумал, наверное, сам), отчего пуговица на парадном камзоле едва не отлетела, и громко возвестил – и для девицы, и для монахинь, которые за эти обменом улыбками наблюдали очень неодобрительно:

– Извольте следовать за мной, принцесса. Король Франции Франциск желает видеть вас при своем дворе!

– Да?! – едва не вырвалось из уст непривычно смелой послушницы, – а я думала, что меня больше желает его сынок, Генрих.

Она сбежала с помоста, где вместе с настоятельницей монастыря, и старшими монахинями принимала посла; сбежала с нестерпимым желанием вырваться из этих мрачных каменных стен и никогда больше не возвращаться сюда. Стать благочестивой монахиней; положить всю жизнь на то, чтобы когда-нибудь в призрачной перспективе быть причисленной к лику католических святых…

– Б-р-р…, – передернуло ее всю внутри, – ни за что на свете.

Так что предполагаемый брак с Генрихом Орлеанским, вторым сыном французского короля, был для Афины спасением. Ее разум – одновременно и холодный практичный ум олимпийской богини, и горячий, пока стыдящийся пикантных подробностей грядущего замужества, Екатерины, на время отринул все, что сопутствовало свадьбе. И хитрый план папы Климента Седьмого, организовавшего этот союз, и интересы самого короля, приглядывающегося к итальянским землям, граничащим с его собственными, и все остальное. Главное сейчас было – вырваться из стен монастыря. Она вспомнила еще один анекдот из Книги:

– Кто мы?

– Женщины!

– Чего мы хотим?

– Не знаем!

– Когда мы этого хотим?

– Прямо сейчас!

Сейчас эта «женщина» ловко запрыгнула на подножку кареты, и не удержалась – оглянулась на ворота, а потом и на серые стены монастыря, местами заросшие мхом. Наконец, дверца экипажа звонко хлопнула, и грум впереди, на козлах, еще звонче щелкнул бичом. Карета понеслась вперед, к новой жизни; к таким сладким, вызывающим восторженное замирание сердца, словам, как любовь, любовник, фаворит…

– Что это я?! – Екатерина попыталась успокоить и сердце, и разгорячившееся воображение, – ведь предначертание истинной католички хранить верность мужу, рожать ему и растить в служении церкви детей… сколько бы их не послал господь бог?

– Ну, ты дашь, красавица?! – Афина едва не расхохоталась в багровую физиономию посла, который с заметной опаской следил за тем, как меняется выражение лица будущей принцессы французского двора с благостного, чуть испуганного на откровенно хищное.

Он даже успел порадоваться тому, что эта девица не станет его повелительницей, поскольку между будущим мужем Екатерины Медичи Генрихом и троном стоял, его старший брат, наследник престола. Впрочем, и сам король Франциск был еще вполне крепким стариканом. А рядом с его троном стояла молодая женщина ослепительной красоты, которая никак не могла быть королевой. Ее шикарный наряд выставлял напоказ всю верхнюю часть бюста, увидев который, Екатерина едва не потеряла дар речи от зависти – настолько совершенным он был. Какой-то чертенок в ее собственной, пока еще весьма скромной груди (Афина – кто же еще!), уже подобрал очередной анекдот:

В отделе нижнего белья мужчина обращается к продавщице:

– Покажите мне, пожалуйста, бюстгальтер пятьдесят восьмого размера.

– Мужчина, нет такого размера!

– Как это нет? Я своей кепкой мерил – как раз пятьдесят восьмой размер!

– Точно, не меньше пятьдесят восьмого, – Екатерина, наконец, оторвала взгляд от внушительного бюста фаворитки французского самодержца герцогини Д, Этамп, и перевела его на короля.

Тот сидел задумчивый – смотрел на будущую невестку долго и отстраненно, словно перед ним была не юная девица в скромном наряде, а средоточие всех проблем вселенной. Афина, не поднимая головы, успела разглядеть, что в холеном лице фаворитки мелькнуло что-то вроде зависти; как бы ни была красива эта женщина, она не могла не отдавать себе отчет, что ее жизнь уже повернула на увядание. А рядом стояла, и благоухала своей свежестью и прелестью, которую мужчинам еще предстояло разглядеть, девушка, только вступавшая на скользкую дорожку дворцовых интриг; побед и поражений. Афина-Екатерина, почтительно вслушивавшаяся в слова короля, наконец-то очнувшегося от своих грез, поняла, что одна грозная соперница во дворце у нее уже есть.

Король, между тем, словно желал позлить свою герцогиню. А может, он действительно разглядел сейчас в скромном монастырском «воробушке» зачатки великой правительницы? Наконец, он перестал сыпать хвалебными словами, и милостивым кивком отпустил Екатерину – на встречу с женихом. Медичи перевела дух уже за дверью. Этот экзамен – один из главных в своей жизни – она успешно сдала. Радости ее не было предела – теперь уже точно никто не вернет ее в монастырь! Даже если она не понравится Генриху.

Через два часа ее, уже проведенную в крошечные (пока) апартаменты, и там переодетую в новенькое платье, приличествующее невесте принца, наконец, представили Генриху Орлеанскому. Тут ее ждал еще один удар. У принца тоже была фаворитка. Не менее блистательная, чем герцогиня Д, Этамп, она выглядела на добрый десяток старше. А принца, соответственно, лет на двадцать.

– Не пытайся прожечь во мне дырку взглядом, милашка, – вполне доброжелательно начала разговор эта женщина, словно читавшая мысли недавней монашенки, – я действительно старше Генриха на два десятка лет. Если тебе еще не успели доложить сплетницы, коих во дворце великое множество (Екатерина отчаянно замотала головой), то слушай: МОЙ Генрих, уезжая вместо отца в заложники, выбрал меня дамой своего сердца. Я ждала его десять лет, дождалась, и сейчас готова разделить его с тобой лишь только в том случае, если ты поклянешься любить его так же страстно, как я!

Генрих, не промолвивший рядом пока ни одного слова, осветился лицом; даже немного покраснел, как, кстати, и его невеста. А Афина в груди девушки воскликнула, заставив Екатерину залиться румянцем еще сильнее:

– Эй, красотка! Что-то с трудом верится в такую чистую любовь! Это парня с девкой ты можешь обмануть; но я-то вижу тебя насквозь. Юную плоть ты любишь, да его положение во дворце. Но я тебя, дорогуша, не порицаю… Сама была бы такой же. А может, еще и буду. Ты же, погляжу, свои обязанности мамочки-любовницы исполняешь весьма успешно. Вон как парень к тебе льнет. Всему уже его научила?.. А меня научишь?

«Меня» – это Екатерину; саму Афину учить было бесполезно – после «уроков» Лешки Сизоворонкина. Она много чего рассказала притихшей Медичи, постаравшись, чтобы та ни словом не выдала их общей тайны:

– Дорогая, давай попробуем новую позу?

– Какую?

– Курицу гриль…

– Это как?

– Я буду тебя переворачивать и жарить.

Несчастная невеста совсем склонилась перед принцем и его фавориткой – чтобы они не видели, как трудно ей сдерживать рвущийся наружу смех. Наконец, Генрих, взглядом посоветовавшись с «мамочкой», отпустил ее, вполне удовлетворенный знакомством.

Свадебный пир Екатерина запомнила плохо. Она вся горела – и лицом, и душой – вспоминая те бесстыдные слова, которыми буквально затопила ее сознание Афина. А рядом – с другой стороны от жениха – так же блудливо, по-свойски, подмигивала фаворитка, Диана де Пуатье. Потом она, к ужасу и стыду Екатерины, поддерживаемой единственно стальной волей богини-воительницы, вошла вместе с молодыми супругами в опочивальню. Афина была совсем не против такого интересного расклада в первую брачную ночь, но Екатерина… Девушка лишь глубоко вздохнула, и начала снимать свадебное платье – вслед за Дианой. Принца это действо весьма возбудило, хотя и не до такого состояния, как могла мечтать воительница.

– Впрочем, – вздохнула она, уже совсем обнаженная, – сравниться с Лешкой вряд ли кто сможет и в этом, и в любом другом мире. Что ж, на безрыбье и рак рыба…

После двух бокалов вина в рыбном ресторане девушка вдруг поняла, что хочет не только рыбку съесть…

Медичи выпила на пиру совсем немного. Но не привыкшему к вину телу хватило и этого. Она совсем не сопротивлялась; даже с какой-то радостью бросилась на ложе, подгоняемая Афиной – изнутри, и руками Дианы де Пуатье – снаружи. И первые в жизни ласки приняла именно от нее. Опытная фаворитка разогрела ее так умело и ненавязчиво, что девушка почти не заметила, как в ее объятиях вместо роскошного женского тела оказалось тоже расслабленное, и горячее, но – мужское! Она чуть вскрикнула, когда всю ее заполнил уже совсем раскаленный поток страсти, и тут же отвлеклась, забыла об этом, наверное, самом важном событии в своей девичьей жизни. Потому что Диана, так и не отпустившая ее ни рукой, ни ласковым взглядом, открыла чуть припухший от поцелуев ротик и произнесла удивительные слова, подарившие и Екатерине, и особенно Афине поистине небесное наслаждение:

– Да-а-а… А любовник-то из тебя никакой.

– И как это ты успела понять за пять секунд?

Генрих действительно размеренно сопел, отвалившись от двух разгоряченных женщин; Афина, прежде чем назвать свое исконное имя, залезла поглубже в память, поискала там анекдот, который мог сейчас стать ключом к двери, разделявшей двух богинь.

– А мальчик, с которыми ты встречалась, они кто по знаку Зодиака?

– Козерог, Телец, Овен… Блин – всю скотину собрала!

– Нет, мой «мальчик» не скотина, – машинально ответила Диана, поглаживая спящего принца по голове, – и рожки у него пока не выросли…

Она тут же спохватилась, подавшись к новоиспеченной французской принцессе и пышным телом, и потрясенным сознанием:

– Анекдот! Ты знаешь анекдоты?! Ты одна из наших?!!

– Афина, – представилась Медичи, только сейчас почувствовавшая, что в этом дворце она обрела настоящий дом, – а ты? Нет, не говори… сама угадаю.

Она вгляделась в лежащую рядом женщину, лицо которой осветила широкая счастливая улыбка, поправила прядку светлых волос, упавшую на глаз, а потом выпалила, без тени сомнения в голосе:

– Артемида… сестра!

Богини бросились друг другу в объятия, а потом… отметили это знаменательное событие, случающееся так редко в бесчисленных жизнях олимпийцев, расшевелив храпящего Генриха, и заставив сполна отдать супружеский долг – сразу обеим. И не только в эту ночь. Генрих, поначалу лишь радующийся такому счастью, однажды разразился – к изумлению Афины с Артемидой – анекдотом, который они уже читали прежде в Книге:

– Я самый счастливый человек на свете!

– Влюбился?

– Выспался!

Три года продолжалась спокойная жизнь; во дворце, в загородных резиденциях, на балах и охотах. Им хорошо было втроем. Екатерина быстро стала своей при дворе. Она была скромной, подчеркнуто внимательной к каждому слову и короля, и наследника престола. Разве что две придворные дамы – фаворитка короля Франциска, да супруга дофина, копили ярость в своих сердцах. Хотя – Афина была честна в своих мыслях – она ни словом, ни поступком не провоцировала этого. Наконец, в один из дней одна тысяча пятьсот тридцать шестого года эта ярость прорвалась трагедией. Королевский двор почти полным составом выехал на охоту. Афина с Артемидой, очень быстро натешив свою прежнюю страсть, вернулись с пернатой дичью на поляну, где расторопные слуги уже накрывали столы в большом королевском шатре. Здесь же были придворные дамы, которые не умели, или не хотели скакать, подобно амазонкам, наперегонки с мужчинами, и стрелять в беззащитных животных. Афина, присевшая у стола, так и не разглядела, чья рука в дамской перчатке кремового света, поставила перед ней высокий бокал с каким-то напитком. Пить действительно хотелось смертельно; любая другая женщина жадно схватила бы сосуд, и припала губами к его краю. Но Екатерина, как и подобало младшей невестке, поспешно вскочила, когда от входа в шатер раздался громкий и радостный голос дофина. Похваляясь своим охотничьим успехом, старший сын короля подошел к столу, окинул явно заинтересованным взглядом фигуру расцветшей жены младшего брата, и взял в руки бокал, к которому Афина так и не прикоснулась. Она стояла, скромно потупив голову, и не дернулась телом, когда за спиной раздалось чуть слышное женское «Ах!».

– Эх… душа болит!

– А ты ее лечишь?

– Когда лечу, болит печень…

Дофин допил не распробованный Екатериной напиток, перевернув бокал, показывая, что он пуст, и крякнул от наслаждения. Но подмигнуть еще раз невестке не успел. Он схватился руками за горло, и начал заваливаться назад – прямо на руки подскочившей дворни. Принца вынесли на улицу; на женские крики уже бежали – и охотники, и придворные дамы, теснящиеся у входа в шатер. Наконец, перед лежащим на траве принцем склонился королевский лекарь. Он долго мял грудь лежащего навзничь мужчины, принюхивался к его слабеющему дыханию; наконец, не поднимаясь, глухо буркнул:

– Принц скончался!

И почти тут же рядом с коня спрыгнул король Франциск. Он, несомненно, слышал слова лекаря. Но не бросился сразу к сыну; его глаза на помертвевшем лице прежде обвели вопрошающим, и даже обвиняющим взглядом, застывших рядом дам. Чуть дольше они остановились на Екатерине. Афина встретила его взгляд своим – открытым, и чуть вызывающим. Она словно говорила королю:

– Я готова последовать любому слову Вашего величества; готова на изгнание и даже смерть! Но – перед своим королем и перед богом (богами) клянусь – я невиновна!

И взгляд Франциска дрогнул, потеплел. Король даже чуть шевельнул губами, неслышно для всех остальных отвечая ей:

– Я тебе верю…

Теперь Генрих Орлеанский, супруг Екатерины, и возлюбленный двух самых прекрасных дам французского двора (включая саму Афину, конечно же) стал наследником престола. Скоро Медичи перестала обращать внимание на шепотки, что часто раздавались за ее спиной: «Отравительница!». Артемида, великая мастерица придворных интриг, провела собственное расследование. Сплетни быстро закончились – вместе с отъездом из дворца сразу нескольких дам. Теперь весь двор старался привлечь к себе внимание будущей королевы, понимая, кто будет править Францией, когда на трон взойдет Генрих.

– Мы! – смеялась Диана де Пуатье, оставаясь наедине с олимпийской сестрой, – конечно же, мы! Но для этого (она притворно нахмурилась) тебе нужно родить наследника.

Видит бог (боги) – Афина старалась! Но дело явно было не в ней. Ведь рядом с ней и Генрихом так же «старалась» Диана, уже имевшая двух детей от законного мужа, графа де Мальвре.

– Значит, – сделали резонный вывод две «заговорщицы», – во всем виноват Генрих. Будем искать замену.

Замена, между тем, нашлась сама. На очередном балу, где никто не мог затмить красотой и очарованием двух богинь, скромная, никогда прежде не отличавшаяся графиня, недавно принятая ко двору из провинции, явилась в роскошном собольем боа. Она на время даже отвлекла на себя внимание всех дам, отчего залилась краской смущения. Но совсем уже в панику ее вогнало предложение Екатерины и Дианы проследовать в их покои. Впрочем, в устах двух красавиц любое предложение было приказом; не последовать ему означало немедленное отлучение от двора. Девушка с заметно испуганным лицом последовала за богинями. Нетерпеливые руки более старшей Дианы сорвали с плеч провинциалки соболей. Принцессе даже показалось, что девушка вздохнула с облегчением, и даже чуть успокоилась.

Ах, это непередаваемое ощущение свободы – это когда ты целую неделю носил плавки, а потом надел семейные трусы.

Диана зарыла глаза, и гладила роскошный мех, что-то мурлыча под нос, а Екатерина невольно задумалась, пытаясь представить себе те самые семейные трусы. В их «семье» из трех человек эти интимные предметы туалета были у каждого свои. Она все-таки вообразила себе практически невообразимую конструкцию, из которой во все стороны торчат четыре стройные женские, и две волосатые мужские ноги; похихикала, и приступила к допросу. Провинциалка «раскололась» практически сразу. Рассказала и о русском купце, который открыл в Париже лавку с диковинными товарами, и о том, какие галантные манеры у этого сибирского мужика, и какой длинный и толстый у него…

– Ну, это мы и сами проверим, – прервала ее очнувшаяся, наконец, Артемида, – как его зовут?

Увы – графиня так и не смогла правильно донести до богинь труднопроизносимое русское имя. Зато показала слугам принцессы дорогу до лавки купца. И вот он уже стоит перед богинями, сидящими за столом, накрытым на троих (на всякий случай – русский же!). Стоит огромный, как медведь, и такой же наглый. Смотрит на двух венценосных особ так, словно они всю жизнь только и ждали, когда появится он – такой большой, сильный и неотразимый. Хотя красоту богинь тоже не отрицает – вон как жадно языком облизал губу, вызывающе торчащую над бородой.

– Маша, ну ты и дура!

– Зато красивая.

– Кто тебе такое сказал?

– Ты!…

– И ты поверила?!

– Конечно!

– Ну и дура!

– Зато красивая!

Купец, наконец, вспомнил (а может, просто догадался) о правилах хорошего тона. Он неуклюже поклонился и прогудел на вполне приличном французском языке, хитро усмехнувшись:

– Купец я русский, Калашниковым обзываюсь.

– Тимофей? – неожиданно для него, да и для себя тоже, спросила вдруг Афина.

– Почему Тимофей? – изумился купец, – Варфоломей я.

Тут разговор взяла в свои руки более практичная Артемида, Она забросала здоровяка вопросами – о далекой и дремучей России; о дороге по засыпанной снегом Сибири; конечно же, о медведях. Наконец, перешла к главному – к товарам, которые русский мог предложить сиятельным дамам. И опять Афина, вспомнив целую главу из Книги, вставила свой вопрос; очень неожиданный:

– А автоматами торгуешь?

Русский словно не удивился, ответил практически сразу:

– Я сам как автомат – целую ночь строчить могу, без остановки.

– Ну, это мы еще проверим, – переглянулись богини, уверенные уже в том, что перед ними стоит свой, олимпиец.

Но хитрющая Артемида устроила ему еще один экзамен, пригласив к столу фразой, известной всем, кто в своей жизни сподобился пролистать Книгу:

– Ты сухое будешь?

Купец ответил ожидаемо, и, главное, правильно:

– Насыпай, красноречивая…

А потом Геракл – это был именно он – уселся за стол, обнял длинными и крепкими руками сразу двух богинь, и добавил, вздохнув чуть сокрушенно:

– Лучше бы, конечно, водочки…

Впрочем, и сухое бургундское вино урожая десятилетней давности сподобило его на подвиги этой ночью. Артемида с Афиной наконец-то поняли, что такое автомат. Афина под утро так и сказала, едва охватив ладошками так полюбившееся им раскаленное «дуло»:

– Страшная штука, этот автомат Калашникова!

– И вкусная! – Артемида оторвала от «автомата» ручки принцессы, чтобы приникнуть к ним губами…

Калашников-Геракл уехал на родину, как ни уговаривали его богини остаться в Париже.

– Нет, – заявил Геракл, – я и купцом-то заделался потому, что не могу сидеть на одном месте.

– Может, ты и подвиги свои прежние свершал по этой причине? – спросила Афина, разглаживая вспотевшую поросль на его могучей груди.

– Что значит «может»? – засмеялся Калашников, – только по этой причине и странствовал по свету. Люблю, знаете ли, погулять, подраться, и пое…

– Что-что ты любишь? – уселась на него верхом Артемида, – давай, показывай!

Варфоломей показал, и Диане, и Екатерине; да не один раз.

А через девять месяцев принцесса родила сына, будущего наследника французского престола Франциска. Дед, французский король, в честь которого назвали мальчика, был на седьмом небе от счастья. Он не слушал ядовитые слова, что целыми литрами лила в его уши герцогиня д, Этамп. Король называл, и, главное, считал Екатерину своей любимой невесткой; советовался с ней чаще, чем с сыном. В принцессе действительно пробудился изворотливый ум семейства Медичи; вместе с опытом тысячелетней богини и советами мудрой Дианы-Артемиды это составило такую гремучую смесь, что совсем скоро изумленная Европа поняла – в Париже появилась еще одна великая правительница. И это несмотря на то, что за двенадцать лет у Екатерины Медичи родилось девять детей; именно столько раз столицу Франции «осчастливил» своим приездом русский купец Калашников. Он мог гордиться – его сын в шестилетнем возрасте стал наследником престола. Король Франциск Первый умер, окруженный любовью двора, прежде всего невестки Екатерины. Он один из немногих так и не поверил, что Медичи повинна в смерти его старшего сына. А злые сплетни после того, как Генрих с Екатериной взошли на королевский трон, почти совсем сошли на нет – до того рокового дня, когда король, десять лет правивший Францией вместе с двумя богинями, решил, что ему не хватает острых ощущений.

– Это с нами-то? – переглянулись усмехнувшиеся богини.

Приходит мужик к психологу и говорит:

– Все у меня в жизни хорошо, но не хватает острых ощущений. Как бы мне их получить, и побольше? Все я уже перепробовал: и с парашютом прыгал, и с аквалангом нырял, и много чего еще. Хочется чего-то нового.

Психолог говорит: – Заведите себе любовницу.

– У меня их три, – отвечает мужик, – не помогает.

– Тогда расскажите о них вашей жене.

Король Генрих не стал изобретать парашюта с аквалангом; не сказал ничего и богиням. Он просто объявил очередной рыцарский турнир. И сам решил «тряхнуть стариной»; принял в нем участие. Как утверждали придворные сплетники до последних дней Екатерины, и еще долго после ее правления, именно Екатерина силой своего колдовского дара направила копье графа де Монтгомери, осколок которого пронзил глаз короля. Вдовствующая королева, а с ней и Артемида, которая, несмотря на свои шестьдесят лет, до сих пор радовала взгляд своими аппетитными формами, и неувядающим лицом, одели траурные одежды. Потом понеслось – и смерти, и ужасающие всех слухи. Поочередно, за несколько лет умерли дети Екатерины – французские короли Франциск Второй и Карл Девятый. Даже смерть Дианы, пережившей своего венценосного любовника на три года, приписали ей. Двор ужасался, и преданно служил Черной королеве. И лишь один человек теперь мог сделать ее счастливой; и делал, когда приезжал из своей ужасной Сибири в Париж. Геракл, несмотря на годы, что провел в обличье русского купца, был по-прежнему крепок и полон сил. В том числе и любовных. Он не мог не приехать на свадьбу их с Екатериной дочери.

– Еще один Генрих, – проворчал он, проводя рукой по нежной спине королевы.

– Да, – промурлыкала она, – Наваррский. Очень хорошая партия для девочки…

– А как тебе вот такая партия? – Варфоломей рывком перевернул женское тело, и навалился на него, вызвав крик, изумленный от его неутомимости и счастливый от предвкушения блаженства.

Королева не хотела отпускать Калашникова; терзаемая смутными предчувствиями, она просила его остаться во дворце. Но Геракл, одеваясь и играя могучими мускулами, лишь засмеялся:

– Кто осмелится причинить вред человеку, которого любит сама королева?

– Любит… или любила, – прошептала Екатерина, вздрогнув, когда дверь негромко хлопнула за купцом.

Ее тревога была вполне объяснимой. В Париж на свадьбу съехалось множество гугенотов во главе с их лидером, адмиралом Колиньи. Она зажмурила глаза; но так картинка в ее голове стала только отчетливей: вот к Варфоломею подступает озлобленная толпа, и ее яростный лидер, брызгающий слюнями, спрашивает румяного здоровяка в необычной одежде:

– Ты кто – католик? Гугенот?

Вопрос «или» сейчас в Париже не стоял. Столица просвещенной Франции разделилась на два враждебных лагеря, и невозможно было представить себе, что кто-то скажет сейчас: «А я ни тот, и не другой. Я сам по себе!», или – хуже того: «Я – православный!».

Немного женской логики:

– Блин, что им сказать?

– Правду!

– Какую?!

– Ну не знаю… придумай что-нибудь…

Екатерина не только явственно представляла себе картину этого противостояния; она словно услышала, как ответил Калашников – емко, забористо… в-общем, по-русски.

Именно так Варфоломей Калашников и ответил толпе, что попала на его, и на свое несчастье навстречу полубогу. Екатерина, уже одетая в строгое черное платье, совсем не удивилась, когда в зал, где она слушала министров двора, без разрешения вбежал особо доверенный слуга и рухнул на колено перед королевой.

– Кто?! – спросила она, уже зная ответ.

– Русский купец, – убитым голосом ответил слуга.

Екатерина не стала спрашивать, что случилось с ее милым другом; ответ ясно читался на лице слуги.

– Кто?!! – спросила она совсем о другом; старый прислужник понял ее и на этот раз.

– Гугеноты, – дрогнул его голос, – купец прихватил с собой к Всевышнему полтора десятка ублюдков, но…

Королева уже не слушала его. Она нашла взглядом министра, который ратовал за самые жесткие меры к еретикам, медленно кивнула, давая ему разрешение на резню.

– Устройте им черную ночь, – бросила она в спины толкающихся у дверей министров; и, уже много тише, – Варфоломеевскую ночь…

Лишь через много лет, в самом начале нового одна тысяча пятьсот восемьдесят девятого года, ее сын, король Генрих третий, спросил у матери, уже прикованной к постели:

– Ваше Величество, матушка… не мучают ли вас терзания после ТОЙ ночи.

Афина, по-прежнему прекрасная в свои семьдесят лет, прошептала, глядя куда-то мимо него:

– Нет, сын мой! Что значит одна ночь, даже такая кровавая, рядом с вечностью? И… женщина только тогда может считаться великой, если она в состоянии отомстить за своего мужчину. И наоборот, конечно. На прощание, сын мой, – она чуть заметно шевельнула рукой, останавливая его порыв, – выслушай один совет из Книги, которую пока не написали: