Текст книги "Под маской"

Изверг

3 июня 1895 года на проселочной дороге, невдалеке от города Стиллуотер, штат Миннесота, Изверг выследил и убил миссис Криншоу и ее семилетнего сына Марка. Обстоятельства дела были настолько гнусны и отвратительны, что… К счастью, нам нет нужды их здесь описывать.

Криншоу Инджелс, муж и отец несчастных, держал фотостудию в Стиллуотере. Он очень любил читать и имел репутацию «слегка неблагонадежного человека», потому что совершенно откровенно высказывал свое мнение о железнодорожно-аграрных «баталиях» тех времен, приведших к экономическому кризису 1895 года. Но никто и никогда не отрицал, что он был примерным семьянином, и постигшая его катастрофа на много недель повисла мрачной тучей над городом. Слышались призывы линчевать преступника, посеявшего ужас в городе, так как законы штата Миннесота не позволяли применить к злодею высшую меру наказания, которой он, бесспорно, заслуживал; подстрекателей остановили лишь каменные стены городской тюрьмы.

Туча, висевшая над домом Инджелса, побуждала его гостей к невеселым мыслям о покаянии, страхе Господнем, преступлении и наказании – гости находили, что ответный визит Инджелса, если бы таковой последовал, послужил бы лишь тому, чтобы навсегда оставить и их самих под черным небом неудач. Фотостудия также пострадала: необходимость сидеть неподвижно, неизбежная тишина и паузы в процессе съемки вынуждали клиентов к чрезмерно длительному созерцанию постаревшего лица Криншоу Инджелса; школьники, молодожены и новоиспеченные матери всегда так радовались моменту, когда из этого затемненного помещения можно было снова выйти на свежий воздух, что иногда даже забывали забрать фотографии. Поэтому бизнес Криншоу развалился, в студию к нему никто не шел – и ему пришлось продать лицензию и аппаратуру; он лишился воли к жизни и продолжал существовать на вырученные от ликвидации дела деньги. Он продал свой дом за сумму лишь немногим большую той, что он сам за него когда-то отдал, и поселился в пансионе для стариков, устроившись работать клерком в универмаг Радамакера.

С точки зрения своих соседей он выглядел человеком, которого сломило свалившееся на него несчастье: он был неудачником, он был совершенно опустошен изнутри. Но в последней части утверждения они ошибались – он действительно был опустошен, однако внутри у него все же кое-что осталось. Его память была так же тверда, как память библейских «Сынов Израилевых», и хотя сердце его находилось в могиле, сам он оставался в здравом уме, как и в то самое утро, когда его жена и сын отправились на свою последнюю прогулку. На первом судебном разбирательстве он потерял контроль над собой и схватил Изверга за галстук – но его вовремя успели оттащить, хотя он и затянул галстук так, что злодей почти задохнулся.

На втором судебном разбирательстве Криншоу лишь раз разразился слезами. По окончании суда он подошел к судейской коллегии и подал судьям законопроект о введении в штате смертной казни; он написал его самостоятельно, и этот законопроект предусматривал «обратное действие» по отношению к ранее осужденным на пожизненное заключение преступникам. Законопроект не был принят в сенате; едва узнав об этом, Криншоу с помощью какой-то уловки проник в тюрьму и был захвачен как раз вовремя – при попытке пристрелить Изверга прямо в камере.

Под страхом ареста Криншоу дал подписку о том, что в будущем не предпримет никаких действий подобного рода, и через несколько месяцев притворился, что мысли о мести постепенно исчезли из его разума. Это ему удалось; и тогда он предстал перед директором тюрьмы в иной роли (это случилось, когда после преступления минул целый год), и чиновник с сочувствием отнесся к заявлению Криншоу, сказавшему, что сердце его смягчилось и он почувствовал, что выйти из долины теней он сможет лишь простив злодея – и он хочет помочь Извергу и указать преступнику Путь Истинный с помощью хороших книг и неустанных обращений к похороненной под спудом злодейства лучшей части души преступника. Таким образом, после тщательного обыска, Криншоу было позволено раз в две недели проводить по полчаса в коридоре у камеры Изверга.

Но если бы директор догадывался об истинных причинах такого относительно быстрого обращения Криншоу, то вряд ли он разрешил бы эти визиты: потому что, далекий от всякой мысли о прощении, Криншоу решил отомстить Извергу нравственными муками взамен физических истязаний, которые отнял у него закон.

Оказавшись лицом к лицу с Извергом, Криншоу почувствовал, как зазвенело у него в голове. Из-за засовов на него неуверенно смотрел упитанный человечек, на котором даже халат заключенного неуловимо напоминал костюм бухгалтера; человечек в очках с толстой роговой оправой, опрятный, как страховой агент. Почувствовав внезапную слабость, Криншоу присел на принесенный ему стул.

– Воздух вокруг тебя смердит! – неожиданно закричал он. – Весь коридор, вся тюрьма – все смердит!

– Думаю, что вы правы, – признал Изверг. – Я тоже это заметил.

– У тебя было достаточно времени, чтобы это заметить, – пробормотал Криншоу. – Всю свою оставшуюся жизнь ты будешь мерить шагами эту вонючую маленькую камеру, и все вокруг будет становиться чернее и чернее. И даже после этого тебя будет ждать ад. Навеки ты будешь заперт в маленькой камере, но в аду она будет так мала, что ты не сможешь там встать во весь рост или лечь, чтобы выспаться.

– Так и будет? – озабоченно спросил Изверг.

– Да! – сказал Криншоу. – Ты останешься один на один со своими гнусными мыслями в этой маленькой камере – навеки! Ты будешь чесаться, ты будешь истекать гноем, и ты никогда не сможешь заснуть; ты будешь умирать от жажды, но никто не подаст тебе и капли воды.

– Так и будет? – повторил Изверг, еще более озабоченный. – Я помню, как однажды…

– Все время ты будешь дрожать от ужаса, – перебил его Криншоу. – Ты будешь сходить с ума, но никогда не станешь сумасшедшим! И все время ты будешь думать о том, что это будет продолжаться вечно.

– Какой ужас! – сказал Изверг, печально покачав головой. – Это настоящий кошмар.

– А сейчас я расскажу тебе кое-что еще, – продолжил Криншоу. – Я принес несколько книг, чтобы тебе не было скучно. Я устроил так, что ты не будешь получать никаких книг, журналов или газет – кроме тех, что буду приносить тебе я!

Для начала Криншоу принес полдюжины книг, которые его прихотливое любопытство собирало долгие годы. Одна из них, написанная каким-то немецким доктором, называлась «Тысяча историй болезней на почве сексуальных извращений» – все случаи были неизлечимы, без всяких надежд, без всяких прогнозов, просто бесстрастно изложенные истории болезней; другая была сборником проповедей Джонатана Эдвардса, пуританского проповедника, описывавшего пытки проклятых душ в аду. Принес он и сборник рассказов о привидениях, и том эротических рассказов, причем из каждого рассказа были вырваны последние страницы с развязками; и том детективных рассказов, изуродованных таким же образом. Том «Ежегодника Ньюгейтской тюрьмы» с описаниями историй заключенных служил достойным завершением этой коллекции. Всю кипу Криншоу просунул через решетку – Изверг взял книги и положил их на железную тюремную койку.

Так прошел первый из визитов, которые Криншоу стал наносить регулярно, каждые две недели. Он всегда приносил с собой что-нибудь мрачное и грозное на словах и что-нибудь гнусное и ужасное на бумаге – исключая продолжительный период, когда у Изверга не появилось ни одной новой книги, зато потом он получил сразу четыре огромных тома с вдохновляющими названиями, в которых под обложками не было ничего, кроме чистой бумаги. В другой раз Криншоу притворился, что уступил просьбам Изверга принести ему хоть одну газету – и принес ему десяток «желтых» журналов, повествовавших о преступлениях и арестах. Иногда он добывал медицинские атласы, которые в цвете показывали опустошения, производимые на человеческой плоти проказой; поражения от кожных болезней; злокачественные опухоли, пораженные червями ткани и коричневую гнилую кровь.

И не было таких клоак в мире печати, из которых Криншоу не добывал бы записей о том, что считалось грязным и гнусным в мире людей.

Он не мог бесконечно долго продолжать эту пытку из-за дороговизны и относительной редкости подобных изданий. Через пять лет он изобрел новую форму истязаний. Он заронил в душу Изверга надежду об освобождении, подкрепляя ее собственными протестами и маневрами в различных инстанциях, – а затем вдребезги эту надежду разбил. Иногда он делал вид, что принес с собой пистолет, или емкость с бензином, который за пару минут мог прикончить Изверга, превратив его камеру в пылающий ад – однажды он даже вбросил внутрь камеры бутылку-обманку и с наслаждением слушал вопли Изверга, носившегося по камере взад и вперед в ожидании взрыва. А иногда он с суровым видом объявлял, что законодательное собрание штата приняло новый закон, в соответствии с которым Изверга должны были казнить через несколько часов.

Прошло десять лет. Первая седина пробилась у Криншоу к сорока – а в пятьдесят он уже был бел, как лунь. Привычка к посещениям раз в две недели могил своих любимых и тюрьмы их убийцы стала единственной страстью его жизни. Долго тянувшиеся дни, проходившие на работе у Радамакера казались ему лишь повторяющимся сном. Иногда он приходил и просто просиживал у камеры Изверга положенные полчаса, не говоря ни слова. Изверг также постарел за эти двадцать лет. Весь седой, в очках с роговой оправой, он выглядел очень респектабельно. Кажется, он глубоко уважал Криншоу, и когда тот в припадке внезапно в нем проснувшейся воли к жизни – которая, казалось бы, исчезла у него навсегда – однажды пообещал ему, что в следующий раз принесет с собой револьвер и закончит это затянувшееся дело, он с печальной серьезностью кивнул в ответ, соглашаясь, и сказал: «Да, я думаю, что вы совершенно правы» – и даже не заикнулся об этом охранникам. Когда пришло время следующего визита, он ждал Криншоу, положив руки на засовы камеры и глядя на него с надеждой и отчаянием. В определенных ситуациях смерть приобретает качества захватывающего приключения – это может вам подтвердить любой старый солдат.

Шли годы. Криншоу получил повышение по службе и стал управлять целым этажом в универмаге. Появилось уже целое поколение служащих, не имевшее представления о постигшей его трагедии и рассматривавшее его как обыкновенное ничтожество. Он получил небольшое наследство и обновил памятники на могилах жены и сына. Он знал, что скоро ему придется уйти на пенсию, и по истечении тридцатой белой зимы, тридцатого короткого, теплого лета ему стало ясно, что наконец-то пришло время прикончить Изверга – чтобы предупредить какое-нибудь препятствие, которое могло бы возникнуть на пути Мести и оставить Изверга доживать свой век уже без Мстителя.

Время, выбранное им для осуществления плана, пришлось как раз на тридцатилетний «юбилей». Криншоу уже давно приобрел револьвер, с помощью которого надеялся привести свой приговор в исполнение; он с любовью перебирал патроны и прикидывал, какие дыры должны остаться в теле Изверга от каждого из них, чтобы смерть наступила неизбежно, но все же не сразу – он внимательно изучал фронтовые репортажи в газетах о ранах в брюшную полость. Он заранее наслаждался агонией, которая заставила бы жертву молить о немедленной смерти без мучений.

После того, как это случится, то, что произойдет с ним самим, уже не будет иметь для него никакого значения.

В решающий день он безо всяких проблем пронес пистолет в тюрьму. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что Изверг, вместо того, чтобы алчно ждать его прихода за дверью камеры, лежал, съежившись в комок, на железной тюремной койке.

– Я болен, – сказал Изверг. – У меня с самого утра жуткие боли в животе. Они дали мне лекарство, но сейчас мне еще хуже, и никто ко мне не идет.

Криншоу вообразил, что это было предчувствием тех ран, которые он собирался нанести злодею.

– Подойди к двери, – резко сказал он.

– Я не могу двигаться.

– Нет, ты сможешь.

– Я даже лежать могу, только согнувшись.

– Тогда иди, согнувшись.

С усилием Изверг заставил себя подняться, но сразу же охнул и упал боком на цементный пол. Он застонал и с минуту лежал тихо; затем, все еще согнутый в три погибели, он начал ползти фут за футом по направлению к двери.

Неожиданно Криншоу пустился бежать в конец коридора.

– Мне нужен врач! – крикнул он охраннику. – Там человек болен – болен, говорю я вам!

– Доктор уже приходил…

– Найдите его, найдите его немедленно!

Охранник колебался, но Криншоу был в тюрьме особым, привилегированным, посетителем, и через мгновение охранник снял трубку и позвонил в тюремную больницу.

Весь этот вечер Криншоу провел в ожидании, расхаживая взад и вперед у тюремных ворот. Время от времени он подходил к окошку в воротах и спрашивал у охранника:

– Новостей еще нет?

– Еще нет. Мне позвонят, как только что-нибудь станет известно.

Поздно ночью директор тюрьмы появился у ворот, выглянул на улицу и заметил Криншоу. Тот проворно подбежал к нему.

– Он умер, – сказал директор. – У него произошел разрыв аппендикса. Врач сделал все, что мог.

– Умер… – повторил Криншоу.

– Мне очень жаль, что я принес вам плохие вести. Я знаю, как…

– Все в порядке, – сказал Криншоу и облизал свои губы. – Итак, он мертв…

Директор закурил.

– Раз уж вы здесь, мистер Инджелс, мне бы хотелось, чтобы вы отдали мне обратно пропуск, который я вам выписал – чтобы вам не пришлось лишний раз ходить в контору. Я думаю, он вам больше не понадобится.

Криншоу достал синюю карточку из кармана и передал ее директору. Они пожали друг другу руки.

– Одну минуту, – попросил Криншоу, когда директор повернулся, чтобы уйти. – Отсюда видно окно больницы?

– Оно выходит во внутренний двор, вы не сможете его увидеть.

– Жаль.

Когда директор ушел, Криншоу еще долго стоял у двери, и по лицу его текли слезы. Он никак не мог собраться с мыслями и начал с того, что постарался вспомнить, какой сегодня был день; было воскресенье, тот день, в который он каждые две недели тридцать лет подряд приходил в тюрьму навестить Изверга.

Он не увиделся бы с Извергом еще целых две недели.

В отчаянии от внезапно обрушившегося на него одиночества он вслух пробормотал: «Итак, он умер. Он оставил меня». И затем, с глубоким вздохом, в котором слышались и печаль, и страх: «Итак, я потерял его – своего единственного друга, я остался один».

Он продолжал разговаривать с самим собой, когда проходил через внешние ворота и его пальто зацепилось за огромную, расшатанную дверь, которую охранник открыл, чтобы выпустить его, – и услышал повторенные эхом слова: «Я – один. Наконец, наконец я – один!»

Он зашел к Извергу через несколько недель.

– Но он умер! – дружелюбно ответил ему директор.

– Да-да… Кажется, я просто запамятовал, – сказал Криншоу.

И он отправился обратно домой, и ботинки его утопали в белой и сверкающей, словно грани бриллианта, поверхности зимних равнин.

Утро Косматика

Мне приснился отвратительный сон, и как только мой нос тоже проснулся, я побежал во двор – вдруг унюхаю там что-нибудь интересное? Но ветер был слишком сильный.

В миске лежали только вчерашние сухари. Нет на свете ничего мрачнее вчерашнего сухаря в миске ветреным утром!

«Голова» уже внизу – с тех пор, как целыми днями стала где-то пропадать, она всегда встает рано. Я, шутя, на нее набросился. Вообще-то я не из тех щенят, что считают хозяина богом, пусть даже это старая негритянка, от которой пахнет всеми, кто подарил ей ее одежду, – но моя «Голова» любого за пояс заткнет!

С тех пор, как я вырос и понял, что люди не любят никакие запахи, кроме собственного, у меня с ней никогда проблем не было – не считая того раза, когда я принес ей среди ночи косточку, а она эту косточку швырнула в меня и попала мне прямо в глаз.

* * *

Я надеялся, что сегодня мы поедем за город, поплаваем в озере – но не тут-то было! Она, как всегда, залезла в свою передвижную будку и куда-то отправилась, а я мог делать все, что угодно. Да, уже не впервые мне захотелось, чтобы у меня было какое-нибудь постоянное занятие…

Мой лучший друг живет на другой стороне улицы, и по утрам его не выпускают, пока не покормят, – так что мне светила только разминка с соседским шпицем. Он выбежал, громко лая, ругаясь и угрожая, отлично зная, что я никогда его не укушу по-настоящему.

– Ах ты, неуклюжий ком шерсти! Да я могу тебя сто раз обежать, пока ты продерешь глаза – попробуй-ка меня поймать!

– Да что ты говоришь? – весело ответил я, потому что он всегда ругается, будто не шутя. Мы начали играть как обычно – обманные повороты, клинчи, захваты за лапу и за горло, перекатывания и пробежки. Было здорово, хотя потом, когда нам обоим надо было отдышаться, я подумал, что никогда не могу с ним как следует размяться – он все время уворачивается и бегает кругами. Мне нравится, когда пес идет в атаку напролом, пусть даже такая малявка, как он. Он меня однажды по неосторожности тяпнул, и тут я ему устроил!

– Только попробуй еще раз так сделать – шкуру спущу!

– Не обижайся, я же случайно!

– Тогда в другой раз следи за зубами!

* * *

Мы отдыхали, и он спросил: «Какие планы на утро?»

– А что предлагаешь? Учти, больше я с тобой за кошками гоняться не собираюсь! Некоторые псы никогда не взрослеют!

– Там не кошки.

– Тогда что? Мясо? Или сучки?

– Пошли, сам все увидишь.

– С чего это вдруг такая щедрость? Небось там большая собака, да?

Чтобы скоротать время, пока не выйдет мой друг, мы полаяли – точнее, лаял в основном шпиц. Эти малявки могут брехать сутки напролет и никогда не хрипнут. Он обежал несколько раз вокруг группы ребят, идущих в школу, и я не смог удержаться от смеха, когда один из них заехал ему ногой под ребро, а он дико взвизгнул. Я совсем немного полаял, только чтобы прочистить горло, – я не из тех, кто брешет по любому поводу.

* * *

Когда моего друга выпустили гулять на улицу, мы вместе побежали за шпицем посмотреть, что же он там нашел. Как я и думал, там не было ничего особенного – просто мусорный бак, с которого можно было носом снять крышку. Мне на минуту показалось, что там какой-то интересный запах, – но запах был вчерашний, и мы с другом задали шпицу трепку за то, что он даром потратил наше время, и побежали дальше уже одни.

Мы совсем чуть-чуть пробежались за высокой леди – просто так, потому что она несла сверток с мясом. Мы, конечно, ни на что не рассчитывали, но ведь всякое бывает! Иногда у меня появляется желание забыть про свой нос и просто бежать за кем-нибудь, притворяясь, что это хозяин или что тебя куда-нибудь ведут. Мы пробежали еще пару улиц, и я поймал новый запах.

– Пахнет романтикой, – сказал я.

– Ну и нос у тебя! – он тоже попробовал поймать запах, но у него ничего не вышло. – Старею… Что хочешь могу разглядеть, а вот запахи уже не узнаю!

– Ерунда! Это просто ветер, – ответил я, чтобы его не обижать – но у него и правда слабый нос! Что касается меня, то у меня нос отличный – а вот вижу я так себе. Через минуту он все-таки учуял запах, мы бросили ту леди и торопливо побежали обратно по улице.

* * *

Мы бежали за ним с милю – и чем дальше, тем больше оба злились.

– Что толку? – сказал мой друг. – Или я сошел с ума, или мы бежим не за одним запахом, а за целым десятком.

– Я чувствую пару десятков.

– Может, хватит уже?

– Ладно тебе, мы уже почти рядом.

Мы в этот момент оказались на холме и, наконец, смогли увидеть, что там, внизу – да, столько дворняг я видел лишь однажды, на собачьей выставке!

– Опоздали, – сказал я, и мы побежали домой.

«Головы» еще не было, зато дома появился «Борода». Он схватил свою чертову палку и опять попытался меня надуть, выставив ее вперед и что-то тараторя – я уже давно понял, что он хочет выяснить, настолько ли я глуп, чтобы через нее прыгать? Но я не стал кусаться, а просто обошел палку. Затем он попробовал еще один трюк – все его пробуют, – схватил меня за лапы и заставил балансировать на хвосте. Я так до сих пор и не понял, зачем ему это?

Потом он включил музыкальный аппарат с песней, от которой у меня в ушах гудит и хочется выть, – и я смылся от него и побежал на улицу. Мимо пробежал пес с газетой в зубах, крайне довольный собой – я как-то раз попробовал эту работенку, но позабыл, что у меня в зубах, и по привычке решил это закопать. Что было с «Бородой», когда он это заметил!

* * *

Вскоре я увидел, что мой друг бежит по улице. Он такой большой и породистый! Подбежал на минутку к одному знакомому мальчишке, а затем увидел меня и побежал ко мне. Что случилось потом, я уже не видел. В полдень на перекрестке очень много передвижных будок, так что я только и увидел, как остановилась одна, потом другая, и из них вышло несколько человек. Я побежал туда, и еще несколько человек тоже.

Мой друг лежал на боку, а из пасти у него текла кровь. Глаза были открыты, но дыхание было неровным. Все волновались, его перетащили на газон. Из дома выбежали хозяева, мальчик и девочка, подбежали к нему и стали плакать. Я и еще один пес, который его хорошо знал, тоже подошли, и я хотел его лизнуть, но когда подошел поближе, он зарычал: «Убирайся!» и попытался вскочить на лапы. Он решил, что я хочу его сожрать, раз уж он валяется на земле.

Мальчик крикнул: «Пошел отсюда!», и я обиделся, потому что я никогда не ел собак и не собираюсь – ну, разве что буду совсем голодный. Но я, конечно, отошел, чтобы он не волновался, и стоял и смотрел, как его унесли на одеяле. Потом мы обнюхали кровавое пятно на земле, а один пес его лизнул.

* * *

На лужайке перед домом я завыл. Не знаю почему. А потом пошел посмотреть, не пришла ли «Голова». Ее не было, и я стал думать – а вдруг с ней тоже что-нибудь случилось и она больше никогда не придет домой? Я пошел на крыльцо и стал ждать, но она все не шла, и я поскребся в дверь, и меня пустили внутрь; я немного повыл на «Бороду», а он погладил меня по голове.

Я подошел к двери, и там была «Голова»! Она вылезала из своей передвижной будки, и я бросился к ней, уткнулся носом ей в руку и почти погнал ее на второй этаж. Как хорошо, что она дома! Она дала мне обед – обрезки говядины, сухари, молоко и большую кость. Сначала я съел мясо, затем выпил молоко и полизал сухари, но есть их не стал. Потом я поточил зубы о косточку и закопал ее, но неглубоко – у меня их штук сто закопано; я и сам не знаю, зачем я их закапываю? Я их никогда не могу найти, разве только случайно – но и просто бросить их я не в силах.

Потом я побежал на улицу поиграть со своим другом, но там никого не было, только девочка сидела на качелях и плакала.