Текст книги "Под маской"

– Эдди, ты мой самый старый друг, – сказала она, – и поэтому тебе не надо объяснять, почему мне можно доверять. Если я дам тебе честное слово, что не опоздаю на пятичасовой, ты отпустишь меня на пару часов?

– Зачем?

– Ну, – она замялась, чуть опустив голову, – мне кажется, у каждого есть право… попрощаться.

– Ты хочешь попрощаться с этим…

– Да, да, – торопливо ответила она. – Всего на пару часов, Эдди, и я даю честное слово, что уеду в этом поезде.

– Ну что ж, думаю, что за пару часов особо дров не наломаешь. Если ты действительно хочешь попрощаться…

В этот момент я неожиданно посмотрел на нее и был награжден столь лицемерным взглядом, что даже вздрогнул. Она хитро поджала губы, глаза вновь превратились в щелочки; в ее лице не осталось ничего, хоть отдаленно напоминавшего о честности и откровенности.

Мы заспорили. Она спорила не очень уверенно, я – жестко, но сдерживаясь. Я не собирался дать себя снова уговорить, поддавшись слабости – ни своей, ни ее; вся атмосфера отдавала каким-то душком зла. Она пыталась настаивать – без всяких разумных аргументов, – что все будет хорошо. Но она была чересчур переполнена всем этим – что бы это ни было – и поэтому не могла придумать никакой правдоподобной истории, так что ей оставалось лишь надеяться, что в моей голове сама собой появится какая-нибудь удобная и все объясняющая логическая цепочка, на которой она и сможет выехать. Отбрасывая каждое мое возражение, она алчно поглядывала на меня, надеясь, что я вот-вот пущусь в высокоморальные рассуждения, которые завершатся обычным слащавым назидательным выводом, что в данном случае будет означать ее свободу. Но наша схватка ее вымотала. Два или три раза она была почти готова расплакаться – а этого мне, конечно, и нужно было, – но надо было еще чуть-чуть надавить, чего у меня никак не выходило. Я уже почти побеждал – почти овладел ее внутренним вниманием, – но затем она вновь ускользнула.

Около четырех я бесцеремонно заставил ее сесть в такси, и мы поехали на вокзал. Снова поднялся пронизывающий ветер, снежинки кололи лицо; на улицах стояли замерзшие, встревоженные и нерадостные люди, ждавшие автобусов и трамваев, слишком тесных, чтобы они все могли туда поместиться. Я старался думать о том, как же нам повезло, что мы сейчас удобно устроимся в вагоне, о нас будут заботиться – но весь теплый и уютный мир, частью которого я чувствовал себя до вчерашнего вечера, внезапно съежился и исчез. С нами следовало что-то, что являлось врагом и полной противоположностью всему этому благополучию; оно наполняло даже такси рядом с нами, даже улицы, которые мы проезжали. Поддавшись панике, я стал думать, не овладело ли это незаметно сознанием Элен? Пассажиры, ожидающие, пока подадут поезд, казались мне далекими, словно из иного мира, но я понимал, что это именно я сам понемногу отделяюсь от них и оставляю их позади.

У меня было место в том же вагоне, что и ее купе. Вагон был старомодным, свет немного тускловат, ковры и обивка хранили прах предшествующих поколений пассажиров. В вагоне ехало еще с полдюжины пассажиров, но никто не произвел на меня никакого особенного впечатления, не считая их общей нереальности, которую я теперь чувствовал уже повсюду. Мы вошли в купе Элен, заперли дверь и уселись рядом.

Я вдруг обнял ее и как можно нежнее притянул к себе – так, будто она была маленькой девочкой, которой она и была. Она почти не сопротивлялась, через мгновение сдалась совсем и осталась лежать, напряженная и неподвижная, в моих объятьях.

– Элен, – беспомощно произнес я, – ты просишь, чтобы я тебе доверял. Гораздо лучше, если ты сама станешь доверять мне. Может, ты мне немного расскажешь обо всем и тебе станет легче?

– Я не могу, – очень тихо ответила она, – то есть, мне не о чем рассказывать.

– Ты познакомилась с этим человеком в поезде по пути домой и влюбилась, не правда ли?

– Не знаю.

– Расскажи мне, Элен. Ты влюбилась в него?

– Я не знаю. Пожалуйста, отстань от меня.

– Что бы ты ни говорила, – продолжал я, – он каким-то образом завладел тобой. Он пытается тебя использовать; он пытается что-то от тебя получить. Он не любит тебя.

– Какая разница? – слабым голосом возразила она.

– Большая. Вместо того, чтобы бороться с этим – что бы это ни было, – ты пытаешься бороться со мной. А я люблю тебя, Элен. Слышишь меня? Я говорю это тебе только сейчас, но все началось не вчера. Я люблю тебя.

Она посмотрела на меня; на ее нежном лице появилась глумливая усмешка; такое выражение я видел только у пьяных, не желавших, чтобы их увозили домой. Но это было человеческое. Я все-таки достучался до нее – пусть слабо, пусть издалека, но она меня услышала!

– Элен, ответь мне на один вопрос. Он должен ехать этим поездом?

Она молчала; затем, на мгновение позже, чем нужно, она отрицательно помотала головой.

– Будь осторожнее, Элен. Я задам тебе еще один вопрос, и я хочу, чтобы ты очень хорошо подумала, прежде чем ответишь. Мы движемся на Запад – когда этот человек должен сесть в поезд?

– Я не знаю, – сделав над собой усилие, произнесла она.

В этот момент я уже безошибочно знал – будто сам это видел, – что он находится прямо за дверью. Она тоже это знала; кровь отхлынула у нее от лица, потихоньку на нем стала проявляться самая низшая форма животного инстинкта. Я спрятал лицо в ладони и попытался привести свои мысли в порядок.

Должно быть, мы просидели так около часа, не проронив ни слова. Мой мозг машинально фиксировал, как мимо проносились огни Чикаго, затем Инглвуда, затем бесконечных пригородов, а затем огни кончились, и мы двигались сквозь тьму по равнинам Иллинойса. Казалось, поезд сам собой втягивается во мрак; казалось, что мы были одни в пространстве. В дверь постучал проводник и предложил постелить постель, но я сказал, что нам ничего не надо, и он ушел.

Через некоторое время я убедил себя в том, что приближающаяся схватка, которой было не избежать, будет мне вполне по силам, ведь я не окончательно потерял разум и веру в неизбежное торжество справедливости, являющейся неотъемлемым свойством мира людей и вещей. То, что намерения этого типа были «криминальными», я считал само собой разумеющимся, однако не было никакой нужды приписывать ему какие-то выдающиеся умственные способности, необходимо присущие области человеческой, или нечеловеческой, деятельности высшего порядка. Я все еще думал, что это человек, и я пытался понять саму сущность его стремлений, что им двигало – что именно билось в нем вместо простого и понятного человеческого сердца? – но думаю, что уже тогда я почти догадался, с чем столкнусь, едва открою дверь.

Элен, кажется, даже не заметила, что я встал. Она сгорбилась в углу, глядя прямо перед собой, словно сквозь прозрачную пленку, сковывавшую движения ее тела и мысли. Я приподнял ее, подложил ей под голову пару подушек и накрыл ее ноги своей шубой. Затем встал на колени, поцеловал ее руки, открыл дверь и вышел в коридор вагона.

Я закрыл за собой дверь и около минуты простоял, опираясь на нее спиной. В вагоне было темно, если не считать ночников, горевших в тамбурах с обоих концов. Не было слышно ни звука – только скрип вагонных сцепок, ровный стук колес и чей-то громкий храп в другом конце вагонного коридора. Через некоторое время я увидел фигуру, стоявшую у бачка с питьевой водой, как раз у курительной комнаты – на голове котелок, воротник пальто поднят, как будто ему было очень холодно, руки в карманах. Как только я его заметил, он повернулся и вошел в курительную, а я пошел за ним. Он уселся на дальнем конце длинной обитой кожей скамейки; я занял единственное кресло у двери.

Войдя, я кивнул ему, а он издал в ответ один из этих своих ужасных беззвучных смешков. На этот раз смешок продолжался дольше – казалось, он никогда не закончится, и, чтобы хоть как-то его оборвать, я спросил его: «Откуда вы?», стараясь говорить как можно непринужденнее.

Он прекратил смеяться и пристально на меня посмотрел, пытаясь понять, что у меня на уме. Наконец он решил ответить, и его голос зазвучал, будто он говорил сквозь шелковое кашне, а сам он находился очень далеко от меня.

– Из Сент-Пола, друг.

– Ездили домой?

Он кивнул. Затем он глубоко вдохнул и произнес резким, угрожающим тоном:

– Сошел бы ты лучше в Форт-Уэйне, друг.

Он был мертв! Он был мертв, как черт в аду – и он все время был мертв, а та сила, которая текла сквозь него, как кровь по венам, благодаря которой он смог добраться до Сент-Пола и обратно, теперь покидала его. Новые черты – черты мертвеца – проступали сквозь осязаемую фигуру того, кто сбил с ног Джо Джелка.

Он снова заговорил, голос его прерывался:

– Сойдешь в Форт-Уэйне, друг, не то придется тебя прикончить, – он пошевелил рукой в кармане, продемонстрировав контур револьвера.

Я покачал головой:

– Тебе меня не достать, – ответил я. – Видишь ли, я все знаю. – Его ужасные глаза быстро пробежали по мне, пытаясь оценить, действительно ли мне все известно. Затем он зарычал и притворился, что сейчас вскочит на ноги.

– Слезаешь тут или я доберусь до тебя, друг! – хрипло крикнул он. Поезд замедлил ход, приближаясь к Форт-Уэйну, и в относительной тишине его крик показался громким, но он не двинулся с места – думаю, он был уже слишком слаб. Так мы и сидели, глядя друг на друга, пока за окном взад и вперед ходили обходчики, простукивая тормозные колодки и колеса, до тех пор, пока паровоз впереди не запыхтел громко и жалобно. В наш вагон никто не вошел. Через некоторое время проводник запер дверь в тамбур, прошел по коридору на свое место, и мы плавно переместились опять во тьму, покинув мутный желтый свет перронных фонарей.

То, что, как я вспоминаю, произошло затем, должно быть, тянулось пять или шесть часов, хотя мне всегда кажется, что это было вне времени – это могло продолжаться и пять минут, и целый год. Он начал медленную, хорошо обдуманную атаку на меня, безмолвную и ужасную – я чувствовал, как нечто неведомое и холодное пытается мной овладеть, нечто подобное тому, что я чувствовал весь вечер, только еще более пронизывающее и сильное. Это было ни на что не похоже; я лишь чувствовал, как меня куда-то уносит, и я механически вцепился в подлокотники кресла, пытаясь удержаться хоть за что-то в реальном мире. Иногда я чувствовал, что от напряжения сейчас потеряю сознание. Я чувствовал, что сейчас вдруг станет легче, что теперь уже все равно; но затем, диким усилием воли, я возвращался обратно в реальный мир.

Вдруг я осознал, что некоторое время назад я перестал его ненавидеть, перестал чувствовать пропасть, отделявшую его от меня, и при этой мысли меня охватил озноб; с меня ручьями полился пот. Ему удалось прорваться сквозь мою ненависть – так же, как раньше ему удалось приблизиться к Элен, возвращавшейся домой с Запада. Именно так он и вытягивал из своих жертв ту силу, которая позволила ему воплотиться до степени, когда он смог совершить настоящее насилие в Сент-Поле, и которая, постепенно уменьшаясь и угасая, все еще позволяла ему бороться.

Наверное, он заметил трепет в моем сердце, потому что сразу же заговорил, тихо, спокойно и почти что нежно:

– Лучше уходи.

– Никуда я не пойду, – заставил я себя ответить.

– Ну, как знаешь, друг.

Он был моим другом, давал он понять. Он знал, каково мне было, и хотел помочь. Он жалел меня. Пока еще не поздно, мне лучше было уйти. Ритм его атаки стал успокаивающим, словно колыбельная: мне лучше уйти – и тогда он займется Элен. Издав слабый крик, все еще сидя, я выпрямился.

– Чего тебе надо от девушки? – дрожащим голосом произнес я. – Хочешь превратить ее в зомби?

Его взгляд выражал лишь тупое недоумение, как у животного, которое наказывают за то, чего оно не понимает. На мгновение я заколебался, а затем наугад продолжил:

– Ты потерял ее! Она мне поверила!

Он почернел от злости, закричал: «Ты лжешь!», и от его голоса мне показалось, что у меня побежали мурашки по коже.

– Она доверяет мне, – сказал я. – Тебе ее не достать. Она в безопасности!

Он взял себя в руки. Его лицо вновь стало вкрадчивым, и я почувствовал, как у меня внутри опять появились ощущения неестественной слабости и безразличия. Что толку во всем этом? Что толку?

– У тебя осталось мало времени, – заставил я себя сказать, а затем у меня в голове вспыхнула догадка, и я выпалил правду: – Ты сдох, или тебя убили, где-то здесь, недалеко от этого места! – И тогда я заметил то, чего не видел раньше: в его лбу зияло небольшое отверстие, похожее на то, которое остается в гипсовой стенке от толстого гвоздя. – А теперь ты гибнешь. У тебя осталась лишь пара часов. Каникулы кончились!

Его лицо искривилось и перестало быть похожим на человеческое, даже на мертвое. Одновременно с этим воздух в помещении стал холодным, и с шумом, напоминавшим нечто среднее между приступом кашля и взрывом ужасного смеха, он встал на ноги, смердя грехом и кощунством.

– Еще посмотрим! – закричал он. – Я тебе покажу…

Он сделал шаг ко мне, затем другой, и тут позади него будто внезапно растворилась какая-то дверь – дверь, за которой зияла немыслимая бездна тьмы и тления. Послышался вопль смертельной агонии – от него или откуда-то позади него, и внезапно сила покинула его одним долгим хриплым выдохом, и он поник на пол…

Сколько я там просидел, полумертвый от испуга и изнеможения, я не знаю. Сразу вслед за этим в памяти сохранились начищенные ботинки сонного проводника в противоположном углу курительной, а за окном – стальные отблески Питтсбурга, нарушившие плоскость ночной панорамы. А еще на скамейке лежало нечто – слишком незаметное, чтобы быть человеком, и чересчур плотное, чтобы быть тенью. Прямо на моих глазах оно поблекло и окончательно исчезло.

Через несколько минут я открыл дверь купе Элен. Она спала там же, где я ее вчера и оставил. Ее прелестные щечки утратили румянец и стали бледными, но она лежала совершенно естественно – руки ее были расслаблены, дыхание ровное и чистое. Передо мной снова была сама Элен, пусть и похожая на выжатый лимон; то, что владело ею, покинуло ее.

Я устроил ее поудобнее, подоткнул одеяло, выключил свет и ушел.

III

Приехав домой на пасхальные каникулы, первым делом я пошел в бильярдную у «Семи углов». Кассир за стойкой, само собой, ничего не помнил о моем кратковременном визите тремя месяцами раньше.

– Хочу вот найти одного типа, который здесь, кажется, когда-то часто бывал.

Я достаточно точно описал человека, а когда закончил, кассир окликнул какого-то замухрышку, сидевшего невдалеке с таким видом, будто у него какое-то важное дело – жаль только, что он забыл какое.

– Эй, Коротышка, поговори с этим парнем, ладно? Кажется, он ищет Джо Варланда.

Замухрышка бросил на меня подозрительный взгляд, как и положено всей этой братии. Я подошел к нему и сел рядом.

– Джо Варланд помер, приятель, – нехотя произнес он. – Помер прошлой зимой.

Я снова описал его: пальто, смех, обычное выражение глаз.

– Точно, это Джо Варланд, но он помер.

– Я хочу про него кое-что узнать.

– Что узнать?

– Чем он, скажем, занимался?

– Откуда я знаю?

– Слушайте! Я не из полиции. Мне просто нужны некоторые сведения о нем. Он мертв, и это уже не может ему повредить. И еще обещаю держать язык за зубами.

– Ну… – он задумался, оглядывая меня, – очень он любил путешествовать. Ввязался в драку на вокзале в Питтсбурге, и какой-то хрен укокошил его.

Я кивнул. В моей голове стали собираться разрозненные части головоломки.

– А почему он все время ездил поездами?

– А откуда я знаю, приятель?

– Ну, если десятка будет вам кстати, то я бы хотел узнать все, что вы слышали по данному поводу.

– Ну, слыхал кое-что… – неохотно признался коротышка. – Поговаривали, что он работает в поездах.

– Работает в поездах?

– Была у него какая-то своя афера, про которую он никогда особо язык не распускал. Он работал с девчонками, которые одни катались на поездах. Никто ничего об этом особо не говорил – парень он был ловкий, – но иногда он появлялся тут с кучей бабла и давал всем понять, что это ему от бабенок перепало.

Я поблагодарил его, дал ему десять долларов и ушел в глубокой задумчивости, ни слова не сказав о последней поездке Джона Варланда.

Эту Пасху Элен проводила не на Западе, но даже если бы она и приехала, я вряд ли пошел бы к ней делиться информацией – по крайней мере, летом мы виделись с ней почти каждый день и подолгу болтали о чем угодно, но только не об этом. Но иногда она вдруг ни с того, ни с сего умолкает и хочет быть поближе ко мне – и я знаю, о чем она думает.

Конечно, этой осенью она выйдет в свет, а мне еще осталось два года в Нью-Хейвене; но все уже не выглядит столь невероятным, как казалось несколько месяцев назад. Она принадлежит мне – даже если я ее потеряю, она все равно будет моей. Как знать? Как бы там ни было, а я всегда буду рядом.

У столярной мастерской

Автомобиль остановился на углу Шестнадцатой и какой-то темной улицы. Дама вышла, а мужчина с маленькой девочкой остались в машине.

– Скажу ему, что двадцать долларов хватит за глаза, – сказала дама.

– Ладно. Ты план взяла?

– Ах да! – она взяла сумку с заднего сиденья. – Вот теперь взяла.

– Дьите ку иль не фа па авуар ле форт плакард, – сказал мужчина. – Нь ль бон-буа.

– Хорошо.

– Не говорите по-французски! – сказала девочка.

– Э иль фа авуар ун бон хей. Ль ун де Мерфи этуа ком са.

Он показал рукой пять футов от земли. Дама вошла в дверь с надписью «Столярная мастерская» и исчезла, поднявшись по низким ступеням.

Мужчина и девочка без всякого интереса глядели из окна машины. Вокруг был сплошь красный кирпич, глухие стены и тишина. Чуть подальше на улице слонялось несколько негритят, изредка проезжали автомобили. Стоял прекрасный ноябрьский день.

– Слушай, – сказал мужчина девочке, – а ведь я тебя люблю!

– И я тебя, – сказала девочка, вежливо улыбнувшись.

– Смотри! – продолжал мужчина. – Видишь вон тот дом, через дорогу?

Девочка посмотрела. Отец показал на окна квартиры позади лавки. Внутрь заглянуть было невозможно – окна были занавешены шторами, которые слегка колыхались от ветра. На одном из окон каждые несколько минут хлопала незакрепленная ставня. Ни мужчина, ни девочка никогда здесь раньше не бывали.

– За этими занавесками находится сказочная принцесса, – сказал мужчина. – Ее не видно, но она там; ее там прячет Людоед. Ты знаешь, кто такой Людоед?

– Да.

– Отлично. Принцесса очень красивая, у нее длинные золотистые волосы.

Они оба посмотрели на дом. В окне на мгновение мелькнуло желтое платье.

– Это она! – сказал мужчина. – Ее сторожат по приказу Людоеда. Он заточил Короля и Королеву в подземную темницу, на глубине десять тысяч миль. Она не сможет выйти, пока Принц не найдет три… – он умолк.

– Чего, папа? Три чего?

– Три… Смотри! Вот она!

– Три чего?

– Три… Три волшебных камня, которые освободят Короля и Королеву!

Он зевнул.

– И что тогда?

– Тогда он придет и постучит три раза в каждое окно, и она будет свободна.

Из окна верхнего этажа столярной мастерской показалась голова дамы.

– Он пока занят! – крикнула она. – Ах, как сегодня на улице хорошо!

– А что дальше, папа? – спросила девочка. – Зачем Людоед ее тут держит?

– Потому что его не позвали на крестины. Принц уже нашел один камень в шкатулке президента Кулиджа. Второй он ищет в Исландии. Как только он находит еще один камень, комната, в которой держат Принцессу, озаряется синим светом. Ох!

– Что такое, папа?

– Как только ты отвернулась, комната озарилась синим. Значит, он нашел второй камень!

– Ах! – воскликнула девочка. – Смотри! Там опять синий свет – значит, он нашел и третий камень!

Проснулся дух соперничества – мужчина осторожно огляделся и возбужденно сказал:

– Ты тоже заметила? Вон там, на улице – сам Людоед идет! Замаскированный, конечно! Прямо как старуха Момби из «Страны Оз», которая превращалась – помнишь?

– Ага.

Они стали смотреть. Невероятно маленький мальчик огромными шагами подошел к двери квартиры и постучал; никто не откликнулся – но, кажется, он и не ждал ответа и уж тем более не огорчился. Он вытащил из кармана мелок и стал рисовать у звонка.

– Он рисует волшебные знаки, – прошептал мужчина. – Хочет сделать так, чтобы Принцесса не смогла выйти из этой двери. Он, наверное, узнал, что Принц освободил Короля с Королевой и скоро примчится сюда за ней.

Мальчик еще немного постоял, затем подошел к окну и что-то крикнул. Через некоторое время окно открылось, показалась женщина, что-то ему ответила – но ответ потонул в шуме ветра.

– Она сказала, что Принцесса надежно заперта, – объяснил мужчина.

– Посмотри на Людоеда! – сказала девочка. – Он рисует волшебные знаки под окном. И на тротуаре! Зачем?

– Само собой, он не хочет, чтобы Принцесса вышла. Поэтому он приплясывает. Это тоже колдовство – волшебный танец.

Людоед ушел, широко расставляя ноги. Впереди показались двое мужчин, они перешли улицу и скрылись с глаз.

– Кто это, папа?

– Это двое солдат Короля. Наверное, на Маркет-стрит собирается армия, чтобы штурмовать дом. Ты знаешь, что такое «штурмовать»?

– Да. А эти люди тоже солдаты?

– Да, они тоже. А вон тот старик, прямо за ними – это сам Король. Он специально так горбится, чтобы люди Людоеда его не узнали.

– А кто эта дама?

– Это Колдунья, подруга Людоеда.

Ставня, хлопнув, закрылась, а затем снова открылась.

– Это добрые и злые феи, – объяснил мужчина. – Они невидимки. Злые феи хотели закрыть ставню, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, а добрые хотят ее открыть.

– Добрые побеждают!

– Да, – он посмотрел на девочку. – Ты моя маленькая фея!

– Да. Смотри, папа! Кто это такой?

– Он тоже из армии Короля, – мимо с совершенно невоинственным видом прошел клерк из ювелирной лавки мистера Миллера. – Слышишь свисток? Он означает сбор. А вот, слушай – сейчас раздастся барабанная дробь.

– А вон и Королева, папа! Ведь это Королева?

– Нет, эту девушку зовут мисс Дальновидение, – он зевнул и стал думать, как вчера все хорошо получилось. Он отключился. Затем посмотрел на девочку и понял, что ей сейчас очень хорошо. Ей было всего шесть лет, и она была такая милая! Он ее поцеловал.

– Тот человек с куском льда тоже служит Королю, – сказал он. – Он положит лед на голову Людоеду и заморозит его мозги, чтобы он больше никому не сделал зла.

Девочка проводила его взглядом. Мимо прошли еще люди. В фургончике с надписью «Драпировки из Делавэра» проехал негр в ярко-желтом пальто. Опять хлопнула и медленно открылась ставня.

– Смотри, папа, добрые феи опять побеждают!

В его возрасте уже понимаешь, что такие дни не забываются – тихая улица, хорошая погода и разыгравшаяся на глазах у ребенка сказка, которую создал он сам, хотя ее блеск и фактуру ему самому уже ни увидеть, ни ощутить. Так что в качестве замены он вновь потрепал дочь по щеке и уплатил за это тем, что включил в рассказ еще одного мальчишку и хромого калеку.

– А я тебя люблю, – сказал он.

– Я знаю, папа, – рассеянно ответила она, глядя во все глаза на дом. Он на мгновение закрыл глаза, пытаясь увидеть то, что видела она, но ничего не вышло – ему никогда уже не проникнуть за те пыльные шторы. Он видел просто негров и мальчишек, а погода навевала воспоминания о давно ушедших и еще более чарующих утренних часах.

Из столярной мастерской вышла дама.

– Ну, как? – спросил он.

– Все хорошо. Иль куиль э фа ле майзон де пупи пур ле Дю-Понт. Иль ва ле фэр.

– Комбьен?

– Вин син. Что-то я долго, вы уж простите.

– Смотри, папа, еще солдаты пошли!

Машина тронулась. Проехав несколько миль, мужчина повернулся и сказал: «Пока ты там ходила, мы наблюдали крайне интересное событие». Он кратко рассказал о случившемся. «Жаль, что мы уехали и не увидели штурма».

– Мы видели! – воскликнула девочка. – Штурм был на соседней улице. И в том дворе осталось лежать тело Людоеда. Король, Королева и Принц убиты, так что теперь Принцесса стала Королевой.

Его Король и Королева ему нравились, и было жаль, что от них так бесцеремонно избавились.

– Но ведь сказок без героя не бывает? – пристально посмотрел он на нее.

– А она выйдет замуж! Тогда и появится Принц.

Они ехали дальше, и каждый стал думать о своем. Дама думала о кукольном домике – она выросла в бедности и у нее такого никогда не было; мужчина думал о том, что у него уже почти миллион долларов; а девочка думала о необычайном происшествии на темной улице, которую они только что проехали.