Текст книги "Анекдоты для богов Олимпа. Оглядитесь – боги среди нас!"

Потому «тряпки», или матрас – его половина, представленная платьем королевы – тут же полетел под высокое ложе; следом заползла, слабо пискнув, сама Анна. Королева Франции сейчас находилась в таком состоянии, что готова была последовать за руками Гефеста, куда бы они ее не направляли; даже в Царство Аида. Впрочем, когда через пару мгновений колдовское влияние ладоней бога развеялось, Анна даже улыбнулась – новое приключение ей тоже понравилось. А «приключение», в котором главным героем оставался все тот же Бэкингем, состояло в следующем:

Герцог, стараясь передвигаться так, что его «палочка» гипнотизера не покидала вожделевшего взгляда де Шеврез, так же ловко и безжалостно сорвал с нее платье. Потом герцогиня, оставшаяся в одних панталончиках розового цвета, украшенных какими-то рюшечками, ощутила себя уже на ложе, в позе той самой «собачки», роль которой прилежно исполняла у дверей беседки. Миг – и панталоны стремительно пополи по нежным бедрам, открывая взору Гефеста прелести, достойные Олимпа ничуть не меньше, чем те, что совсем недавно ласкали не только его взгляд.

Конечно, Гефест сейчас немного лукавил; никто в этом, и во всех других мирах, не был для него таким желанным, как Афродита. Сейчас же он «настраивал» так свой организм к новой «битве». А что его было настраивать?! Он и так был готов – что герцогиня тотчас же ощутила внутри себя. Она завопила, еще громче, чем королева, и не переставала стонать от страсти, совершенно не замечая, что в том убежище любви появились новые лица; точнее, одно, но очень сумрачное. А герцог – словно у него были на затылке глаза – узнал и самого французского короля, и ту печеную репу, которая сейчас заменяла Людовику физиономию. Для Бэкингема было несомненным – король сейчас уверен, что из рук (и кое-чего еще) английского наглеца пытается вырваться в порыве наслаждения его Анна. И герцог, который сейчас мог оторваться чувствами от стенавшей перед ним женщиной, подняться над «схваткой» двух начал, даже попенял немного чужому сюзерену:

– Эх ты, «муж, объелся груш», не смог узнать собственную женушку! Как? Да хотя бы по пяткам!

Именно эти части тела герцогини, неистово дергающиеся, как и весь женский организм, были видны королю за мощью обнаженного Бэкингема. Последний не остановился, успев в мыслях хохотнуть, когда король в волнении, или от бешенства, поправил на голове роскошную прическу – словно проверял, как быстро под ней пробиваются рожки. Наконец, женское тело под ним опало, расслабилось, издав последний протяжный стон, и Гефест, все так же издевательски, словно отвечая на порыв короля, громко объявил: «Все, кончил!».

А потом отошел в сторону, приглашая к «действу» теперь короля. Тот подошел негнущимися ногами; неестественно выпрямленный и по-прежнему трясущийся от бешенства. Бэкингем высказал ему еще одно мысленное «Фи!». Людовик, тринадцатый по счету на троне французских королей, не узнал сейчас ни чужой спины, ни нежных ягодиц, до сих пор мелко дрожавших. Так же неестественно согнувшись, монарх рывком перевернул лицом кверху «собственную супругу», как он думал, и застыл в таком нелепом положении, громко икнув от неожиданности, и даже – вот этого от самодержца всея Франции никто не мог ожидать – громко испортив воздух.

Генерал обходит казармы. Заходит в одну, потягивает носом воздух, морщится и спрашивает:

– Чем это здесь воняет? Дневальный:

– Товарищ генерал, пока вас не было, ничем не воняло!

Таким нехитрым действом король словно выплеснул всю ярость; он повернулся к «дневальному» Бэкингему с благостным выражением лица, в котором исчезли все морщины, и опять напрягся, но теперь уже от потрясения. Это так его организм отреагировал на обнаженную часть Гефестова организма, по-прежнему готовую к «бою». А потом и герцог заполнился изумлением – в выкатившихся наполовину глазах короля он прочел капельку жалости. Словно монарх сейчас досадовал; даже извинялся сейчас перед Анной за то, что ей тоже так и не досталось отведать такого «подарка».

– А вот в этом, мой милый венценосный и рогоносный друг, ты ошибаешься, – хохотнул про себя Гефест, едва удержавшись, чтобы не подмигнуть Афродите, неосторожно сверкнувшей глазами из-под ложа.

Что-то Людовик, очевидно, почуял, потому что снова принял обычную, горделивую позу и придал лицу надлежащую надменность.

– Герцог, – произнес он, словно обращаясь к таракану, пока еще не раздавленному башмаком, – я спешу на церемонию прощания с нашей сестрой.

Бэкингем понял, что таким образом французский король говорит ему: «Одевайся, черт побери, побыстрей, и следуй за мной!». Еще он сообразил, что Людовик не собирается отпускать его от себя; разве что на корабль, которому с удовольствием помашет, провожая в недалекий вояж до ближайшего из английских портов. И герцог, сохраняя величие даже в таком виде, бросился к собственной одежде, а прежде всего к ленте с подвесками, что бесстыдно голубела в углу ложа. На помощь его тщанию сохранить их общую с Анной тайну пришло общеизвестное высокомерие французского короля. Людовик стоял в полутени беседки, задрав голову чуть ли не к потолку; лишь иногда кося глазом на зашевелившуюся герцогиню. Бэкингем одевался не торопясь; ведь он уже скрыл от блуждающего взора монарха злосчастные подвески. Наконец, все пуговицы камзола были застегнуты; драгоценная лента была спрятана на груди, и Гефест повернулся к королю: «Я готов следовать за вами, сир!».

Как оказалось, одного герцога (даже если это олимпийский бог) для свиты оказалось недостаточно. За хрупкой дверью беседки его ждал еще один обладатель высокого титула – кардинал Ришелье. Склонившийся в поклоне перед своим сюзереном царедворец вдруг вздрогнул взглядом, которым он окинул шагнувшего вслед за королем Бэкингема. Гефест тоже огладил собственный наряд глазами; едва сдержался от досадливого возгласа. Меж пуговицами камзола вызывающе торчал краешек голубой ленты. Ладонь бога медленно пробежала по камзолу, и под насмешливым, что-то предвкушающим взглядом французского царедворца затолкала этот уголок внутрь, поближе к сердцу. Но Ришелье, к удивлению английской ипостаси Гефеста, не проронил ни слова – ни сейчас, ни во время прощальной церемонии.

У корабля, где монарха ждала почтительно склонившаяся в поклонах толпа, герцог Бэкингем несказанно изумился и восхитился. Потому что вместе со всеми царственного супруга (а, скорее, его самого, Гефеста) ждала Анна Австрийская. Ее платье было безукоризненным; лицо дышало величием и благонравием. И только олимпийский бог мог распознать в ее глазах озорные огоньки, которые словно вещали целому миру: «Нате, выкусите!». И прежде всего, конечно, королю Франции. Ну, и кардиналу. Совсем незаметно к процессии присоединилась герцогиня де Шеврез. Эту женщину спокойной назвать было нельзя. Единственная здесь, она позволила себе присутствие рядом с монаршими особами в помятом, местами даже разорванном платье. Зато лицо герцогини сияло счастьем, которое чуть меркло от примеси какого-то непонятого поначалу Гефестом чувства.

– Раскаяние, – наконец, понял он, – милая герцогиня испытывает сейчас величайшую вину перед своей королевой и подругой! А зря; надеюсь, настанет такой день, когда Афродита просветит тебя о нравах олимпийского общежития…

Королева словно поняла его; приняла от Гефеста олимпийскую эстафету. Она взяла придворную даму под руку и что-то заворковала ей на ушко, прогоняя с чела герцогини единственную морщину.

– Наверное, анекдот рассказывает, – догадался Бэкингем.

– Я всегда хотел иметь такую соседку, как вы.

– У вас никогда не было девушки-соседки?

– Соседки были, но я их не имел…

Герцог Бэкингем стоял за спинами королевской пары, и с грустью смотрел на остающихся на берегу женщин – Анну Австрийскую и герцогиню де Шеврез. Что-то щемило в его мощной груди; скорее всего это было предчувствие того, что он никогда больше не увидит их. Это же обещал ему и взгляд кардинала Ришелье, который выглядывал из-за спины своего короля. Вот он злорадно улыбнулся и кивнул. Не в жесте прощания с ненавистным соперником, а… как-то повелительно. Бэкингем понял, что кардинал сейчас отдал приказ одному из собственных шпионов на английском корабле. Таких в свите Карла Первого хватало; так же, как соглядатаев английского герцога в Париже. Он невольно прижал ладонь к груди – не для того, чтобы успокоить занывшее сердце, а лишь удостовериться в том, что там, под камзолом, вещественным доказательством его любви к Афродите хранятся алмазные подвески…

Бал во дворце английского короля по случаю прибытия на новую родину его супруги Генриетты был не менее блистательным, чем свадебный прием в Лувре. И, конечно же, самой яркой звездой здесь был герцог Бэкингем. Его сразу же окружили дамы, большая часть из которых прежде не раз доказывали герцогу свою преданность – душой и телом. Сегодня улыбалась и кокетливо стреляла глазками даже прежде недоступная графиня Клерик. Как справедливо предполагал Гефест, эту благородную авантюристку интересовала более крупная «рыба» – сам король. Теперь же, когда все внимание Карла было приковано к молодой супруге, она снизошла к его фавориту. Ее не отпугнула ни подчеркнутая холодность герцога, ни подслушанный анекдот, который Бэкингем процедил сквозь зубы специально для нее и еще парочки особо назойливых дам:

– Вы кто?

– Я женщина вашей мечты!

– Да? Нет, я не о такой мечтал!

– А сбылась такая!

Скорее всего, герцог отшил бы и графиню, и других претенденток на его постель в сегодняшней ночи, если бы не увидел, как изумленно вздернулись кверху выщипанные брови леди Клерик. Она принялась шевелить губами, явно считая подвески на голубой ленте, что была прикреплена к камзолу Бекингема. Сегодня это было его единственным украшением. И никто в огромном зале не мог знать, что за пару часов до торжества герцог вызвал к себе особо доверенного ювелира.

Он без единого слова протянул мастеру ленту, и тот правильно понял свою задачу.

– Неплохо, неплохо, – пробормотал, наконец, старый еврей с интонацией в голосе, означавшей, что сам бы он сотворил что-то более изящное и привлекательное.

– Мне не нужно, чтобы ты превзошел автора этой безделушки, – герцог ровным голосом прервал его горделивое самолюбование, – мне нужна точная копия этих подвесок.

– Нет ничего проще, милорд, – все-таки подчеркнул свою исключительность мастер Соломон, – два месяца неспешной работы, и…

– Три дня, – опять прервал его Бэкингем.

– Три дня?! – потрясенно выпрямился старик, до того пребывавший в глубоком почтительном поклоне, – ни один мастер в целом свете не способен на такой подвиг. Да только подбор алмазов, их огранка и подбор до нужных кондиций займет не меньше месяца!

– Можешь покопаться в моей сокровищнице; что касается цены… торговаться не буду, – милостиво молвил герцог, и глаза Соломона алчно блеснули.

Как только учительница произнесла фразу: «Два пишем, три в уме…», – Изя сразу полюбил математику.

Ювелир аккуратно срезал две подвески – одну для образца, вторую – чтобы не нарушать симметрии на ленте, и отправился прямо в сокровищницу. А Гефест, злорадно усмехнувшись, позвал слуг – облачаться на бал. Теперь же, приглашая леди Клерик на танец, он усмехнулся еще злорадней, но незаметно для окружающих, прежде всего для графини.

– Ну вот, – почти печально подумал он, – еще один тайный агент кардинала выявлен, – не завидую я твоей участи, милочка.

Впрочем, судьба злокозненной графини совсем не была предопределена. В век хитроумных интриг таких вот красоток, не брезговавших ничем ради достижения цели, ценили и пользовали все владыки. И герцог Бэкингем не был исключением. Точнее, не герцог, а бог Гефест. Он даже несколько помог графине, предложив ей еще пару танцев, а потом и место в своей постели.

– Ну, не достанет же она прямо здесь из корсета ножницы, какими крестьяне стригут своих овец, и не станет пилить тупым железом нитки, срезая пару подвесок «на память», – усмехнулся он, на всякий случай проверяя, что хранится в туго стянутом корсете бального платья.

Уже позже, глубокой ночью, герцог убедился, что богатств в этом корсете хватало; живая волнующая плоть, конечно же, не могла заменить ему чарующие прелести Афродиты; но изощренное воображение бога даже эту встречу, как и «взятие цитадели» под названием герцогиня де Шеврез, поставило на службу его самоистязанию.

– Смотрите боги!.. Друзья, братья и сестры! Смотрите, какую жертву я готов принести на алтарь нашей с Афродитой любви!

Жертва, кстати, была весьма недурной; даже шикарной. Освобожденное от тесных одежд тело графини требовало к себе мужского внимания с такой яростью, словно леди Клерик пыталась выпить из герцога все соки.

Мужчины, не надо играть с женским сердцем – оно одно. Играйте с сиськами – их две!

– Или, – улыбнулся Бэкингем, с удовольствием принимая навязанный графиней темп, и пытаясь охватить ладонями два шикарных полушария, – укатать меня так, чтобы я заснул без задних ног, а потом уже приступить к своему тайному делу.

Чувствуя приближение очередного пика наслаждения, он зарычал, скрывая тем самым хохот, который едва не вырвался из груди: он вдруг представил, что произносит последнюю фразу вслух, и изумленная графиня забывает обо всем, пытаясь отыскать у него, у герцога, еще и передние ноги.

– Есть! Есть такая нога, – ликующе завопил он про себя, – вот эта!

Он усилил натиск, и теперь графиня леди Клерик готова была сдаться и воспарить на волнах сладострастия, которые у женщин в объятиях герцога обычно переходили в волшебный сон. Этого Бэкингем допустить не мог. Конечно, вот так вызывающе он мог бросить ленту с подвесками на пол и в следующую ночь, но… Его душа требовала волнений и приключений именно сейчас. Олимпийский бог грубо прервал течение любовной игры, к которой привык сам; он навалился на женское тело со звериным рычанием и неистовой силой, буквально вколачивая несчастную графиню в мягкое ложе. Впрочем, такой эксперимент шпионке даже понравился, в то время, как сам герцог дернулся в последний раз, отвалился в сторону, и сразу же засопел.

– Милорд, – вполголоса произнесла чаровница через несколько минут.

Герцог подавил в себе желание захрапеть, словно в ответ на этот призыв. Его дыхание по-прежнему было мерным, сонным, успокаивающим. И графиня, выждав еще несколько мгновений, действительно приступила к своей тайной миссии. Ножницы, которые она нашарила в груде своей одежды, сорванной нетерпеливым богом, конечно же, ничуть не напоминали овечьи. Миниатюрные, хищно изогнутые, они сверкнули в лунном свете, залившем опочивальню. Леди Клерик остановилась у ложа, задумчиво глядя на свое тайное оружие. Кто знает, будь в ее руках вместо крошечных ножниц кинжал – не пустила бы она его в ход?

– Нет! – даже не испугался герцог, прекрасно видевший и ее задумчивое лицо, и побелевшие даже в неясном свете пальцы, – ни ей, ни Ришелье не интересна моя смерть. Они тоже игроки; они азартны! И сейчас милая графиня наверняка в душе злорадно потирает ладошками; представляет себе, как соперницу, саму королеву Франции, мою Афродиту, прилюдно втаптывают в грязь вот этой парой подвесок!

Два раза чуть слышно проскрипел острый металл, перерезавший толстые шелковые нити, и подвески вместе с ножницами заняли свое место в потайном кармашке. А Гефест, в танцах так и не сумевший нащупать этот самый кармашек, решил поощрить затейницу. Для начала анекдотом. Он, словно выныривая из объятий сна, пробормотал:

В магазине:

– Дайте мне одну шоколадку и десять презервативов.

– За одну шоколадку столько раз не дадут

– Шоколадка мне. За работу.

Графиня пискнула, и рыбкой нырнула бод бочок Бэкингема, почти сразу же забыв о том, знание какого странного языка сейчас проявил ее сиятельный любовник. А самому герцогу было не до пояснений; привычно подмяв под себя податливое тело, он мучительно пытался сообразить – заработал он уже на две шоколадки, или счет сейчас пойдет уже на третью…

Утром следующего дня во все порты Англии последовал приказ с запретом выхода любого корабля. Для такого распоряжения герцогу Бэкингему высочайшего подтверждения не требовалось. Король Англии, скорее всего, так и не узнал, что целых четыре дня его государство было отрезано от остального мира. А потом Бэкингем, полюбовавшись на филигранную работу мастера Соломона, отменил запрет. Первым во Францию отправился корабль с маленькой посылкой для герцогини де Шеврез. Кроме аксельбанта с подвесками в ней был изумительной красоты перстень с выгравированными на золоте, окаймлявшем огромный бриллиант: «А» и «Г» на греческом языке. К драгоценностям был приложен листок с короткой записью, которую с трудом мог бы прочесть разве что русский посланник при дворе Людовика тринадцатого. Впрочем, был ли такой в Париже, Бэкингем не знал, и знать не желал. Потому что самый изощренный в тайнописи ученый ум не смог бы расшифровать смысл короткой фразы, написанной размашистым почерком Гефеста:

– Ой, девушка, вы такая красивая… почему же я с вами до сих пор не знаком?

– Ну-у-у… счастливый ты человек, значит.

Этим анекдотом герцог Бэкингем в очередной раз пророчески подчеркнул, что очередная встреча Гефеста с Афродитой должна закончиться весьма печально – для бога-кузнеца. Пока же он по донесениям своих шпионов, а больше благодаря могучему воображению практически присутствовал при финале этой затянувшейся шутки.

Королева Анна прекрасно видела, что подарок Людовика исчез под камзолом Гефеста. А по возвращении в Париж аудиенции у нее испросил могущественный кардинал Ришелье. Он рассказал все – и о подвесках, и о своей шпионской сети в Англии, которой подвластна была не только дерзкая кража из дворца Бекингема, но и покушение на жизнь самого герцога. Ришелье готов был забыть обо всем; больше того – он предложил Анне свою дружбу, и не только…

– Сейчас и здесь, – кардинал недвусмысленно усмехнулся и показал на большой диван в будуаре, где и протекала столь занимательная беседа. Анна Австрийская до сих пор не проронила не слова. И сейчас, прежде чем разразиться гневной тирадой, она ловко заехала на удивление тяжелой ладошкой по козлобородому лицу Ришелье – так, что с его головы слетела красная шапочка, скрывавшая внушительную лысину. И этот удар, и презрение со словами в несчастного влюбленного выплеснула не королева Франции. Нет – гораздо более величественная богиня Любви и Красоты отвергла сейчас грязного шантажиста. Не потому, что Афродита была столь ярой почитательницей супружеской верности; скорее наоборот, она могла подать пример в обратном многим знаменитым куртизанкам прошлого и настоящего. Но – по собственному желанию. Она выпрямилась в царственной позе, которой могла бы позавидовать сама Гера, – вытянула в сторону запертой предусмотрительным кардиналом двери руку: «Вон!». И столько презрения к собеседнику и уверенности в способности повелевать всем и вся было в этом жесте, что великий кардинал впервые в жизни почувствовал себя презренным червем, в ужасе прикрывшим глаза от женской туфельки, готовой раздавить его.

Королевская туфелька чуть шевельнулась, словно действительно собралась свершить столь нехитрое действо, и Ришелье позорно бежал, навсегда сохранив в своей душе страх перед этой удивительной женщиной. Последних слов Анны, произнесенных ею на неведомом языке, он уже не услышал:

– Девушка, поймите, я ведь не каждой предлагаю…

– Да вы не расстраивайтесь, я ведь тоже не всем отказываю…

Впрочем, этот страх совсем не помешал Ришелье разыграть до конца сложную комбинацию. Именно кардинал подал королю идею провести в знак примирения с обиженной Анной бал. Людовик совету ближайшего сподвижника обрадовался; он знал, как любит его королева танцы. И тут же чуть поморщился – вспомнил, с каким упоением она отплясывала с английским герцогом. А в канун праздника Ришелье заполнил его душу ревностью и яростью.

– Сир! – скромно поклонился сюзерену царедворец, – вот что привезли мои агенты из Лондона.

В его руке таинственно и злорадно сверкнули две подвески. Кардинал продолжил:

– Мои люди купили их у торговца средней руки. За совсем смешные деньги. И даже провели небольшое расследование… Я позволил себе от вашего имени наградить лицо, проявившее наибольшее старание в деле, касающегося чести королевской семьи.

Министр в сутане ухмыльнулся в глубине души; это лицо, леди Клерик, он сам «наградил» сегодняшней ночью несколько раз, представляя перед собой прекрасное лицо Анны. Король машинально кивнул, и прохрипел:

– Продолжай!

– Эти подвески, сэр, поштучно продает любовница известного вам герцога Бэкингема.

Это обстоятельство – что коварный похититель чести его королевской семьи еще и не дорожит подарком Анны, казалось, взбесило Людовика больше всего. Судорожно сорвав с руки кардинала подвески, он шагнул было вперед, к двери.

– Сир! – остановил его возглас Ришелье, – если позволите совет…

– Говори! – так же резко развернулся монарх.

– Завтра… на балу. Не спешите с местью, сир. Пусть завтра королева Франции покажет всему двору свою блистательную красоту… вместе с подвесками.

Увы – в век, который позднее назовут галантным, золотым, совсем не постыдно было вынести на всеобщее осуждение и осмеяние позор собственной супруги. И король кивнул: «Да будет так!».

Сам процесс «триумфа» французского шпионского мастерства герцогу Бэкингему рассказали в лицах, вызвав у последнего взрыв веселья, впрочем, быстро сошедшего на нет. Король Людовик действительно язвительно поинтересовался у Анны о причинах ее нелюбви к королевским подаркам. Анна-Афродита, совершенствовавшаяся в актерском искусстве тысячи лет, скромно улыбнулась, и ответила, опустив голову, как надлежит покорной супруге:

– Ваш подарок, любезный наш супруг, слишком ярко выглядит на моей скромной груди.

Стоящие рядом придворные невольно скрестили взгляды на не таком уж и скромном бюсте королевы. А она, словно нарочно вдохнув воздуха больше, чем обычно, мило покраснела, и выдохнула со словами:

– Но если вашему королевскому величеству будет так угодно…

– Да, – начал Людовик, – нашему…

Анна его не слушала, она уже повернулась, и подозвала к себе подругу, герцогиню де Шеврез:

– Герцогиня, не сочтите за труд, принесите шкатулку с подарком короля.

Про себя же Афродита вспомнила – чтобы не сорваться на крик:

– Прикинь, моя девушка такая романтичная – вчера в постели мне сказала, что чувствует себя лесной нимфой, которую соблазняет сатир…

– Как ловко она тебя козлом обозвала!

Королева обвела взглядом придворных; остановилась на кардинале. Ее смеющиеся глаза словно говорили:

– Ты тоже козел – старый и вонючий. А еще – рогатый на всю голову.

В тишине, зазвеневшей в зале, на удивление громко процокали каблучки герцогини. Король молчал, а, значит, молчали все – до тех пор, пока каблучки не простучали обратно. Причем – как показалось кардиналу Ришелье – очень победно. Де Шеврез чуть склонила перед королевой голову, и протянула ей шкатулку. Анна открыла ее прямо на руках герцогини. А потом медленно, и торжественно перекинула через голову голубой аксельбант. И сама, не дожидаясь, когда занятый чем-то король поможет ей, поправила перевязь с подвесками на такой монументальной сейчас груди. А король, сжимавший потной ладонью в кармане парадных штанишек две подвески, был занят вот чем: он считал драгоценности на ленте, смешно шевеля при этом губами.

В это мгновение рассказа Бэкингем действительно расхохотался; он вспомнил, как этим увлекательно занималась леди Клерик. Дальше он не слушал. Его мысли были о будущем. Выиграв в одной битве, он не должен был забывать, что война только началась. Настоящая, кровавая, разразилась позже – когда юная королева Англии собралась навестить мать, вдовствующую французскую королеву Марию Медичи. Герцог сам утверждал состав кортежа, что должен был сопровождать Генриетту в Париж. Себя он, естественно, назначил главой миссии. Увы, король Франции запретил Бэкингему даже ступать на французскую землю. Это было неслыханно, по настоящему оскорбительно, и должно было привести к кровопролитным сражением. Герцог, точнее, сам Гефест, мрачно пообещал себе, что все равно вступит в Париж, к своей Афродите – пусть не гостем, значит, победителем.

Он действительно собирался покарать Людовика, лишить его королевства, а может быть, и жизни. Увы – собственное пророчество настигло его через три года после встречи с Афродитой. В портовом городе Портсмут, куда герцог прибыл, чтобы возглавить английское войско, молодой фанатик Джон Фельтон, который на самом деле был агентом кардинала Ришелье, поразил его кинжалом в сердце. У тридцативосьмилетнего Георга Вильерса, герцога Бэкингема хватило сил лишь на одну фразу, не понятую ни его убийцей, ни набежавшими придворными:

– А давай устроим праздник! Ты все приготовишь…

– А ты?

– А я приду!

– Я приду, Афродита!…