Текст книги "Анекдоты для богов Олимпа. Оглядитесь – боги среди нас!"

Я замахнулся на нее и спросил:

– Страшно? А она врезала мне сковородой и спросила:

– Больно?

Мужика снесло могучим ударом в подворотню, а толстуха отряхнула ладоши, словно прихлопнула сейчас муху, и победно огляделась вокруг. Ее улыбка медленно сползла с толстых губ, когда взгляд скрестился с такими же веселыми серыми глазами бога. Гермес не сдержался, нагнулся к ней, едва не свалившись со скользкого одеяла, и поделился с ней великой истиной из Книги:

Талия есть у всех! Просто у некоторых она выпуклая…

Лошадь скакнула вперед, коротко заржав после того, как жесткая ладонь Майи хлопнула ее по крупу, и Герман-Гермес так и не узнал, как восприняла его слова толстуха – за оскорбление, или утешение.

Дворец правительниц еще больше напоминал игрушку. Тонкая резьба по каменным стенам изображала здесь женщин женственными, а мужчин… Гермес с изумлением разглядел знакомые лица у героев, которые в камне не выглядели ни униженными, ни оскорбленными. Кто-то весьма умело придал этим героям черты олимпийских богов – Зева, Посейдона..

– А вот это я! – невольно воскликнул он, останавливаясь перед каменным портретом озорного бога торговли, красноречия, богатств и прибыли; покровителя путников, мудрецов, поэтов и воров. Еще и проводника душ в мир иной.

– И как это я со всем этим управлялся? – притворно ужаснулся Гермес, уставившись рассеянным взглядом в лицо повернувшейся к нему Персеи.

Лицо было хмурым, потом недоумевающим, и, наконец, изумленным до неприличия – это суровая командирша тоже заметила поразительное сходство двух физиономий – живого и каменного. Она схватила Гермеса за руку, и потащила его вперед так истово, словно боялась обнаружить на стенах еще более поразительные картины.

– Девушка, куда вы меня тащите?

– В ЗАГС.

– Так мы же с вами даже не знакомы!

– А мы еще и не дошли…

Дошли! Не до неведомого ЗАГСа – до дверей, по обе стороны которых стояли высоченные тетки с плечами, которые впечатлили бы даже Лешку-Геракла. На этот раз распахнулись обе створки, покрытые орнаментом немыслимой красоты и изящества. Персея в них входила еще более задумчивой; так что едва не забыла поклониться, прежде чем переступить порог тронной залы. Впрочем, тронным это миленькое помещение назвать было трудно. Здесь было вполне уютно; атмосфера была скорее домашней, чем официальной. Чуть сладковатый запах каких-то курящихся благовоний почти сразу очистил голову до состояния блаженной пустоты. Хотелось внимать и слушаться тех, кто темными фигурами застыл на триедином возвышении, которое тянулось вдоль всей дальней стены помещения. На нем при желании царственные амазонки могли не только сидеть, решая государственные дела, но и возлежать; даже все втроем, не мешая друг другу. Еще и место осталось бы – да хоть и для Гермеса. Только вот олимпийский бог вряд ли согласился бы пристроиться под бочок любой из трех старух, чьи лица было почти невозможно разглядеть в полутемном зале, освещаемом несколькими светильниками. Огонь в них заметался, когда Персея втащила бога и остановилась недалеко от дверей. По лицам старух страшно заметались тени, превращая и без того глубокие морщины в черные язвы. А Герман-Гермес внезапно успокоился, даже позволил себе вырвать руку из цепкого захвата воительницы. Потому что расслышал, как из одной безобразной маски, в которой трудно было разглядеть что-то живое, навстречу ему прошелестели старческие слова:

– Подойди поближе, юноша.

Гермес на мгновение замер, не решаясь сделать первого шага – не столько потому, что за спиной угрожающе засопели две живые глыбы, которые вместе с ним и Персеей вошли в зал, сколько от безотчетного ужаса, овладевшего каждой клеточной его тварного тела. Он представил себе, что однажды тоже превратится в такую развалину, в которой жить будут только глаза, да и то своей, безумной жизнью! Три острых взгляда перекрестились на нем, словно острые клинки; но с каждым его взглядом глаза старух теплели, заполнялись разумом и… пока еще не узнаванием. Гермес почти зримо представлял себе, как под черепными коробками, «украшенными» жидкими седыми прядями, мечутся остатки мыслей: «Кто ты, чужеземец? Почему так сладко заныло вдруг в сердцах, которые давно не знали ничего, кроме сонного покоя? Откуда знакомо нам это лицо – юное, не обезображенное грузом прожитых лет, озорное и хитрое? Хитрое!»…

Герман пришел им на помощь; вспомнил анекдот – быть может, не совсем корректный, но вполне выражавший те чувства, которые никак не могли покинуть голову бога:

– Что у тебя с лицом? Лимон съел?

– Хуже! Тебя увидел.

Воронье карканье было приятней для слуха того перханья, которое заставило его вздрогнуть еще раз. Старухи смеялись так, словно забыли, как это делается. Вот этот кромсающий затихшее пространство звук стал тише. Одна из Мойр собралась с силами, и проскрипела едва различимые слова:

– Ты видел Книгу?!

– Что значит видел? – непритворно обиделся Гермес, – она и сейчас со мной. Хочешь посмотреть, Лахесис?

Почему он решил, что одна из масок, чуть приоткрывшая рот, чтобы одарить его вопросом, отвечала когда-то за прошлое человеческих судеб? Угрожающе заворчавшие от дверей телохранительницы не дали ему времени прочувствовать собственное озарение. Воительницы сзади, включая Персею, испуганно и восторженно охнули, а сам он сделал шаг назад, когда старухи вдруг медленно, с явственно слышным скрипом в членах, встали и протянули вперед руки с указующими перстами, направленными не на нашего героя, а куда-то за его спину.

– Оставьте нас с этим парнем, девочки.

«Девочки», каждая из которых за пару мгновений могла порвать тварное тело бога на мелкие куски без всякого оружия, молча повиновались. Они унесли с собой из залы и трепетное обожание, с которым они вступили сюда, и великое изумление, родившееся уже внутри, и предостережение незнакомцу, который чем-то смог заинтересовать Великих Мойр.

– Идите-идите, – проворчал Герман-Гермес, предусмотрительно понизив голос, – нам с девушками о многом надо поговорить.

А «девушки» уже тянули в нетерпении трясущиеся руки – не для того, чтобы заключить в объятия давнего знакомого, родича; нет, они жаждали прикоснуться к шершавой коже тяжелого артефакта. Гермес чуть помедлил, и аккуратно положил Книгу на колени старухи, сидевшей посредине.

– Клото, – пробормотал он имя богини, прядущей нити человеческой жизни; имя той, которую помнил скромной красавицей со жгучими карими глазами.

Теперь эти глаза были тусклыми, как утренний туман. Однако в этом тумане мелькнул огонек, когда покрытая пергаментной кожей рука откинула обложку, и практически незаметные на лице губы зашевелились, являя бытию первый попавшийся анекдот:

– Сказка о Спящей красавице наглядно доказывает: всегда отыщется подлая тварь, которая тебя разбудит…

Гермес не успел ни восхититься таким «точным» попаданием: «Спящие красавицы»; ни обидеться на «подлую тварь». Лахесис неожиданно проворно выхватила Книгу из руки сестры: «Дай мне!». Ее анекдот оказался еще более неожиданным:

Девушки делятся на красивых, ничего и «ну, ничего, ничего…».

– Ну, ничего, ничего, – пробормотал он, не сдержавшись, и богини судьбы скрипуче захихикали.

Атронос, определяющей будущее людских (и божьих) судеб, понадобилась помощь. Вряд ли она сумела бы согнуться так, чтобы достать Книгу с колен Лахесис через Клото, которая никак не могла отдышаться после пары прочитанных строк. Выбор последней из трех Владычиц амазонок был самым удачным:

– Что будете пить?

– Водку.

– Сколько?

– Чтобы завтра стыдно было!

Она первая же закашляла смехом:

– Никакого завтра у нас не будет. Но это полбеды Настоящая беда в том, что никто нам водки не нальет. Гермес, мальчик…

«Мальчик» перебил Атронос, выдавив из себя слова, которые, вообще-то, не собирался произносить:

– Почему никто не нальет? Или я не бог богатств? Вот какое богатство есть у меня!

Гермес зашарил рукой в мешке; он не успел еще ухватиться ладонью за каменный стакан, когда та же Атронос прозорливо напомнила – и ему, и сестрам:

– Еще ты, мальчик, прежде был проводником душ в иной мир, в гости к Аиду. Сдается мне, что ты появился в Миное очень вовремя.

Теперь засмеялись все три сестры. Засмеялись совсем не горестно – до тех пор, пока не застыли пораженно, увидев в руках родича волшебный бокал. Они вскочили на ноги шустрее, чем иная юная девица; сразу шесть рук в нетерпении протянулись к отступившему с хитро улыбкой на губах Гермесу. Клото оказалась самой шустрой.

– Она всегда была такой, – вспомнил покровитель воров, сам отличавшийся быстротой и мысли, и движений, – и из Олимпа первой ускользнула… с помощью Лешки Сизоворонкина, конечно.

Он жадно следил за лицом Мойры, прядущей нить жизни, которая никак не могла оторваться от стакана. Увы – чуда не произошло. Да, морщины немного разгладились; взгляд стал более ясным и осмысленным; даже в голосе проскользнули знакомые нотки – но не более того. Клото и сама прошептала, теперь совсем внятно, когда передала бокал в руки сестры, Лахесис:

– Как жаль, что ты не появился здесь раньше, Гермес?

– И что бы тогда?…

– Тогда?! – Клото подняла с мягкого сиденья Книгу, уже раскрытую на нужной странице, – тогда вот:

– Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– В моем возрасте зрение уже подводит… Щупать надо!

Она действительно протянула вперед обе руки, и захохотала, когда Гермес в панике отпрыгнул от нее. Рядом залилась смехом помолодевшая от стадии «живой труп» до вполне себе крепкой бабы-яги Лахесис. Атронос тоже было хихикнула; тут же поперхнулась мальвазией – стакан был уже в ее руках. Оказалось, Клото тянула свои руки к богу торговли, чтобы усадить его рядом с собой, и с сестрами. А потом обрушить на его голову град вопросов. Гермес отвечал; задавал свои, и совсем скоро узнал главное – реинкарнация действительно существовала, и сейчас сестры наперебой вспоминали самые волнующие моменты своих прошлых жизней, случайные встречи с олимпийскими богами. И главным паролем этих встреч, как оказалось, были как раз Лешкины анекдоты. Тут Атронос нехорошо прищурилась, и задала вопрос, который Гермес ждал с содроганием:

– А откуда, кстати, юноша, у тебя этот сосуд… и Книга?!

Покровитель воров не успел ответить; раньше него это сделала Клото, раздвинув в улыбке губы, которые проявились на ее старческом лице благодаря мальвазии:

– Что за вопрос, сестрица? Разве ты забыла, как этот негодник обворовал чуть ли не весь Олимп, включая самого громовержца. Он сам мне рассказывал о своих «подвигах», когда я в очередной раз оказывалась в его постели. Или он в моей.

– Ия! И я! – защебетали рядом другие Мойры, – и мы помним, каким жестким было ложе этого юнца. Не то, что наше…

Лахесис подмигнула оторопевшему Гермесу и огладила огромный мягкий трон волнующим мужской взгляд движением. Впрочем, волнующим он, наверное, показался для нее самой; покровитель поэтов готов был в ужасе броситься прочь от ложа; оставив здесь и стакан, и Книгу. Его порыв остановили насмешливые слова Клото:

– Я поняла, кто ты, негодник! Ты – тот, кто будет бродить по странам и эпохам без всяких реинкарнаций. Ты – Вечный Жид! И когда-нибудь ты опять придешь к нам – тогда, когда мы еще будем в состоянии…

Она закашлялась, и Гермес, до которого как раз дошла очередь приложиться к волшебному сосуду, сунул ей в руки стакан с «лекарством». Сам же вспомнил анекдот, который прочел еще в тот день, когда Книга в первый раз попала в его руки:

– Почему не бывает пьяных евреев?

– Потому что пьяный еврей автоматически становится русским…

Гермес покинул Мидою рано утром. Великие Мойры не стали останавливать его. Они понимали, что конец их близок, и что мальвазия, скорее всего, лишь ненамного продлит их нынешнее существование. А судьба чужеземца, посмевшего нагло вторгнуться в священный уклад Амазонии и ставшего близким для Великих Мойр так, как никто из их подданных, могла стать совсем незавидной. Потому Германа-Гермеса, обласканного Повелительницами амазонок, выпустили через ворота, не привлекая особого внимания. Олимпийский бог не печалился. Теперь он был уверен, что не раз еще в своей долгой жизни встретит и Мойр, и других родичей… Но больше он радовался тому, что до границ Амазонии его сопровождала шестерка стражниц. Гермес оглянулся назад, поймал ласковые, и одновременно хищные улыбки на лицах Майи и Персеи и гикнул, посылая коня вперед, к долгожданному привалу. Сегодня ничто, даже отбитая задница, не могла испортить ему настроения…

Эпизод второй: Улыбка Джоконды

Я все понимаю, идет нормальная цивилизованная жизнь – везде грабят, избивают… Только не могу понять – почему всегда меня?

Чезаре с удовольствием процитировал эти строки; не в первый раз, кстати. Если бы он вспоминал их хотя бы раз в год, то счет все равно шел бы на тысячи. Но с удовольствием, как сейчас, он цитировал Книгу считанное число раз; не больше, чем было пальцев на одной человеческой ладони. Потому что грабили и избивали обычно его. Теперь же в темном углу окраинной улицы благословенной Флоренции четверка громил прижала к глухой стене какой-то усадьбы другого человека, и Чезаре остановился, чтобы понаблюдать за зрелищем. Спешить ему было некуда; в городе его никто не ждал, денег на постоялый двор не было, как и желания унижаться, выпрашивать ночлег милостью божьей.

Вообще-то путник был не прочь обмыть усталое, дурно пахнувшее тело; расслабиться в чистой мягкой постели, желательно не одному. Голод и жажда ему не грозили; в заплечном мешке Чезаре – так звали в последние годы скитаний Гермеса, бога торговли, богатств, прибыли и других таких сладких для уха слов – по-прежнему стучал по спине волшебный сосуд. Там же к земле тянула своей тяжестью Книга, которую сейчас цитировал Гермес. Он поправил мешок на плече, и застыл, услышав пронзительный женский крик. Его желание остаться лишь сторонним наблюдателем тут же растаяло. Чезаре давно не тянуло к девушкам; точнее, он сам подавлял внутри себя любое желание – после того, как его последняя возлюбленная погибла от неведомой болезни. Веронике – так звали миланскую красавицу, с которой Чезаре провел последние несколько лет жизни – не помогла даже мальвазия. Он бежал из города, от собственного дама, от достатка, от тех самых купальни и постели, по которым до сих пор тосковало тело. А душа… душа сейчас встрепенулась и бросила его навстречу кулакам и тяжелым ботинкам злодеев. Потому что в отчаянном девичьем крике он отчетливо расслышал голос Вероники. Гермес не был богом войны, но за тысячи лет скитаний он невольно приобрел бойцовые навыки; его тело помнило многие приемы, которых, быть может, уже никогда не узнает человеческая цивилизация.

Двое грабителей рухнули, так и не поняв, что в их привычное дело вмешалась сторонняя сила. Пара других успела отреагировать. Они отпрянули от жертвы и повернулись к Чезаре, чуть пригнувшись и вытянув вперед руки с длинными кривыми клинками. Чезаре усмехнулся, шагнув вперед, и закрывая собой девушку, сжавшуюся в жалкий комок. Ее лицо было закрыто ладонями; да Гермесу и некогда было рассматривать ее; искать в незнакомке милые черты Вероники. Это могло подождать – до тех пор, пока грабители и насильники не окажутся на земле рядом с подельниками. Но в еще одном удовольствии – очередном анекдоте из Книги – он себе не отказал; пробормотал его теперь вполголоса, так что расслышать его слова могли и бандиты, уже замахнувшиеся ножами, и их жертва, затихшая за спиной бога, словно мышка:

– После попытки ограбления я начал носить с собой нож. С тех пор мои попытки стали намного удачней!

Грабители озадачено переглянулись, и это стало их последней ошибкой в эту ночь. У Гермеса башмаки были такими же крепкими, как у них; еще они были подбиты железными набойками, благодаря которым кости рук, что стискивали в ладонях ножи, сухо треснули, а сами клинки улетели в темень. Лишь один короткий крик разрезал тишину ночи; его успел исторгнуть из груди тот бандит, кто познакомился с ногомахательным искусством Гермеса последним. Но и его вопль прервался, когда жесткий кулак опустился на макушку незадачливого грабителя. Его напарник оказался более хлипким, он провалился в беспамятство, лишь только услышал хруст собственных костей.

– Ну, или умнее, – высказал так же вполголоса предположение Гермес, наклоняясь к нему, – притворился, чтобы не получить увечий посерьезней.

Нет – и этот бандит, и его дружки лежали без сознания; больше того – тот, чья макушка «познакомилась» с кулаком бога, уже не дышал. Гермес лишь пожал плечами, начиная обшаривать карманы именно с него. К девушке, наконец выпрямившейся у стены, и поджидающей его с неестественно бледным, невероятно красивым лицом, он подошел с довольной, чуть игривой фразой:

– Ну вот, есть на что переночевать. Или у тебя, красавица, есть в этом городе дом, родственники… муж, быть может?

И опять он поправил себя; в который раз за такой короткий промежуток времени – девица не была красавицей, как того требовали каноны красоты. Но было в ней что-то притягательное настолько, что Гермес никак не мог отвести от нее взгляда – даже с учетом того обстоятельства, что она ни одной чертой лица не напоминала Веронику. Это колдовское очарование длилось и длилось, и вряд ли Чезаре бы смог сам прервать его. Но девушка вдруг первой дрогнула лицом, прогоняя загадочность из глаз, в которые душа избавителя была готова провалиться, несмотря на лишь слабый свет от тонкого полумесяца. Теперь эти очи стали озорными, даже злорадными. Словно девица собиралась выплеснуть из приоткрывшегося рта на голову Гермеса какое-то весьма интригующее для него известие. И она действительно его выплеснула – так, что бог окончательно впал в ступор.

Хорошо быть дикарем: не понравился человек – убил; понравился – съел!

– Я не дикарь; никого есть не собираюсь! А убил лишь одного из четырех. Спасая твою честь и жизнь, кстати, – так воскликнул бы Гермес, если бы фразу, сорвавшуюся с нежных губ незнакомки, он уже не слышал раньше.

Точнее, читал – в Книге! Совершенно непроизвольно в ночи родился еще один анекдот – про этот самый артефакт, занесенный Лешкой Сизоворонкиным на Олимп тысячи лет назад:

Самый жестокий способ прекратить спор о книге – это спросить у оппонента: «А ты ее читал?»…

– Читала, конечно, – теперь вполне предсказуемо воскликнула девушка, точнее одна из богинь, имя которой Гермес тщетно пытался угадать, – жаль, что не всю. А ты… читал?

– А то! – гордо проговорил бог торговли, – и не один раз. Не будь здесь такой темени, я бы тебе показал ее. Книга всегда со мной.

– Да кто же ты, назовись?! – еще громче воскликнула богиня, вся подавшаяся к сородичу.

– Можешь с этим не торопиться, – прогудел кто-то за спиной столь внушительно, что Гермес успел в каком-то отчаянном веселье подумать, что еще один бог – сам Зевс-громовержец – присоединился к ним.

В следующее мгновение он снова защищал женское тело собственным; даже более рьяно, чем прежде. Потому что тот факт, что он наконец-то – после тысяч лет блужданий, после прощания с Мойрами – опять нашел родственную душу, затмил собой все, даже… память о Веронике. А вот тот гигант, что стоял, ухмыляясь, напротив Чезаре, затмевал собой весь остальной свет. Из-за его спины слабо прорывались сполохи огня; «группа поддержки» этому здоровяку, небрежно поигрывающему в ладони мечом, требовалась разве что для антуража – для освещения, ну, и в качестве свидетелей. Это если пара богов, застывших сейчас у каменной стены, не послушалась бы его. Тогда они предстали бы перед… неважно перед кем – главное, предстали бы в виде бездыханных трупов. Это так явственно читалось в глазах великана, что Гермес не стал спорить с ним.

– В конце концов, главная моя сила – хитрость и изворотливость, – решил он притвориться невинной овечкой, – а кто разделался с грабителями…

– Тони, один конченный, – прервал нить его рассуждений один из вооруженной массовки, – трое еще дышат, но ни одной монетки в карманах я не нашел.

– Понятно, – прогудел здоровяк, расплывшийся в улыбке еще шире, – тащите труп в дом. Этих тоже.

Он кивнул на Чезаре с девушкой и отступил на шаг в сторону; даже изобразил рукой корявую фигуру, означавшую: «Прошу вас, синьоры!». Гермес, когда-то самый шустрый бегун Олимпа, обладатель крылатых сандалий, мог воспользоваться его предложением, рвануть вперед так, что в свете луны мелькали бы лишь его пятки, подбитые железом. Но никто и ничто теперь не могло отлучить его от богини – кем бы она не оказалась. А бежать эта несчастная, едва избавившаяся от опасности, чтобы тут же попасть в другую (быть может, еще более ужасную), вряд ли могла. В свете факелов, огни которых теперь достаточно ярко освещали небольшую площадь, он видел, что девушка едва держится на ногах, на которых, кстати, совсем не было башмаков. Гермес взял за руку богиню и шагнул вперед, вспомнив еще один анекдот. Это – чтобы подбодрить девушку… да и себя, если быть честным до конца:

Парень подходит к девушке.

– Разрешите мне вас до дома проводить?

– Знаю я ваше «разрешите»! Сначала до дома, потом давайте в квартиру зайдем, потом: «А можно чашечку кофе?»…

– Не-не-не! Я кофе не пью. Я сразу в душ и в постель…

– Шутник! – громыхнул за спиной здоровяк, – совсем как хозяин, синьор Леонардо. Вот он с вами и пошутит. Сначала с трупом разберется, а потом уже и вас «приголубит».

– Маньяк! – ахнул Чезаре про себя, чтобы не напугать девушку, – маньяк-некрофил!

Девушка рядом тоже задрожала. Они были уже внутри дома, двор перед которым, кстати, был обнесен тем самым забором, где принял неравный и благородный бой Гермес. Неравный в том смысле, что никаких шансов у бандитов в схватке с богом не было. В доме было тепло; девушка покрылась нервной дрожью не потому, что сквозь разодранное платье проглядывало ее тело. Навстречу паре пленников, торопливо прижавшейся к каменной стене, по какой-то лестнице, ведущей снизу (может, из самого Царства Аида), пара прислужников звероватого вида тащили носилки с наваленными на них кусками тел. Человеческих – в этом не было никакого сомнения, потому что на самом верху этой зловещей ноши на них жутко скалился череп, лишенный большей части плоти.

Здоровяк был все там же, за спиной; он привычно хохотнул, явно представив себе бледный вид пленников.

– Вперед, – скомандовал он зловещим голосом, вгоняя девушку в панику до такой степени, что теперь рука Гермеса ей требовалась не только для соблюдения приличий.

Она оперлась на него вся, чуть ли не повисла на мужском теле, не обращая никакого внимания на картины, что висели на стенах, и, кажется, еще пахли красками. А глазастый Гермес рассмотрел поочередно все – и в коридоре, и на широкой мраморной лестнице, где картины тоже теснились на стенах, плавно перетекающих в большую комнату. Главным «украшением» тут был большой стол, заваленный бумагами. Одну из них «пачкал» чернилами какой-то бородач в домашней паре. Стол освещался кругом света, что образовывала лампа, принцип работы которой богу был совершенно непонятен. По крайней мере, живого огня в ней не было. Хозяин кабинета (и всего дома, скорее всего) оторвал от листа голову с совершенно отрешенным лицом, пару раз мигнул и вдруг улыбнулся – конвоиру, как понял Чезаре, а не непрошенным гостям.

– Которые, – Гермес некстати вспомнил Лешку Сизоворонкина, – хуже татарина.

В своих странствиях бог торговли не встречал представителей этого неведомого народа и совершенно не жалел об этом. Потому что в голосе Алексея – когда он озвучивал свои крылатые слова – тоже явственно сквозило такое стремление. Хозяин особняка татарином тоже не был; он, скорее всего и слова-то такого никогда не слышал. Сейчас же заговорил на языке, на которым общались обычные флорентийцы.

Он отложил в сторону перо (левой рукой, кстати) и бросил перед собой, словно в пустоту, слова:

– Кто на этот раз, Антонио?

– Грабитель, как обычно, синьор.

– А эти?

– Эти… вот!

Чезаре представил себе, как невидимый ему Тони позади пожимает плечами. Однако у здоровяка, скорее всего, не было такой дурной привычки. Была другая – действовать быстро и решительно. Гигантская, неодолимая сила сорвала с плеч бога вещмешок, и вот уже он, вместе с артефактами лежит на краю стола. А Антонио, оказавшийся на удивление шустрым, опять невозмутимо сопит за спинами пленников.

Есть люди, которые с гордостью говорят: «Я один такой!». А ты на него смотришь, и думаешь: «И слава богу!…».

То, как поднимался на ноги Леонардо, хозяин дома, надо было видеть. Прежде такую уверенность в собственной значимости, в возможности решать судьбы мира, Гермес видел разве что у Зевса-громовержца. А осознанием собственной исключительности и божественной красоты так грешил из мужской половины Олимпа только красавчик Аполлон. Леонардо взял в руки мешок и вытряхнул его содержимое на ворох бумаг на столе с истинно олимпийским спокойствием на лице. Причем, словно еще и знал, что на столешницу сейчас сыплются сокровища. Тут он не ошибался – Гермес мог подтвердить перед всеми богами: Книга и волшебный бокал – аналогов в мире больше не было и не быть могло! А хозяин взял в руки тяжеленный том с таким пренебрежением, словно таких артефактов у него были полные шкафы, и… Чезаре не поверил собственным глазам – начал листать Книгу; лист за листом. А ведь для всех смертных в этом талмуде был один единственный лист чудовищной толщины, испещренный следами пытки огнем!

Леонардо тем временем остановил неспешный бег страниц, машинально подхватил со стола второй артефакт и отхлебнул из него! Посмотрел на него с некоторым удивлением, потом одобрительно причмокнул губами и припал к потоку волшебной мальвазии надолго. Взгляд его при этом не отрывался от открытого листа Книги. Неведомый бог (вот это невероятное совпадение!) оторвался от стакана и, подмигнув гостям, а заодно Тони, прочел анекдот:

Жена вечером спрашивает у мужа:

– Дорогой, как тебе мое новое белье?

– Да вроде ничего…

– Странно… а сосед сказал, что просто отпадное!

– Сдается мне, красавица, – показал он бокалом в руке на девушку, – у тебя нет никакого белья… кроме платья, которое в моем доме даже на половую тряпку не сгодилось бы.

Гермес раньше уже отметил это обстоятельство; теперь же, когда совсем неучтивый хозяин акцентировал общее внимание на прискорбном состоянии одежды богини, он заполнился гневом; соседка рядом жалобно ойкнула и залилась краской – совсем ненадолго. Ее маленькие, такие очаровательные ладошки сжались в кулачки. Она была готова броситься на хозяина, который вышел из-за стола, и встал в царственной позе, явно позволяя гостям полюбоваться на него, богоподобного.

– Антонио, ты свободен, – процедил он сквозь зубы, и здоровяк позади бесшумно исчез.

Гермес – как бы он не был искушен; каким бы прекрасным слухом не обладал – не расслышал ни единого звука; однако чувство давления на затылок тяжелым взглядом исчезло. Кажется, за спиной даже возникло некоторое разрежение. Леонардо между тем шел к ним с широко распахнутыми объятиями, в которых тут же оказались и девушка, и чуть замешкавшийся Чезаре.

– Признавайтесь, – воскликнул хозяин, – ведь вы же наши, с Олимпа! Нет, не говорите – я сам угадаю.

Он отстранил от себя прежде всего прекрасную незнакомку в разорванном платье и завис – надолго, в каком-то жадном нетерпении; словно увидел перед собой истинное чудо. Он действительно воскликнул:

– Чудо! Ты чудо, как красива и загадочна. Боги – дайте мне таланта перенести на холст выражение твоих глаз, ожидание истинного чуда в них. Одной этой картиной я бы прославился на века! Как тебя зовут, несравненная?

– Привет, красавица!

– О, ты даже с утра считаешь меня красавицей?

– Я просто забыл, как тебя зовут.

– Лиза…, – прошептала девушка, и тут же поправилась, называя свое исконное имя, – Деметра!

– Ну, конечно, – хлопнул себе по высокому лбу Леонардо, – богиня плодородия. Мать всего сущего в природе. Вот это я разглядел в твоем взгляде – зреющие нивы, несущие благодать народам, тучные стада и… праздничные пиры, что обещаешь ты, Деметра, всем, кто чтит олимпийских богов.

– Ага, – проворчал Гермес, терпеливо дожидавшийся своей очереди, – особенно меня.

– Кто ты, брат, – оторвался, наконец, от лицезрения поразившего его лица хозяин, – кто ты, столь скромно оценивающий свою популярность среди смертных?

– Какими мы с тобой, и с несравненной Деметрой тоже являемся, – ответил ему Чезаре, – благодаря другу нашему, Сизоворонкину. Я – Гермес, бог торговли, красноречия, богатств; покровитель путников…

– И воров! – обличительно воздел палец к потолку Леонардо, – ты украл у меня стадо коров, и до сих пор не вернул!

– Аполлон! – дуэтом воскликнули Гермес с Деметрой, – ты такой же, как и прежде.

Бог света, олицетворявший прежде Солнце, сразу забыл про пропавший скот; он отступил на пару шагов, отставил назад ногу и надулся, как индюк – ну, точно, как на Олимпе.

– А еще, – с гордостью заявил он, – я Леонардо ди сер Пьеро да Винчи, величайший художник, скульптор, ученый медик, инженер и механик на все времена!

– Ну, художник и скульптор понятно – пробормотал достаточно громко Гермес, – все-таки покровитель искусств, музыки и пения; врачевание, всякие опыты с трупами – тоже по основной специальности. Но инженер, механикус… извини, Солнцеликий, но в это я поверить никак не могу. Не обижайся, но ты и прежде не отличался особым умом и сообразительностью. Как говорил все тот же Сизоворонкин: «Аполлон это вам не птица Говорун».

Бог Солнца совсем не обиделся на эти слова; напротив, он подхватил это имя – Сизоворонкин.

– Вот! – метнулся он к столу и подхватил тяжелую Книгу, вознеся ее над головой, как книгу Судеб всего сущего, – вот отсюда все мои открытия и откровения.

– Как это? – отвесил челюсть Гермес.

– Все просто, – несерьезно захихикал Леонардо, – в этих анекдотах скрыт великий смысл будущего. Я прямо видел картинки, когда вспоминал их. Вот ты, братец, что представлял себе, когда читал анекдот про нераскрывшийся анекдот?

– Ну-у-у, – неуверенно протянул Чезаре, лихорадочно пытаясь вспомнить эту историю; наконец вспомнил и расцвел ехидной улыбкой, – я представлял себе того, на кого шмякнется нехилая куча дерьма, а потом и сам парашютист.

– А я, – торжественно заявил да Винчи, – изобрел сам парашют. И самолет, и танк, и много еще чего интересного. Кстати, парашют я даже изготовил. Только пока он не так хорош, как хотелось бы. Человек десять уже разбилось, прыгая с ним с колокольни. Хочешь попробовать?

Сегодня встретил человека с таким же характером, как у меня… Тяжело в этом признаваться, но через десять минут мне действительно захотелось придушить эту заразу.