Текст книги "Анекдоты для богов Олимпа. Оглядитесь – боги среди нас!"

– Да он, наверное, просто не успевает раскрыться, – ляпнул, не подумав, Гермес.

А Аполлон замер, пораженный такой случайной догадкой.

– Гермес, брат мой, – завел он сладкую речь, – сдается мне, что мы крепко сдружимся; что мы будем вместе читать эту великую книгу (он погладил потрепанную кожаную обложку), и раскрывать глубокий смысл, что таится на каждой ее странице. Так ведь?!

– Так, – не моргнув глазом, обманул его покровитель воров.

Гермес знал, что не сможет тут задержаться надолго; что беспокойный нрав и томление потащат его прочь из этого дома, несмотря на то, что здесь останутся две родственные души. А вслед за ним благословенную Флоренцию покинут и волшебные артефакты.

– Но как! – схожая мысль промелькнула и у более сообразительной Деметры, – как тебе удалось сохранить Книгу и волшебный стакан из сервиза брата моего, Зевса?

– Не брата, а отца твоего, Кроноса, – ухмыльнулся Гермес, – я умыкнул его еще до того, как мы стали собираться в олимпийской трапезной. А Книга… ее успел в последний момент. С тех пор и хожу с этим мешком, ношу тяжести из года в год, из страны в страну.

– А?…

– Если ты, несравненная Деметра, имеешь в виду, почему они не теряются при реинкарнации, то здесь еще проще – с тех пор, как мы оказались в тварном мире, я ни разу не умирал.

– Но как! – воскликнули пораженные бог и богиня.

– Вот так! – Гермес выхватил из руки потерявшего бдительность Аполлона стакан и прильнул губами к нему, сделав внушительный глоток; привычное тепло разлилось по членам, неся крохи бессмертия каждой смертной клетке, – попробуй и оцени, тетушка!

«Тетушка» Деметра, сестра его отца Зевса, сейчас внешне годящаяся ему в дочери, послушно приникла ртом к артефакту. С каждым глотком ее щечки алели все ярче, а в глазах разгорался огонь, направленный сразу на двух мужчин-богов. Увы, так же горячо ответил ей взглядом лишь бог-торговец. Аполлон же подтвердил не самую лестную характеристику, которой обзавелся еще на Олимпе. Он сейчас разочарованно глядел на Деметру, на то, как из ее глаз медленно, но неотвратимо исчезает то самое чудо. Его взгляд стал каким-то беспомощным, почти детским – словно у него отобрали любимую игрушку. Но Чезаре не успел пожалеть великого художника; взгляд у того вернул себе твердость и уверенность; более того, стал каким-то хитрым, почти таким же, как у самого Гермеса. Последний, по совместительству наделявший покровительством еще и мудрецов, легко разгадал его нехитрый замысел, имевшей целью коварно обмануть Деметру.

После тридцати лет у женщин слабеют мышцы ушей. Именно поэтому лапша на них перестает держаться…

С виду Деметре было никак не больше восемнадцати лет.

– Ничего, – явно думал сейчас Аполлон, – как только ты снова станешь несчастной бродяжкой, вселенская тоска и ожидание лучшей судьбы вернется в твои глаза. Вот тогда я и возьмусь за кисть…

Вслух же Солнцеликий воскликнул:

– Да ты, Гермес, у нас, оказывается, старичок. Столько лет бродишь по свету, посыпаешь песком скользкие дорожки.

Чезаре про песок отлично понял; вспомнил парочку анекдотов на эту тему. А Аполлон открыл Книгу и напомнил еще один:

Пожилой человек на приеме у врача:

– Доктор, в последнее время у меня ничего не болит.

– Плохо, голубчик. В вашем возрасте всегда что-то должно болеть.

– Что же мне делать, доктор?

– Выпейте водки, выкурите сигарету, в конце концов, съешьте что-нибудь соленое или жирное. Глядишь, все вернется в нормальное состояние.

– Спасибо, доктор, вы мне дали надежду.

– А поскольку я лучший доктор современности, – продолжил он, захлопнув Книгу, – а ты самый пожилой пациент во вселенной, то…

– То командуй накрывать на стол лекарства, – подхватил Гермес, – соленые и жирные! И про водку не забудь…

Долгий, обильный пир продолжался остаток ночи, и почти весь следующий день. К вечеру Леонардо да Винчи отправился к своему благодетелю в этом мире – к тезке Гермеса, Чезаре Борджиа. Чезаре-Гермес был наслышан об этом человеке, о его жестокости и коварности. А еще – о том, как виртуозно тот поставил себе на службу науку о ядах. И в этом, не сомневался теперь бог-торговец, ему успешно помогал Солнцеликий. Гермес не осуждал Леонардо. С высоты олимпийского прошлого все эти игры в заговоры, перевороты, революции казались мелкими и преходящими. Тем более, что рядом изнывала от желания богиня. Сейчас Деметра, чуть пьяная и от водки, и от мальвазии, а главное – от крепкого мужского духа, который исторгал из себя Чезаре – готова была наброситься на него. А Гермес не возражал. Он сам первым вскочил на ноги и подхватил на руки ее податливое, готовое на все тело.

До опочивальни, которую отвел для него любезный хозяин, он едва добежал, переполненный мальвазией, а значит, страстью. А там буквально швырнул богиню на ложе, ухитрившись при этом лишить ее остатков одеяния. И прыгнул следом, словно пылкий юноша. Впрочем, он и был юношей – все эти бесчисленные годы. Иначе давно бы уже смирился с безжалостной поступью времени, и сдох где-нибудь под забором, как бездомная собака. У него, у человека и бога, которого уже назвали Вечным Жидом, не было дома в привычном понимании этого слова. Его домом был целый мир, и только за это, за великую возможность встречать рассветы каждый раз в новом месте, он был благодарен Алексею. Ну, и за Книгу, конечно.

Но сейчас он практически сразу забыл и о Сизоворонкине, и о Книге; о зловещем флорентийском властителе и его придворном боге-гении. Для Гермеса самым важным было женское тело, нежно тающее в его руках. Оно действительно словно таяло, исчезало из тварного мира, чтобы, наконец, совсем раствориться в нем, взорвать мир неистовым общим стоном двух олимпийских богов. Но была в этом чуде слияния двух начал – женского и мужского – какая-то горчинка. Уже нежно лаская перышком, неведомо откуда взявшимся в ладони, животик спящей Деметры, Гермес, наконец, понял, что означает эта сосущая под ложечкой горечь. Он понял, что скоро уйдет из этого дома, этого города и этой страны. Быть может, никогда больше не увидит ни Лизы, ни Леонардо. И унесет с собой артефакты. А в глаза Лизы-Деметры вернется неизбывная боль и тоска; по вот этой ночи, в том числе.

– Но не завтра же, – схватился он за эту мысль, как тонущий за соломинку, – и потом… Книга «уйдет» со мной, но анекдоты-то из нее останутся. Например, такой:

Объяснительная: «Опоздала на работу, потому что утром перелазила через мужа и немного задержалась…

Деметра открыла глаза и в томлении потянулась. Потом нащупала валявшийся рядом стакан и отхлебнула из него.

– Кажется, я немного тут задержусь, – подумал Гермес, принимая ее в объятия, – а может, не на немного…

Во Флоренции Гермес, уже поменявший имя, был проездом, когда ни великого Леонардо, ни Лизы-Деметры не могло уже быть в живых.

– Столько не живут, – усмехнулся он, вспомнив подходящий случаю анекдот.

Но память о великом ученом и художнике жила в городе. Были живы его ученики, а главное – его творенья. Гермес остановился перед маленьким холстом, и замер, пораженный до глубины души.

– Лиза, – непроизвольно прошептали его губы.

Кто-то за спиной строго поправил, – Мона Лиза… иначе – Джоконда. Величайшее творение великого Леонардо. Пройдут века, а загадку улыбки этой женщины, музы несравненного мастера, люди будут тщетно разгадывать. Потому что тот человек, которому улыбалась Джоконда, унес разгадку на этот вопрос в могилу.

– А вот тут ты ошибаешься, незнакомец, – не стал поворачиваться к нему Гермес, – я еще жив! И я знаю, что вопрошают глаза моей Лизы-Деметры. Нет! Они не спрашивают, они утверждают: «Мы ведь еще встретимся, мой любимый бог?!». И я сейчас готов прорицать, как все Мойры, вместе взятые: «Конечно, встретимся, моя богиня!».

Эпизод третий: Чертов мост

Если они помещаются в ладошку – это грудь. Если они помещаются в две ладошки – это титьки! Если они НЕ помещаются в две ладошки – это счастье!!!

Франц такого счастья наелся досыта. Он остановился ненадолго, чтобы перевести дух и оценить свои шансы оторваться от погони. Идти пешком ему было не привыкать. Правда, обычно он передвигался по сухим дорогам благословенного юга; холод он не любил, а снег откровенно ненавидел. А здесь – куда не глянь, всюду лишь горы, безмолвно стонущие под неимоверной тяжестью снегов. Такой легкий и пушистый, когда он падает снежинками тебе на голову, и ты со смехом пытаешься поймать их языком, здесь он сложился в тяжелое покрывало полуметровой толщины, выглядевшее панцырем, который сковав вокруг все живое. Только он – вечный странник Гермес в личине бесшабашного авантюриста Франца Генуа – нарушал сейчас естественную торжественность заснеженных Альп.

А как все хорошо начиналось! Гермес бросил тропический остров, туземцев, которые боготворили его, и все дела (какие дела на райском острове?) и помчался в Европу, в самый центр назревающего мирового конфликта с единственной надеждой – отыскать здесь кого-нибудь из олимпийских богов. Потому что чувствовал одним местом, не самым жестким в его тысячелетнем теле, что без его сородичей такая веселая заварушка обойтись не могла. Вариантов было немного – Франция, где властвовали Наполеон с Жозефиной, первые кандидаты на звание богов, или Россия, в которой личностей, обладавших всеми качествами обитателей Олимпа, было даже больше…

Бог-торговец выбрал компромисс. Он направил свои стопы, которые когда-то носили крылатые сандалии, в ту точку Европы, где две эти силы должны были схлестнуться в первой, оценочной битве. В небольшой швейцарский городок у подножия Альп Франц Генуа, маркиз, по легенде обладатель нешуточного состояния, прибыл, не имея определенного плана действий. Это был просто очередной пункт его бесконечного пути. Конечно, он не мог пропустить бал, который давал бургомистр в честь прибытия в город полка славной французской армии. Залы ратуши, в которой и проходило довольно скучное торжество, были на три четверти заполнены молодцами в воинских мундирах. Естественно, что городских красавиц на всех не хватало. Девушки, женщины и пожилые матроны млели и напропалую кокетничали; все, кроме совсем уж дряхлых старушек и Эммы – супруги бургомистра и главной красавицы не только этого микроскопического городка, но и всей округи. Вот здесь он и вспомнил анекдот про ладони и счастье; даже непроизвольно сжал собственные ладони, ощутив вдруг в них тепло и нежность женской плоти. Гермес в первое мгновенье даже решил, что видит перед собой одну из богинь, скорее всего Афродиту. Увы, женщина, вполне способная поспорить за звание мисс Европы с богиней Любви и Красоты, отреагировала на анекдот Франца лишь милой недоуменной улыбкой.

– Ой, какая вы прелесть, – сказал он.

– Ага, не местный! – подумала она.

Разочарованного бога оттер крепким плечом гвардейский полковник, командир полка, чувствовавший себя здесь хозяином. Он еще и на башмак Гермесу наступил, забыв при этом извиниться. Башмаки, кстати, неутомимый путешественник, в далеком прошлом покровитель всех путников, подбирал особо тщательно. Поэтому сейчас никакой боли в ступне не почувствовал. Чего не смог бы сказать полковник, если бы Франц не сдержал своего первого порыва и пнул напыщенного вояку в обтянутый белоснежными лосинами зад. Всем хороши были башмаки; в его остановленном порыве – в первую очередь, окованными железом носами. Гермес сдержал себя, решил отомстить обидчику так, чтобы уязвить того в самое сердце.

Вот вы говорите, что зло не нужно помнить… Ага, как же, человек старался, а я забуду?!

– Это, – ехидно хохотнул он внутри себя, – гораздо более важный орган, чем задница. Друг мой и родственник Аполлон, он же великий врачеватель и резатель трупов Леонардо подтвердил бы сию истину, не моргнув глазом.

Франц начал планомерную осаду красавицы. Скоро о бургомистре и об истинной причине торжества все забыли. Теперь это был театр захватывающей комедии, которая, чего пока никто не знал, скоро должна была перерасти в драму. Франц Генуа блистал красноречием (тоже подконтрольным Гермесу), пускал в соперника словесные шпильки – внешне безобидные, а на самом деле настолько острые, что их могли распознать только люди, обладавшие хотя бы средним уровнем ума и не слишком толстым чувством юмора. Он сыпал анекдотами из последнего раздела Книги, сам иногда заливаясь краской до корней волос. И не только на голове, как он сам предполагал. А потом Франц неожиданно оказался наедине с объектом своих притязаний. Эмма раскраснелась, она явно перебрала со спиртным. И сейчас в ее прелестной ручке едва держался высокий фужер. Пустой, кстати. И Гермес рискнул; обернувшись по сторонам, он достал из потайного кармана каменный стакан, и щедро плеснул из него, наполняя фужер мальвазией доверху.

– Что это? – несколько протрезвела супруга бургомистра.

– Мальвазия, – совершенно честно ответил Франц, – напиток олимпийских богов.

– Правда?! – женщина заглянула в бокал и храбро отхлебнула из него.

А потом мечтательно закрыла глаза. Гермес знал, какими волшебными картинками сейчас грезит красавица. Вопрос был в том – был ли он, бог и путешественник, героем этого разнузданного действа. Его губы, ставшими сухими, требующими, чтобы их тоже смочили волшебным напитком, прошептали сами:

Когда на улице процветает разврат, крайне важно знать, где находится эта улица!

– Пойдем, – распахнула глаза красавица, – пойдем, я покажу тебе эту улицу!

Она потащила совсем не упирающегося Франца за собой с такой неожиданной силой, что ничто и никто не мог остановить эту пару. Разве что сам бургомистр, или тот самый полковник, затерявшийся на беду (или на свое счастье) меж колонн, подпиравших потолок в главной зале ратуши. А Эмма притащила бога в святая святых – в кабинет бургомистра, от которого у нее неведомым образом оказался ключ. Этот очень важный инструмент человеческого бытия два раза громко щелкнул, отрезая кабинет от остального мира, и красотка повернулась к Францу. Она облизала пересохшие от возбуждения губы, явно намекая еще на одну порцию мальвазии. Гермесу не было жаль напитка богов; граненый стакан в его руках никогда не показывал дна. Но сейчас у него было нечто лучшее. Сухие губы Эммы, в нетерпении молящие о чем-то, замкнули влажные от той же мальвазии уста бога. А сильные руки подхватили женщину и… они готовы были опустить ее на огромный кожаный диван, и сделали бы это, если бы швейцарская красавица была одета так же, как его подданные на тропическом островке. Здесь же…

Здесь же даже бог не решился встрять в процесс разоблачения по-европейски. Ворох одежды, которую Эмма буквально срывала с себя, рос с угрожающей быстротой. Так, что Гермес успел вспомнить лишь очень короткий анекдот:

Женщины очень хитры: чтобы не терять носки, они привязали их к трусикам и назвали эту конструкцию колготками…

Еще пара мгновений, и Гермес произвел бы переворот в женской моде. Увы – он не успел представить зримо неведомые колготки; Эмма как раз грациозно стянула последний бастион женской крепости – длинные, до колен, трусы, украшенные какими-то бантиками, рюшами, еще чем-то невообразимым, и бог забыл обо всем, кроме своей богини. Сейчас такой была красавица-швейцарка. Он охнул, и наконец-то опустил податливое женское тело надиван. А потом растворился в ней, и забыл обо всем. Даже отмахнулся рукой, как от надоедливого комара, когда двери в кабинет внезапно распахнулись, и широкий двустворчатый проем заполнили лица с орущими что-то беззвучно ртами.

Франц наконец выплыл из сладостного дурмана, и сосредоточил свой взгляд прежде всего на багровой физиономии полковника. Тот, казалось, был уязвлен сильнее супруга прекрасной швейцарки, сейчас разевавшего рот рядом с красавцем-французом. Совершенно непроизвольно Гермес, ничуть не смутившийся целой толпы зрителей их совсем не целомудренного «спектакля», подмигнул ему: «Что, брат, проиграл?». И это прорвало плотину гнева полковника, заставило его шагнуть вперед и замахнуться рукой – открытой, готовой обрушиться на наглеца позорной оплеухой, а не настоящим мужским ударом.

Сам Гермес в такое благородство перестал играть, когда и Франции, и Швейцарии еще не было в помине; только по необходимости он мог изобразить хорошие манеры, или куртуазность. Жизнь научила его отвечать ударом на удар; причем самому желательно этого удара избежать. Вот и сейчас он ловко перекатился с дивана на пол, уже в полуприседе уклонился от вальяжной затрещины и ударил в подтянутый живот противника – коротко и резко. Полковник подавился какой-то фразой, явно бранной; захрипел и отвесил гостю швейцарского бургомистра невольный поклон, подставляя красную от прихлынувшей крови шею. На нее и обрушился второй, последний удар бога. Француз беспамятной куклой свалился прямо под ноги хозяина кабинета, до того прятавшегося за его широкой спиной. Бургомистр – человек низкий и необъятный в талии, оказался на удивление храбрым человеком. Он не отпрыгнул назад, не бросился вон из собственной служебной вотчины, как все остальные зрители, а перешагнул через хрипевшего на полу полковника и протянул вперед короткий толстый перст, явно собираясь продолжить обличительную речь француза.

– Имеет право, – с невольным уважением подумал Франц, опуская готовую разить руку.

Увы, бургомистр такого миролюбия бога не оценил; он вообще решил не одарять незваного гостя ничем, кроме презрительного игнорирования. Свой гнев он попытался выплеснуть на Эмму.

– Опять! – возвысил он голос на супругу, потрясая теперь над головой обеими руками, словно пытаясь оценить, насколько выросли у него рога, – опять ты, блудница…

– Хрясь! – Гермес отчетливо услышал, как что-то лопнуло в месте, куда выросшая рядом Эмма приложилось голой, но такой безжалостной ножкой.

Муж назвал жену курицей. Она не стала огорчаться, просто снесла ему два яйца – с разбегу.

А потом подхватила с полу какое-то одеяние, оказавшееся бальным платьем; на ходу ловко скользнула в него (фантастически быстро – не так, как раздевалась) и с гордо поднятой головой удалилась, заставив толпу в дверях шарахнуться в стороны. Эмма еще и подмигнуть успела, на мгновенье повернув прелестное личико к нему. Гермес понял, что божественной Эмме ничего не грозит; что это бургомистр совсем скоро будет ползать на коленях, умоляя о прощении, и что своим кивком она не только прощается с ним, но и предлагает принять меры к собственному спасению. Бургомистр шустро скакнул за ней, и громко хлопнул дверьми.

Гермес задумчиво посмотрел на возникшую опять деревянную преграду.

– Здесь мне прохода нет, – понял он, – даже если я переоденусь в мундир французского полковника.

Он едва не засмеялся – представил себе, как выходит из кабинета прямо так, голышом, единственно с вещмешком за плечами. Потом Франц метнулся к окну, за которым его взгляду предстала непроглядная темень, в которой едва можно было разглядеть стену – на вид совершенно гладкую.

– В десяток человеческих ростов, – оценил расстояние до земли Гермес, – вряд ли кто из местных ловкачей согласился бы спуститься по ней.

У самого Франца Генуа другого выхода не было. Нет, был – сдаться на милость полковника, который уже начал подавать признаки жизни. Но на это хитромудрый Гермес пойти не мог; не потому, что не надеялся ускользнуть из рук французских вояк. Просто он не мог заставить себя посмотреть в глаза Эммы – в тот момент, когда его с позором будут вести конвоиры. Но главным было другое – в своих странствиях он немало лет провел в горах, в местах, где сама жизнь заставила его буквально породниться с кручами; научиться лихо скользить по отвесным скалам, совершенно не боясь сорваться. Для него эта «вершина» была легкой прогулкой – гораздо проще той задачи, что пришлось решить, споро одеваясь перед побегом. Дело в том, что свою сложную одежку швейцарского дворянина он приобрел только сегодняшним утром, и сейчас, растерянно перебирая в руках детали гардеробов – своего и Эммы – порой не решался примерить их на себя.

Жена жалуется подруге:

– Нашла под диваном чужие стринги и лифчик. Теперь мучаюсь, чьи же они?

Подруга в ответ:

– Главное, чтоб не мужа!

Наконец, покровитель путников был готов покинуть гостеприимную ратушу. Это было его обычным состоянием, и он запрыгнул на широкий подоконник, предварительно сыграв с полковником еще одну, как он надеялся, последнюю шутку. Все, что скорая на сборы Эмма оставила на полу, теперь было аккуратно нацеплено поверх полковничьего мундира. Гермес еще и пробормотал вполголоса:

– Вот это тебе бюстгальтер, а это… стринги.

Неведомым словом он обозвал роскошные панталоны швейцарской богини, водруженные на голову француза. Франц прихлопнул по этому неотразимому головному убору кулаком, снова отправляя полковника, зашевелившегося и открывшего мутные глаза, в беспамятство.

Спуск вниз оказался стремительным и удачным. Удачным – еще и в том смысле, что Гермес едва не оказался в седле коня, ждущего кого-то в компании еще нескольких четвероногих помощников человека. Скорее всего это были лошади французов, потому что к седлам был приторочены какие-то тюки, явно походные. Гермес теперь был опытным наездником; о том, как он путешествовал по Амазонии в кампании шестерки знойный всадниц, сам вспоминал со смехом и неизбывной теплотой. Теперь же его совсем ненадолго задержал единственный вопрос – удирать ли на одной лошади, или прихватить с собой всех, за компанию. Это не было жадностью; несмотря на легендарное имя – Вечный Жид – и прежнюю ипостась бога, покровителя воров, Гермес давно изжил в душе стяжательство. Он легко наживал баснословные сокровища; еще легче расставался с ними, считая истинным богатством лишь волшебный стакан и Книгу. Так что уже за городом, разобрав поклажу шести прихваченных за длинные поводья лошадей, и прихватив лишь самое необходимое, он оставил себе самого сильного, на взгляд опытного лошадника, коня, и помчал его в горы.

Через два дня скакуна, которого он с ехидной усмешкой назвал Зевсом, пришлось оставить – дальше, на непролазные кручи, несчастное животное просто не могло идти. Здесь Франц Генуа надеялся оторваться от преследователей. Увы – ярости у полковника было явно больше, чем благоразумия. Острые глаза бога подсказали, что важный чин французской армии лично возглавил преследование. Беглец пока держал дистанцию; больше того – мог ее увеличить, но пока не спешил; фора в половину суток его вполне устраивала. Он даже иногда специально останавливался на стремящихся к небу пиках, чтобы французы могли хорошо разглядеть его. Зачем он дразнил противника? Почему вообще посчитал французом противником, даже врагом? И что гнало его вперед, в горы, хотя он вполне мог закружить преследователей, выйти им в спину и спокойно удрать, раствориться в той части Европы, где всегда тепло, и где тоже можно было надеяться на удачу – на встречу с олимпийским богом.

Лето. Пляж. Лучи солнца падают на грудь, грудь на живот, живот на колени…

– А лучше с богиней, – улыбнулся Гермес потрескавшимися на морозе губами, – пусть даже с отвисшей на живот грудью.

Здесь, на постоянном ветру, не помогали ни гусиный жир, обнаруженный им в переметных сумах запасливых французов, ни даже мальвазия из бокала, к которому он прикладывался все чаще и чаще. Мальвазия, впрочем, грела неплохо. Ей в этом помогала зимняя одежда французских офицеров. Один комплект удачно скрывал собственный наряд Франца Бенуа. На втором он сейчас сидел, оценивая в сгущающейся тьме расстояние до костра, разложенного преследователями, и приглядываясь к тонкой струйке дыма, который нехотя понимался над длинным бревенчатым зданием, и истаивал в чистом горном воздухе. Бросаться к теплу сразу, без разведки, Гермес не спешил; как бы не стремилось к этому уставшее тело.

Кто сейчас расслаблялся, а может, настороженно ждал врага в теплой избе? Французы? Русские? Или другие, пока неведомые участники конфликта народов? Франц уже привык считать французов противником, но сейчас был бы рад, если бы в здании оказался именно французский гарнизон. Тогда ему не пришлось бы разоблачаться прямо здесь, под жуткими порывами морозного ветра; он предстал бы перед мнимыми соратниками офицером достаточно высокого ранга. О том, как объяснять наличие штатского платья под военным, он уже придумал

Наконец, дверь громко скрипнула. Вместе с человеком, шагнувшим на улицу, вырвался неяркие лучи какого-то источника света. Они осветили фигуру солдата французской армии, который с ворчанием скрылся в соседнем здании. Когда он с охапкой дров в руках вернулся, Франц уже держал перед ним открытую дверь. Совсем недалеко топтался часовой, закутанный в шубу выше головы; скользнувшего бесшумной тенью бога он даже не заметил. А внутри здания, имевшего одну общую большую комнату, в которой сейчас собрались, наверное, все бойцы гарнизона, и несколько каморок поменьше, было тепло, как в бане. Гермес за века скитаний ни разу не попал в Россию, на родину Сизоворонкина. Но про русскую баню был наслышан; точнее, начитан – в Книге этой занимательной теме был посвящен целый раздел. Про пар, про голых девок с вениками в руках, про божественные запахи…

Запах в это казарме бивал с ног. Гермес едва не вывалиля обратно на улицу, струдом вспомнив подходящий анекдот:

Судя по запаху в подземных переходах, люди очень боятся там ходить.

В этом жилище тоже обитал запах страха. Он перебивал смрад десятков немытых мужских тел, сохнувших овчин, и еще чего-то кислого.

– Вина! – догадался Гермес, – да они же все пьяны – от этого самого ужаса! Чего же они боятся? Русских?

Последнюю фразу Франц Генуа произнес вполголоса, и она была услышана. Бравый, хорошо подвыпивший капитан уставился на него мутным взглядом, и качнулся, готовый упасть на грудь бога. Гермес успел выставить вперед руку; так первая беседа, а точнее допрос, и начался.

– Ага, – вскричал капитан, – наконец-то. Переводчик?

Франц на всякий случай кивнул.

– А где остальные? Привезли?

В его глазах плескалась такая выстраданная надежда, что Гермес не отважился разрушить ее, кивнул еще раз. Но уточнил:

– Я раньше других; остальные будут к утру… с грузом.

Надежда во взгляде ставшего тут же несчастным офицера готова была умереть, но Франц, правильно угадавший причину вселенской грусти офицера, похлопал себя свободной рукой по груди и подмигнул:

– А у меня есть с собой!

Мгновенно оживившийся капитан, назвавшийся Людвигом, потащил Гермеса в одну из каморок, где и уставился на него с вожделением. Оказавшийся на столе вещмешок француз был готов вырвать из рук бога; а на стакан, пока еще пустой, посмотрел недоумением, даже обидой. Но Гермес уже подвинул к себе бокал толстого стекла, «грустивший» до того в одиночестве на столе. На дне застыла какая-то масса густого красного оттенка; скорее всего высохшие остатки вина.

– Да хоть крови Предвечного монстра, – усмехнулся Гермес, – все равно мне из него не пить.

Капитан не успел наполниться изумлением при виде того, как из пустого, казалось, каменного стакана в его собственный бокал хлынула тугая струя темной жидкости. Трясущиеся руки подхватили стеклянный сосуд без команды головного мозга. Сомнение, зародившееся было в душе Людвига, и проснувшаяся подозрительность вояки, командующего передовым постом французов смыло мальвазией безвозвратно. Вообще-то напиток богов действовал на людей возбуждающе; смешавшись в организме капитана с остатками алкоголя, он ударил его по голове, словно кирпичом. Эта аналогия сама всплыла в памяти Гермеса, когда Людвиг заплетающимся от первого бокала языком спросил (в то время как, «ушибленная» голова довольно кивала, по мере того, как его бокал опять стремительно наполнялся):

– Ты точно перевозчик? Сдается мне, что ты скорее Бахус, главный виночерпий небес.

– Тогда уж Дионис – усмехнулся Гермес, тоже отпивая из стакана и чувствуя, как вместе с мальвазией по телу разливается блаженное тепло, напомнившее ему о веселом подельнике олимпийских забав.

Вслух же он подтвердил свое нынешнее предназначение, даже разразился целой фразой на русском языке; его он прекрасно знал, практиковался ежедневно – ведь Книга была написана именно на языке Пушкина (который, кстати, еще не родился:

Даже если вы знаете пятнадцать иностранных языков, русский вам все равно необходим. Мало ли что: упадете, или кирпич на ногу уроните…

Рассказывать трогательную историю, как он оказался в варваркой Московии, где несколько лет учил французскому языку и другим зачаткам цивилизации необузданных детишек казаков, не пришлось. Людвига после третьего бокала самого пробило на красноречие. В первую очередь Гермес умело выведал, почему здесь все, кажется, даже стены, буквально застыли от ужаса.

– Не удивительно, – француз даже чуть протрезвел, махнув куда-то в сторону, – мы охраняем Чертов мост. Его так называют (пояснил он, снова расплываясь в пьяной улыбке), хотя он на самом деле отмечен самим дьяволом. Он единственный связывает два берега ущелья, на дне которого течет Рейс. Ты таких обрывистых круч не видел, дружище…

Гермес незаметно для него усмехнулся. Впрочем, скрывать эту усмешку не было никакой необходимости. Глаза француза не отрывались от бокала, который наполнялся уже в четвертый раз. Несколько затяжных глотков, и стеклянная емкость опять стала пустой, а капитан продолжил:

– На случай прорыва русских я должен взорвать Чертов мост к чертовой бабушке, – офицер мелко захихикал, – а поскольку в этих чертовых снегах порох отсыреет за считанные часы, его запасы хранятся здесь, во второй половине форта.

Гермес зябко повел плечами. За тысячи лет бродяжничества он бессчетно подвергался смертельной опасности; не раз избегал гибели чудом. И, хотя теорию реинкарнации подтвердили ему и Мойры, и Деметра с Аполлоном, возноситься к небу кусочками плоти вперемежку с деревянными щепками от форта он совсем не стремился. Хотя видение взлетающего кверху моря огня и обломков почему-то ему понравилось. Когда-то очень давно он уже поджег один храм в древнем Эфесе; тогда его звали Геростратом. С его стороны это было баловством; для бога одним храмом больше, одним меньше… тем более, что посвящено святилище было не ему, а Артемиде…

Капитан свалился на восьмом бокале. А вечный бог (маскирующийся обычно под еврея) снова запахнул на себе тяжелый полушубок. Вид незнакомого офицера, вышедшего из комнаты командира форта с весьма целеустремленным выражением лица, никого не насторожил. Больше того – попавшиеся ему солдаты, сейчас совершенно распоясавшиеся (в смысле, оставившие где-то верхнюю одежду с ремнями и подсумками) даже изобразили что-то вроде стойки «Смирно», и Франц милостиво кивнул им.