Текст книги "Под маской"

– Тедди Ван-Бек, ты вроде как сильный музыкант, – сказала она, – но сдается мне, что еще сильнее тебя интересуют женщины!

– Оставь меня в покое, Бетти!

– Да я-то оставлю, но только когда сюда начинают являться мужья, это уж совсем другое дело!

– Бетти, дело в другом. Это очень давняя история.

– А по мне так сегодняшняя!

– Не суди строго Элен, – сказал он. – Она хорошая женщина.

– И отнюдь не по твоей воле, это уж я понимаю.

Он устало повесил голову, закрыв лицо руками.

– Я старался ее забыть. Я шесть лет ее избегал. А потом, когда мы встретились месяц назад, на меня опять накатило. Постарайся понять, Бет! Ты ведь мой лучший друг; ты единственный в мире человек, который меня любит.

– Люблю, но только когда ты хорошо себя ведешь, – сказала она.

– Не волнуйся. Все кончилось. Она любит мужа; поехала со мной в Нью-Йорк только потому, что за что-то на него разозлилась. Она, как всегда, держала меня на дистанции, и вот… Ну да ладно, я больше не хочу с ней встречаться. А теперь иди спать, Бетти! А я хочу еще поиграть.

Он встал, но жена его остановила.

– Про пианино сейчас даже не думай!

– Ох, я ведь о Жози совсем забыл! – с раскаянием ответил он. – Что ж, выпью тогда бутылочку пива и тоже пойду спать.

Он подошел поближе и обнял ее.

– Дорогая Бетти, ничто и никогда нас не разлучит!

– Ах, Тедди, какой ты плохой мальчишка! – сказала она. – Я вот никогда бы себя так плохо не повела!

– Да откуда тебе знать, Бетти? Откуда ты знаешь, что бы ты сделала на моем месте?

Он провел по ее гладким темно-русым волосам, в тысячный раз понимая, что в ней нет ни капли столь привлекавшей его темной магии, и что ему без нее и шести часов не прожить.

– Милая Бетти, – прошептал он. – Моя милая Бетти!

III

Олдхорны жили по гостям. За прошедшие четыре года – с тех пор, как Стюарт разорвал узы, связывавшие его с Гасом Мейером, они превратились в профессиональных гостей. Дети зимой гостили у бабушки Ван-Бек и ходили в школу в Нью-Йорке. Стюарт и Элен гостили у друзей в Эшвилле, Эйкене и Палм-Бич, а летом обычно проживали в каком-нибудь маленьком коттедже в чьем-нибудь имении на Лонг-Айленде. «Дорогая, но он просто стоит и пустует! И думать не могу, чтобы сдавать его за деньги. Окажите нам любезность, поживите у нас!»

И обычно они соглашались; они не жалели себя, проявляя эту вечную готовность и энтузиазм, которые так ценятся в гостях, – это сделалось их профессией. Живя в мире, богатевшем на войне в Европе, Стюарт как-то сбился со своего пути. Дважды великолепно сыграв на национальном турнире любителей гольфа, он устроился на работу профессиональным тренером в клуб, который когда-то помогал основывать его отец. Он чувствовал себя тревожно и был подавлен.

В эти выходные они гостили у одной из его учениц. После тренировки «двое на двое» в смешанных парах, Олдхорны поднялись наверх одеться к ужину, перегруженные всем накопившимся за много месяцев, не принесших им никакой радости. Днем Стюарту пришлось играть в паре с хозяйкой, а Элен – с другим мужчиной; этой ситуации Стюарт всегда боялся, потому что ему нужно было состязаться с Элен. Он даже пытался промахнуться при последнем ударе на восемнадцатой лунке – чуть-чуть, самую малость. Но мяч пошел прямо в лунку. Элен продемонстрировала всю гамму поверхностных жестов, полагавшихся для достойного проигрыша, но весь остаток дня посвятила исключительно своему партнеру по игре.

Когда они входили в комнату, на их лицах все еще сохранялось притворное веселье.

А когда закрылась дверь, выражение радости стерлось с лица Элен, и она прошла прямо к трюмо, будто единственная достойная ее компания находилась в зеркале. Стюарт посмотрел на нее, нахмурившись.

– Знаю, почему у тебя такое поганое настроение, – сказал он, – хотя не думаю, что ты сама это знаешь!

– У меня вовсе не поганое настроение, – отрывисто сказала Элен.

– Именно поганое, и настоящая причина мне известна – а ты ее не знаешь. Все потому, что я загнал тот мяч в лунку!

Она медленно, словно не веря своим ушам, отвернулась от зеркала.

– Так вот оно что! У меня, оказывается, нашелся еще один недостаток! Я вдруг, ни с того, ни с сего, перестала уметь проигрывать, так?

– Это тебе обычно несвойственно, – признал он, – но с чего тогда ты проявила такой интерес к другому мужчине, и почему это ты на меня так смотришь, словно я, как говорится, «с душком»?

– Даже и не думала!

– А я это вижу! – И он также видел, что с ними рядом теперь всегда были какие-то другие мужчины – обладавшие властью или деньгами, любезничавшие с Элен и дарившие ей чувство прочности и солидности, которое он был не в силах ей обеспечить. У него не имелось причин ревновать к кому-то конкретному, но исходившее от многих давление постоянно его раздражало. Его взбесило, что из-за такой мелочи, как проигрыш, жена своим поведением опять дала ему понять, что он больше не заполняет целиком все ее существование.

– Ну, раз Энн была так важна эта победа, то и на здоровье, – вдруг сказала Элен.

– Что за мелочность? Она ведь тебе неровня, и даже до третьей лунки в Бостоне не доберется!

Чувствуя, что неправа, Элен сменила тон.

– Ах, да не в этом дело! – вспыхнула она. – Мне просто хочется, чтобы мы с тобой, как всегда, играли бы вместе. А ты теперь должен играть с этими недотепами и исправлять все их косяки, когда они загоняют куда-то мячи! И особенно, – тут она сделала паузу, – когда без всякой на то необходимости ты проявляешь к ним такое внимание!

Слегка презрительный тон и насмешливая ревность скрывали все более растущее равнодушие, которое было ему очевидно. В былые времена пристальный взгляд Элен сопровождал каждое движение, стоило ему лишь пригласить на танец другую женщину…

– Мое внимание – всего лишь профессиональная обязанность, – ответил он. – Эти уроки все лето приносят по три сотни в месяц. И если бы я не тренировал других женщин, как бы я поехал в Бостон на следующей неделе смотреть твою игру?

– И ты увидишь мою победу! – объявила Элен. – Знаешь это?

– Естественно, ничего иного и не желаю! – машинально ответил Стюарт. Но его покоробило от совершенно ненужного вызова в ее тоне, и он вдруг подумал, а правда ли ему не все равно, выиграет она или проиграет?

В то же мгновение настроение Элен изменилось, и она на миг увидела ситуацию в ее истинном свете: она могла участвовать в турнирах любителей, а Стюарт – нет, и все новые кубки в стойке теперь были только ее, и ради насущного заработка он отказался от своей горячей любви к настоящему спорту, которая составляла всю его жизнь.

– Ах, Стюарт, мне так тебя жаль! – В глазах у нее стояли слезы. – Как ужасно, что ты не можешь делать то, что так любишь, а я могу! Может, не стоит мне играть этим летом?

– Глупости! – сказал он. – Не дома же тебе сидеть, сложа руки?!

За это она и ухватилась:

– Такого ты мне, конечно, не позволишь. Так уж вышло, что я хорошо играю, ничего тут не поделать. Это ведь ты научил меня практически всему, что я умею! Но как бы я хотела тебе хоть чем-то помочь…

– Просто никогда не забывай, что я – твой самый лучший друг. А ты иногда ведешь себя так, словно мы с тобой соперники.

Она умолкла, разозлившись, что он сказал чистую правду, и не желая отступать ни на йоту; но ее тут же захлестнула волна воспоминаний, и Элен стала думать о том, каким храбрым он всегда был – всю свою заполненную вечными поисками заработка, словно склеенную из кусочков, жизнь; она подошла к нему и обняла мужа.

– Милый, милый мой! Все еще наладится. Вот увидишь!

На следующей неделе Элен выиграла в финале турнира в Бостоне. Стюарт, находившийся в общей толпе, очень ею гордился. Он надеялся, что это реальное достижение вместо того, чтобы стать новой пищей ее самомнению, упростит отношения между ними. Он ненавидел конфликт, выросший на почве их желания достигать совершенств в одной и той же области и завоевывать трофеи в одном и том же жизненном поле.

После игры он пошел за ней к зданию клуба; он радовался и слегка ревновал к клубившейся вокруг нее, вилявшей хвостами стае. В клуб вошел одним из последних, и к нему тут же пристал один из распорядителей.

– Столы для профессионалов на первом этаже, прошу вас! – сказал ему человек.

– Все в порядке! Я Олдхорн.

Он двинулся дальше, но распорядитель преградил ему дорогу.

– Простите, сэр! Я в курсе, что миссис Олдхорн участница турнира, но у меня указания отправлять профессиональных игроков на первый этаж, а вы ведь, как я понимаю, профессиональный игрок?

– Но послушайте… – начал Стюарт, дико разозлившись, и тут же умолк; все вокруг уже прислушивались. – Ладно, ничего страшного, – угрюмо произнес он и развернулся.

И этот случай мучительно отложился у него в памяти; это и был решающий фактор, который заставил Стюарта принять важное решение несколько недель спустя. Он уже давно подумывал вступить добровольцем в канадскую военную авиацию, чтобы служить во Франции. Он был уверен, что его отсутствие практически никак не скажется на жизни Элен и детей; и вот, после встречи с друзьями, которых тоже переполняло нетерпение 1915 года, дело неожиданно решилось. Но он не думал, что произведет такое впечатление на Элен: она не то чтобы огорчилась или встревожилась, а скорее почувствовала себя так, словно ее перехитрили.

– Но ты ведь мог мне сказать! – сетовала она. – Ты меня просто дразнишь! Просто берешь и уходишь, без всякого предупреждения!

И вновь Элен узрела его в качестве блестящего и нестерпимо ослепительного героя, и ее душа перед ним содрогнулась, как при их первой встрече. Он был воином; мир для него казался лишь передышкой между войнами, и этот мир его разрушал. Его манила лучшая на свете игра… И ей нечего было сказать, не отбросив всю разумность их жизненного пути.

– Вот это как раз по мне, – уверенно произнес он, даже помолодев на вид от возбуждения. – А еще несколько лет такой жизни, и я просто загнусь, и начну пить! Как-то так получилось, что я утратил твое уважение, а мне оно необходимо, даже если я буду от тебя далеко.

Она опять им гордилась; она всем рассказала о его скором отъезде. А затем, в один сентябрьский день, она вернулась из города домой, полная старого чувства товарищества и едва не лопаясь от избытка новостей, – и обнаружила его в состоянии полнейшего уныния.

– Стюарт! – воскликнула она. – У меня такие… – И умолкла на полуслове. – Что такое, милый? Что-то случилось?

Он отрешенно на нее посмотрел.

– Меня не взяли, – сказал он.

– Что?

– Левый глаз, – он горько рассмеялся. – Помнишь, один балбес заехал мне в лицо металлической клюшкой? Я им почти ничего не вижу.

– Разве ничего нельзя сделать?

– Ничего.

– Стюарт! – Она в ужасе уставилась на него. – Стюарт, а я ведь хотела тебе сказать… Хотела сделать сюрприз! Эльза Прентис организовала бригаду Красного Креста, чтобы служить во Франции, и я туда записалась, потому что подумала, что будет великолепно, если мы отправимся вместе. С нас уже сняли мерки для формы, закупили оборудование, мы отплываем в конце следующей недели!

IV

На затемненной из-за подводных лодок корабельной палубе фигура Элен рисовалась смутным пятном среди других таких же смутных пятен. Когда корабль отчалил в туманное будущее, Стюарт отправился пешком по 47-й улице. Горе от множества разорванных только что связей навалилось грузом, который он теперь нес в себе, и он шел медленно, словно привыкая к ноше. На другой чаше весов лежало охватившее его странное чувство легкости. Впервые за двенадцать лет он остался совсем один, и он почувствовал, что это теперь навсегда; зная Элен и зная, что такое война, он мог себе представить тот опыт, через который она пройдет, и у него никак не получалось нарисовать себе картину их новой совместной жизни, когда все это кончится. Его выбросили, как ненужную вещь; она в итоге одержала победу. Казалось очень странным и печальным, что их браку суждено было кончиться именно так.

Он дошел до Карнеги-холла, погруженного во тьму после концерта, и взгляд упал на афишу, где крупными буквами было написано имя Теодора Ван-Бека. Пока он смотрел на афишу, сбоку здания открылась зеленая дверь и на улицу вышла группа людей в вечерних костюмах. Стюарт с Тедди оказались лицом к лицу, не сразу узнав друг друга.

– Эй, привет! – радостно воскликнул Тедди. – Ну как, Элен уплыла?

– Только что.

– Мы с ней вчера столкнулись на улице, и она мне рассказала. Я хотел вас обоих позвать на свой концерт. Что ж, она прямо героиня, взяла вот да и поехала… А вы с моей женой знакомы?

Стюарт и Бетти улыбнулись друг другу.

– Да, виделись как-то раз.

– А я и не знал! – возмутился Тедди. – За женщинами в определенном возрасте нужен глаз да глаз! Послушайте, Стюарт, мы сейчас идем к нам домой, будет несколько человек… Никакой серьезной музыки, ничего такого. Просто ужин и пара дебютанток, которые будут мне говорить, как я божественно сегодня играл. Будет здорово, если вы тоже к нам зайдете! Могу себе представить – вы наверняка уже дьявольски скучаете по Элен!

– Не думаю, что я…

– Пойдемте! Они и вам расскажут, что вы – само совершенство!

Понимая, что приглашение вызвано исключительно добротой, Стюарт согласился. Он редко посещал такие встречи, и его удивило, что собралось так много знакомых ему людей. Тедди, в напористой и скептической манере, исполнял роль светского льва. Стюарт слушал, как он разглагольствует перед миссис Кассиус Рутвен на одну из своих излюбленных тем:

– Все стараются наладить в браке сотрудничество, а кончается все соперничеством. Невозможная ситуация! Умные люди завоевывают скромных или чисто декоративных женщин. Жениться надо на той, кто умеет быть благодарной, вот как моя Бетти!

– Не болтай лишнего, Тедди Ван-Бек, – перебила его Бетти. – Раз уж ты такой музыкант, вот и выражай себя музыкой, а не поспешными речами!

– А я с вашим мужем не согласна! – сказала миссис Рутвен. – Англичанки, например, ездят со своими мужчинами на охоту, участвуют в политике на совершенно равных правах, и это дает им почву к сближению.

– Ничего подобного! – не согласился Тедди. – Именно поэтому английское общество – самое хаотичное в мире! Мы с Бетти счастливы оттого, что у нас нет вообще никаких общих качеств.

Все это изобилие раздражающе подействовало на Стюарта, и пышущий из Тедди успех заставил его вновь задуматься о крушении его собственной жизни. Он не мог знать, что судьба не планировала для него неудачи. Ведь он не мог прочитать историю о прекрасном подвиге, что через три года с гордостью будет запечатлен в камне на его солдатской могиле, и он не мог знать, что его неугомонному телу, не жалевшему себя ни в спорте, ни на поле битвы, было суждено в самом конце промчаться в гордом галопе прямо навстречу смерти.

– Они меня не взяли, – рассказывал он миссис Рутвен. – Придется остаться в эскадроне А, но когда еще мы вступим в войну…

– Так Элен, значит, уехала… – миссис Рутвен посмотрела на него, вспоминая. – Никогда не забуду вашу свадьбу! Вы оба были такие красивые, вы просто идеально подходили друг другу. Все так говорили!

Стюарт тоже вспомнил; на миг ему показалось, что никаких других приятных воспоминаний, кроме этого, у него нет.

– Да, – согласился он, задумчиво кивнув. – Думаю, мы были красивой парой.

Нежно любимый

О, мой юноша прекрасный, так вдохновенно читающий Платона! О, прекрасный цветной чемпион Чикаго по гольфу! По рельсам он движется в ночи, стюард в вагоне-ресторане, а после этого, при тусклом свете единственной лампы, в затхлом запахе плевательниц, он пишет письма туда – на Запад, «Братству Розенкрейцеров»[39]39
  Официальное название The Ancient Mystic Order of Rosae Crucis; основание этого организованного по принципу масонских лож ордена в Европе относят к XII в.; в Америке существует с 1694 г.; его эмблема – крест с розой в центре. Написание, принятое Фицджеральдом, возможно, предполагает каламбур из слов rose – роза и crucian – карась.


[Закрыть]. Вечно ищущий.

О прекрасный юноша, вот твоя девушка – не парящая в небе, как ты, но дивная и темная змея, быстро скользящая по земле, глядя в небо, глядя на тебя.

Лилимэри[40]40
  Неупотребительное имя. Возможно, придумано по аналогии с Rosemary.


[Закрыть] любила его, частенько звала к себе, и они поженились в церкви Св. Джарвиса[41]41
  Вымышленное название. Jarvis – не имя святого, а название маленького острова в Тихом океане, колонизованного США в 1935 г.


[Закрыть], в Северном Энглвуде[42]42
  Зд., вероятно, вымышленное место. Englewood – название небольшого города в штате Нью-Джерси, а также пригорода Детройта, штат Колорадо.


[Закрыть]. Годами они себя совершенствовали, занимаясь однообразным механическим трудом, свойственным их расе, становясь понемногу старше, но не лучше. Жена рекламного менеджера из «Чикаго дейли» дала ему почитать «Манифест коммунистической партии» и для разнообразия еще Платона – «Федона» и «Апологию», или другую литературу «Братства Розенкрейцеров», что в Сакраменто, штат Калифорния, – и эти слова звенели у него в ушах, под стук рельсов во тьме на участке за Олтоном, Спрингфилдом или Бирмингтоном.

Возлюбленные с бронзовой кожей – у них никогда не будет собственного дитя с такой же бронзовой кожей, или так только казалось долгие годы? Но пробил час, прозвенел гонг, и за две сотни долларов доктор Эдвин Барч с Сауф-Мичиган-авеню согласился взять дело в свои руки.

Они были так прекрасны, они были так утонченно-прекрасны! Ни один из них никогда не причинил другому боль, и каждый был мастером изящных компромиссов. Юноша прекрасный взял на себя все заботы о ней, когда она носила дитя – он платил сестре, чтобы та присматривала за ней, а сам устроился на вторую работу, и стал стюардом в вагоне-ресторане, и еще разъездным официантом на городских банкетах. И в один прекрасный день дитя с бронзовой кожей явилось на свет.

О, юноша прекрасный, произнесла Лилимэри, вот твой прекрасный сын! Она лежала в больничной палате, и было в палате всего четыре койки, и были в палате с ней жены чемпиона по борьбе, владельца похоронного бюро, а также и врача. Лицо юноши прекрасного было столь лучезарным и серьезным, зубы его так сияли, когда он улыбался, а в глазах читалась такая нежность, что казалось – с ними никогда и ничто не могло случиться.

Когда она засыпала, юноша прекрасный сидел у ее постели и в третий раз перечитывал «Уолдена»[43]43
  Книга американского писателя и поэта Генри Торо (1817–1862), названная в честь места, где ее автор провел в одиночестве два года; в ней описывается его жизнь в единении с природой.


[Закрыть] Торо. Затем медсестра сказала, что ему пора уходить. В ту ночь он пошел работать на железную дорогу, и в Олтоне, торопясь отправить письмо, что написал один из пассажиров, он поскользнулся и упал под движущийся поезд, и ему отрезало ногу выше колена.

Юноша прекрасный лежал в больнице, и минул год. Лилимэри вновь пошла работать стряпухой. Тяжко складывались обстоятельства, проблемой стало даже получение компенсации за увечье, но он находил в своих книгах строки, что поддерживали их тогда, когда все человеческие существа, казалось, были далеко-далеко…

Дитя росло, но не было оно прекрасным, подобным своим родителям, и было оно вовсе не таким, каким видели они его в своих мечтах. У них было слишком мало свободного времени, чтобы оделять ребенка любовью, и поэтому все более и более забот о нем брала на себя сестра. Им же хотелось вновь возвратитья туда, где были они раньше, – где нога прекрасного юноши была цела, туда, где все было, как прежде. Чтобы вновь мог он искать наслаждений в своих книгах, чтобы вновь могла искать наслаждений в мечтах о ребенке Лилимэри.

Прошло несколько лет. Они так глубоко завязли в однообразном механическом труде, что выбраться оттуда они уже никогда не смогли бы. Юноша прекрасный теперь работал ночным сторожем, и перенес он шесть операций на своей культе, и каждый новый протез причинял ему непрестанную боль. Лилимэри все так же честно и тяжко продолжала трудиться стряпухой. И стали они простыми и обыкновенными людьми. Даже сестра давным-давно позабыла, что юноша прекрасный раньше был цветным чемпионом Чикаго по гольфу. Однажды, наводя порядок в шкафу, она выбросила все его книги – «Апологию» и «Федона» Платона, Торо и Эмерсона[44]44
  Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский философ и поэт.


[Закрыть], и все брошюрки, и всю переписку с «Братством Розенкрейцеров». Он долгое время находился в неведении, что все это утрачено. А затем, уставившись туда, где все это было прежде, только и смог произнести: «Ну и ну… Ну и ну».

Потому что все меняется, все становится иным, и лишь с трудом мы их можем узнать – остаются лишь имена. А с тех пор, как радость ушла от них, было странно, что они так и продолжали звать друг друга юношей прекрасным и Лилимэри.

Миновало еще несколько лет, и они умерли от эпидемии гриппа, и вознеслись на Небеса. Они верили, что там все будет хорошо – и все там было именно так, как им рассказывали в детстве. Нога юноши прекрасного вновь стала цела, и он стал чемпионом Небес по гольфу, и среди белых, и среди цветных. Сильной рукой гонял он мяч от облака к облаку по небесно-голубому фервею[45]45
  Выкошенная дорожка в начале площадки для гольфа.


[Закрыть]. Груди Лилимэри вновь стали крепкими, как в юности; среди ангелов она пользовалась уважением и вновь, как прежде, она гордилась юношей прекрасным.

По вечерам сидели они и пытались понять, чего же им здесь не хватает? Нет, не его книг – ведь здесь каждый сердцем знал все то, что в них было написано; и не сына – ведь они никогда не считали его таким же, как они. Долго ломали они головы, но так ничего и не придумали – и перестали они размышлять, и стали говорить друг с другом о том, как они прекрасны, или о том, с каким счетом победит в завтрашней игре юноша прекрасный.

Такие дела.