Текст книги "Под маской"

Как только машина начала взбираться по идущей вверх дороге к городу, рука Боупса нетерпеливо обняла ее за плечо.

Через пятнадцать минут автомобиль остановился, не доезжая нескольких кварталов до кафе, и Фифи вышла из машины. Лицо маркиза теперь было украшено длинной и неровной царапиной от ногтя, тянувшейся по диагонали вдоль щеки, затем несколькими неглубокими порезами, пересекавшими нос и завершавшимися чем-то вроде вокзального скопления железнодорожных путей на нижней челюсти.

– Не люблю, когда люди себя так глупо ведут! – объяснила Фифи. – Ждать не нужно. Мы уедем на такси.

– Ну, подождите! – в ярости воскликнул маркиз. – И это от столь вульгарной маленькой особы вроде вас? Да, мне рассказывали, что вы – посмешище всего отеля, и теперь я отлично вижу, что имелось в виду!

Фифи торопливо пошла по улице и вошла в кафе, задержавшись в дверях, пока не увидела брата. Он был точной копией сестры, за исключением присущего ей тепла; в тот момент он, довольно пьяный, сидел за столиком с каким-то болезненным эмигрантом с Кавказа и парой чахоточных сербов. Фифи дождалась, пока ее настрой достигнет руководящего уровня, а затем прошла по танцевальной площадке, привлекая всеобщее внимание своим великолепным черным, словно грозовая туча, платьем.

– Джон, меня прислала мама! Надевай пиджак.

– Ох, да что ее опять беспокоит! – сказал он с отсутствующим взглядом.

– Мама сказала, чтобы ты шел со мной.

Он неохотно встал. Сербы тоже встали; графиня даже не пошевелилась; ее глаза, глубоко посаженные в высокие монгольские скулы, не отрываясь, смотрели в лицо Фифи; голова низко склонилась, утопая в черно-буром меху, на который, как это хорошо знала Фифи, ушли все выданные брату за последний месяц деньги. Пока Джон Шварц стоял, неуверенно покачиваясь, оркестр заиграл «С ног до головы»[29]29
  Песня из кинофильма «Голубой ангел», исполненная Марлен Дитрих в роли Лолы-Лолы, после которой актриса завоевала бешеную популярность и стала «секс-символом» 1930-х годов.


[Закрыть]. Окунувшись в воцарившуюся за столиком суматоху, Фифи вынырнула, крепко сжимая брата за руку, и повела его в гардеробную, а затем вывела на улицу, к стоянке такси на площади Св. Франсуа.

Было поздно, вечер кончился, день рождения прошел, и по пути обратно в отель – Джон тяжело навалился ей на плечо – Фифи внезапно почувствовала уныние. Из-за отменного здоровья ее никогда не мучили сомнения, да и те условия, в которых так долго прожило семейство Шварц, этому способствовали – в общем, Фифи не видела никаких недостатков ни в обществе, ни в окружении отеля «Труа-Монд», и все же вечер почему-то не удался. Разве у английских лордов принято нападать на девушек вроде мисс Ховард в автомобилях? Да разве бывает, что вечера хоть иногда оканчиваются на «высокой ноте», а не плавно перетекают куда-нибудь в бар? Ведь каждый день после десяти она ощущала себя единственным живым человеком в обществе призраков, которые окружали ее в форме абсолютно неосязаемых фигур, удаляясь всякий раз, стоило ей лишь протянуть руку…

Швейцар помог Джону войти в лифт. Войдя за ним, Фифи с опозданием заметила, что в кабине уже находились две дамы. И не успела она вытащить оттуда брата, как обе дамы протиснулись мимо нее, словно опасаясь заразы. До Фифи донеслось «О боже!» миссис Тейлор и «Какая мерзость!» миссис Ховард. Лифт отправился наверх. Фифи не дышала, пока лифт не остановился на их этаже.

Возможно, именно эта последняя встреча и заставила ее неподвижно замереть в дверях погруженного в темноту гостиничного номера. Затем у нее возникло такое чувство, что впереди, в темноте, есть кто-то еще, и после того, как брат, спотыкаясь, прошел вперед и рухнул на диван, она все еще прислушивалась.

– Мама? – позвала она, но ответа не последовало; донесся лишь еле слышный, тише шелеста, звук – словно скрип ботинка по полу.

Через несколько минут, когда наверх поднялась мать, позвали лакея и вместе прошли по комнатам, но никого не обнаружили. Затем постояли бок о бок у открытой двери на балкон, глядя на французский берег озера, где светился куст огней Эвиана[30]30
  Французский курортный город на южном берегу Женевского озера, у подножия гор Шабле в Савойских Альпах.


[Закрыть], и на белые шапки снегов на вершинах гор.

– Мне кажется, мы провели здесь достаточно времени, – вдруг сказала миссис Шварц. – Думаю, этой осенью следует увезти Джона обратно в Штаты.

Фифи была в ужасе.

– Но я думала, мы с Джоном поедем в Париж, учиться в Сорбонне?

– Да разве я смогу отпустить его одного в Париж? Тебя одну я тоже тут не оставлю.

– Но мы ведь уже привыкли жить в Европе! Зачем я тогда учила французский? Мама, у нас дома даже не осталось знакомых!

– Всегда можно познакомиться с кем-нибудь. Раньше так и делали.

– Но здесь все иначе; там все такие нетерпимые! У девушки нет ни единого шанса познакомиться с мужчиной своего круга, даже если такой и найдется. Там все только и делают, что следят за каждым твоим шагом.

– Так и здесь то же самое, – сказала мать. – Этот вот, мистер Вейкер, только что остановил меня в коридоре. Видел, как ты заходила с Джоном, и стал читать мне нотацию о том, что тебе следует держаться подальше от бара, ты ведь так молода… Я ему ответила, что ты там заказываешь только лимонад, а он мне сказал, что это не имеет никакого значения, и сцены вроде сегодняшней заставляют других гостей съезжать из отеля.

– Что за низость!

– Так что, думаю, нам лучше вернуться домой.

Пустое слово безутешно прозвенело в голове Фифи. Она обняла мать за талию, осознав, что это именно она, а не мать, столь очевидно цеплявшаяся за прошлое, чувствовала себя сейчас полностью потерянной в этой вселенной. На диване храпел брат, давно ушедший в мир слабых, в мир братства оскудевших, найдя для себя вполне удовлетворительным его зловонное и переменчивое тепло. А Фифи продолжала вглядываться в чужое небо, уверенная в том, что когда-нибудь сможет пробить этот потолок и отыскать там свой собственный путь среди зависти и морального разложения. Впервые она серьезно задумалась о том, чтобы немедленно выйти замуж за Боровки.

– Не хочешь спуститься вниз и пожелать ребятам спокойной ночи? – предложила мать. – Там еще много гостей, все спрашивают, где ты.

Но по следу Фифи уже скакали фурии, привлеченные ее детской гордыней, невинностью, и даже ее красотой, желавшие все это сломать и швырнуть в первую же попавшуюся грязь. И когда она покачала головой и печально отправилась к себе в спальню, кое-что им уже удалось отнять у нее безвозвратно.

II

На следующее утро миссис Шварц явилась в контору мистера Вейкера, чтобы заявить о пропаже двухсот долларов в американских банкнотах. Деньги она, вернувшись в номер, положила на шифоньер; когда проснулась, их там уже не было. Дверь номера была заперта на задвижку, но утром задвижка оказалась сдвинута, хотя никто из детей еще не вставал. К счастью, все драгоценности она положила к себе под подушку, упрятав в замшевый футляр.

Мистер Вейкер решил, что ситуация требует крайне осторожного подхода. В отеле было немало гостей в стесненных обстоятельствах и склонных к самым отчаянным действиям, но торопиться с выводами не стоило. В Америке у человека либо есть деньги, либо у него их нет; в Европе же наследник огромного состояния может не иметь средств, чтобы лишний раз зайти к парикмахеру, пока не скончается какой-нибудь четвероюродный кузен, что чревато несомненными рисками, и легкомысленных подозрений лучше избегать. Открыв всегда имевшийся под рукой «Готский альманах»[31]31
  «Готский альманах» – справочник по европейской генеалогии.


[Закрыть], мистер Вейкер узнал, что Станислав Карл Иосиф Боровки крепко укоренился на ветвях одного из древ, корнями ушедшего в те времена, когда еще не существовала даже корона Св. Стефана. Этим утром в изящном костюме для верховой езды, напоминавшем униформу гусара, он отбыл на конную прогулку в компании совершенно безупречной мисс Ховард. С другой стороны, не было никаких сомнений в том, кого именно ограбили, и негодование мистера Вейкера понемногу сосредоточилось на Фифи и ее семействе, которые вполне могли бы избавить его от хлопот, если бы какое-то время назад решили покинуть это место. Имело право на существование даже предположение, что деньги стянул беспутный сынок Джон!

Как бы там ни было, но Шварцы собрались домой. Три года они прожили в отелях: в Париже, Флоренции, Сен-Рафаэле, Комо, Виши, Ла-Боль, Люцерне, Баден-Бадене и Биаррице. Везде были школы – всегда новые школы, – и дети отлично научились говорить по-французски и впитали жалкие фрагменты итальянского. Фифи из четырнадцатилетнего нескладного подростка превратилась в красавицу; Джон превратился в нечто довольно зловещее и потерянное. Оба ребенка хорошо играли в бридж, а Фифи где-то научилась танцевать чечетку. Миссис Шварц думала, что все это не слишком удовлетворительно, хотя и не понимала почему. Так что через два дня после дня рождения Фифи она объявила, что они пакуют вещи, потом едут в Париж за одеждой из новых осенних коллекций, а затем отправляются домой.

В тот же день Фифи зашла в бар забрать фонограф, который остался там с праздничного вечера. Она присела на высокий табурет и заговорила с барменом, потягивая имбирный эль.

– Мама хочет отвезти меня обратно в Америку, но я не поеду.

– А что будете делать?

– Ну, у меня есть немного личных денег, и я могу выйти замуж. – Она задумчиво выпила имбирного эля.

– Слышал, у вас там деньги украли? – сказал бармен. – Как же так вышло?

– Граф Боровки считает, что кто-то забрался к нам в номер еще днем и спрятался между дверями, ведущими от нас в соседний номер. А потом, когда мы уснули, забрал деньги и ушел.

– Вот как!

Фифи вздохнула.

– Что ж… Наверное, больше вы меня в баре не увидите.

– Будем по вас скучать, мисс Шварц!

Мистер Вейкер сначала просунул голову в дверь, затем исчез, а потом медленно появился в баре целиком.

– Добрый день, – холодно сказала Фифи.

– Ага, юная леди! – Он погрозил ей пальцем с преувеличенной игривостью. – Разве ваша мама вам не сказала, что мы с ней беседовали о том, что не стоит вам посещать бары? Поймите, это ради вашего же блага.

– Я заказала имбирный эль, только и всего, – с негодованием ответила она.

– Но ведь никто не знает, что у вас в стакане. Там может оказаться и виски, и все что угодно. Другие гости жалуются!

Она смотрела на него с возмущением: нарисованная им картина сильно отличалась от ее собственной, на которой в этом отеле Фифи была ярким центром всеобщего притяжения, Фифи в ее вызывающих всеобщее восхищение нарядах, великолепная и недосягаемая, стоящая в окружении толп восторженных поклонников… И подобострастная, но при этом враждебная, физиономия мистера Вейкера вдруг привела ее в ярость.

– Мы уезжаем из вашего отеля! – вспыхнула она. – В жизни не видела столько ограниченных людей с таким количеством предрассудков, как здесь! Все время всех критикуют, придумывают про всех ужасные вещи, а за собой присмотреть забывают! Думаю, было бы просто отлично, если бы этот отель сгорел вместе со всеми своими злыми людьми!

Грохнув стаканом о стойку, она схватила фонограф и удалилась из бара.

Портье в вестибюле тут же вскочил, чтобы ей помочь, но она покачала головой и быстро пошла по гостиной, где столкнулась с графом Боровки.

– Ах, я просто в ярости! – воскликнула она. – Никогда не видела столько старых сплетников! Только что высказала мистеру Вейкеру все, что я о них думаю!

– Кто-нибудь осмелился говорить с вами грубо?

– Ах, неважно! Мы уезжаем!

– Уезжаете? – Он вздрогнул. – Когда?

– Прямо сейчас. Я не хочу, но мама говорит, что нужно.

– А мне нужно с вами серьезно поговорить, – сказал он. – Я только что заходил к вам в номер. Принес небольшой подарок в честь нашей помолвки.

Как только она получила от него красивый портсигар с отделкой из золота и слоновой кости, на котором были выгравированы ее инициалы, к ней вернулось хорошее настроение.

– Ах, как красиво!

– А теперь прошу меня выслушать. То, что вы мне ответите, очень важно, поэтому я хочу поговорить с вами, не откладывая. Я только что получил еще одно письмо от матери. Она подобрала мне в Будапеште невесту – приятная девушка, богатая и красивая, из нашего круга, и будет счастлива заключить этот брак, но ведь я люблю вас! Я никогда не думал, что это возможно, но мое сердце принадлежит американке!

– Ну да, разумеется! – запальчиво ответила Фифи. – Тут ведь у вас девушек зовут красивыми, даже если у них всего одна красивая черта. Но если у них красивые глаза или волосы, так ноги обычно кривые, или зубы не в порядке.

– В вас нет ни изъянов, ни недостатков.

– Это так, – скромно ответила Фифи. – Правда, нос у меня великоват. Вы ведь понимаете, я же еврейка.

С легким нетерпением Боровки вернулся к своей основной теме:

– Они оказывают на меня давление, чтобы я женился. От этого зависят вопросы наследства.

– Кроме того, и лоб у меня тоже высоковат, – заметила с отсутствующим видом Фифи. – Такой высокий, что на нем видно что-то вроде морщинок. Я знала одного ужасно смешного мальчишку, который так и звал меня: «высоколобая»!

– Поэтому самое разумное для нас, – продолжал Боровки, – это немедленно пожениться. Скажу вам откровенно, тут совсем неподалеку есть американки, которые ни секунды бы не колебались!

Фифи с щелчком открыла и тут же закрыла портсигар.

– Мама с ума сойдет! – сказала она.

– Об этом я тоже подумал, – с жаром ответил он. – Ничего ей не говорите. В Швейцарии такие законы, что нам придется ждать до свадьбы неделю. А если сегодня вечером мы пересечем границу Лихтенштейна, то поженимся уже завтра утром. А после вернемся, и вы просто покажете маме золотые графские короны на вашем багаже. По моему личному мнению, она будет счастлива! Вы окажетесь уже не на ее попечении, и у вас будет ни с чем не сравнимое даже в Европе социальное положение. По моему мнению, ваша мама наверняка размышляла об этом, и наверняка говорила себе: «Ну почему эта молодежь не возьмет все в свои руки, чтобы сэкономить мои нервы и расходы из-за их свадьбы?» Думаю, ей понравится, что мы окажемся такими «крутыми»!

Он раздраженно замолчал, когда вдруг вышедшая из столовой вместе со своим пекинесом леди Каппс-Кар, к удивлению, остановилась рядом с их столиком. Графу Боровки пришлось их друг другу представить. И поскольку он не знал ни о позавчерашнем провале маркиза Кинкалоу, ни о том, что на следующее же утро его светлости пришлось везти свою раненую персону через Симплонский тоннель, он даже не подозревал, что сейчас будет.

– Я обратила внимание на мисс Шварц, – произнесла англичанка четким и выразительным голосом. – И, конечно же, обратила внимание на наряды мисс Шварц!

– Прошу вас, присаживайтесь! – сказала Фифи.

– Нет, благодарю вас. – Она повернулась к Боровки. – Любой наряд будет смотреться несколько монотонно рядом с нарядами мисс Шварц! А я вот в отелях никогда не одеваюсь со всем подобающим тщанием. Мне кажется, это такой дурной тон! Вам так не кажется?

– Я думаю, что люди всегда должны хорошо выглядеть, – побагровев, сказала Фифи.

– Естественно! Я просто хотела сказать, что считаю дурным тоном одеваться со всем подобающим тщанием, если только не находишься в гостях у своих друзей!

Она пожелала Боровки «всего доброго» и пошла дальше, выдохнув изо рта облако дыма и легкий аромат виски.

Оскорбление обожгло, словно щелчок хлыста; Фифи лишили права гордиться своим гардеробом, и она услышала все замечания, на которые раньше не обращала внимания, словно в полную силу воскресли все едва доносившиеся до нее шепотки. Так они, значит, говорили, что она наряжается лишь потому, что ей больше негде носить свои наряды? Вот почему эта Ховард считала ее вульгарной и не хотела с ней знаться!

На мгновение ее вспыхнувший гнев обратился на мать, которая ей ничего не сказала, но она тут же поняла, что мать находилась тоже в неведении.

– Она так безвкусно одета, – с трудом произнесла Фифи вслух, но внутри у нее все дрожало. – А кто она вообще такая? Я хочу знать, у нее высокий титул? Очень высокий?

– Она вдова баронета.

– А это высокий титул? – Фифи смотрела сурово. – Выше, чем графиня?

– Нет. Графиня много выше, бесконечно выше. – Он пододвинул стул поближе и принялся напряженно говорить.

Через полчаса Фифи встала; на лице у нее читалась неуверенность.

– В семь жду от вас окончательного ответа, – произнес Боровки, – а в десять буду ждать вас в машине!

Фифи кивнула. Он проводил ее к выходу из гостиной и смотрел, как она исчезла в темном зеркале в коридоре, который вел к лифту.

Когда он отвернулся, с ним заговорила сидевшая в одиночестве за кофе леди Каппс-Кар.

– Хочу с вами кое о чем поговорить. Не случалось ли вам обмолвиться мистеру Вейкеру в том духе, что в случае затруднений я буду готова дать ему гарантии по вашим счетам?

Боровки побагровел.

– Возможно, что-то подобное я и говорил, но…

– Что ж, я сказала ему правду – что я вас в глаза никогда не видела и мы знакомы всего пару недель.

– Естественно, я сослался на особу, равную мне по положению…

– Равную по положению? Что за наглость! Да настоящие титулы только в Англии и остались! Вынуждена вас просить впредь никогда моего имени не упоминать.

Он поклонился.

– Неудобства подобного рода скоро останутся для меня в прошлом.

– Что, сладили с этой вульгарной американкой?

– Прошу прощения? – чопорно переспросил он.

– Не сердитесь. Хотите виски с содовой? Я тут прихожу в кондицию, готовлюсь к встрече с Боупсом Кинкалоу, который только что телефонировал, что ковыляет обратно. И он, и его шофер, и его лакей остановились в Сиерре, и слегли там, погрузившись в ступор. Но поскольку «счастье» у него кончилось, вечером они прибудут сюда.

Тем временем наверху миссис Шварц говорила Фифи:

– Вот теперь, когда мы собрались ехать, я ужасно волнуюсь! Так здорово будет снова встретиться с Хирстами, и с миссис Белл, и с Эми, и с Марджори, и с Глэдис, и увидеть своими глазами новорожденную! Тебе тоже понравится – ты ведь уже, наверное, и забыла, как они выглядят? А ведь вы с Глэдис так дружили! И Марджори…

– Ах, мама, не говорите со мной об этом, – печальным голосом воскликнула Фифи. – Я не хочу возвращаться!

– Но нам незачем оставаться там надолго. Вот если бы Джон поступил в университет, как желал его отец, то мы, возможно, могли бы поехать в Калифорнию.

Но вся романтика жизни для Фифи заключалась в трех последних, исполненных ярких впечатлений, годах, проведенных в Европе. Она вспоминала высоких римских гвардейцев, и пожилого испанца с виллы д’Эст у озера Комо, который впервые заставил ее почувствовать свою красоту, и француза-авиатора в Сен-Рафаэле, который сбрасывал ей записки прямо в сад со своего аэроплана, и то чувство, которое она иногда испытывала, танцуя с Боровки – словно на нем были начищенные до блеска сапоги и отороченный белым мехом гусарский ментик…

Она видела множество американских кинокартин и знала, что девушки всегда выходят замуж за верных мальчиков из своих родных местечек, а после ничего не происходит.

– Я не поеду! – вслух сказала она.

Мать обернулась, держа в руках кучу одежды.

– Да что ты такое говоришь, Фифи? Думаешь, я тебя тут одну оставлю? – Фифи ничего не ответила, и она продолжала, словно подводя окончательный итог: – Ты не должна так разговаривать. Прекрати нервничать и говорить так со мной; вот тебе список покупок, поезжай и все купи! А позже сходим и выпьем чаю в кафе «Насснейгер».

Но Фифи уже приняла решение. Что ж, пусть будет Боровки, и у нее появится шанс зажить полной жизнью, пусть это и рискованно. Он может поступить на дипломатическую службу, и когда впоследствии они встретятся с леди Каппс-Кар и мисс Ховард на балу в какой-нибудь дипломатической миссии, она сможет произнести вслух то, что в этот момент казалось ей совершенно необходимым: «Ненавижу людей, которые выглядят так, словно только что с похорон вернулись!»

– Ну, беги! – продолжала мать. – И загляни в кафе, посмотри, там ли Джон, и привези его сюда, к чаю.

Фифи машинально взяла список покупок. Затем пошла к себе в комнату и написала записку Боровки, чтобы передать через консьержа по пути из отеля.

Вернувшись в гостиную, она увидела, как мать борется с туго набитым чемоданом, не желавшим закрываться, и ей стало ее ужасно жаль. Но ведь в Америке были и Эми, и Глэдис, так что Фифи взяла себя в руки.

Она вышла из номера и спустилась по лестнице, вспомнив на полпути, что из-за своей задумчивости забыла перед выходом взглянуть на себя в зеркало; к счастью, огромное зеркало висело на стене прямо у выхода из большого зала, и она перед ним остановилась.

Она была прекрасна – Фифи еще раз в этом убедилась, но теперь ей стало от этого грустно. Она задумалась, не в дурном ли вкусе платье, которое она сегодня надела? А надели бы такое импозантные мисс Ховард или леди Каппс-Кар? Ей-то оно казалось красивым, мягким и ладно скроенным, хотя цвет у него был кобальтовый – насыщенный, яркий и отливавший металлом.

А затем тишину мрачного холла нарушил внезапный звук, и Фифи замерла, затаив дыхание.

III

К одиннадцати часам мистер Вейкер уже устал, но в баре случилась, как это бывало иногда, вспышка буйного веселья, и он решил дождаться ее окончания. В душной конторе и пустынном вестибюле делать было нечего, и в салоне, где дни напролет он вел долгие беседы с одинокими англичанками и американками, тоже никого не оказалось; он вышел на улицу пройтись вокруг отеля. То ли дело было в самом этом всепоглощающем маршруте, то ли в часто бросаемых им взглядах на мерцающие окна номеров и простые, забранные решетками окна кухни ресторана, но эта прогулка всегда давала ему ощущение полного контроля над гостиничной жизнью, чувство посильной ему ответственности, словно это был корабль, а он обозревал его с юта.

Он миновал поток шума и музыки из бара, прошел мимо окна, за которым двое посыльных, сидя на койке, резались в карты за бутылкой испанского вина. Где-то наверху играл фонограф, в окне замер контур женской фигуры; затем шло тихое крыло, и он, свернув за угол, вернулся к исходной точке своего маршрута. Перед отелем, в тусклом свете фонаря над воротами, он заметил графа Боровки.

Что-то заставило его остановиться и присмотреться – что-то несообразное; Боровки, который не мог уплатить по счету, нанял лимузин с шофером! Он о чем-то подробно инструктировал водителя, и тут мистер Вейкер заметил, что на переднем сиденье покоится дорожная сумка, и тогда он вышел вперед, на свет.

– Вы решили нас покинуть, граф?

Услышав голос, Боровки вздрогнул.

– Только на одну ночь, – ответил он. – Должен встретить мать.

– Понятно…

Боровки с упреком на него посмотрел.

– Мой чемодан и шляпная коробка остались в номере, можете убедиться. Неужели вы подумали, что я решил сбежать, не уплатив по счету?

– Конечно же, нет! Желаю вам счастливого пути и надеюсь, что ваша матушка окажется в добром здравии.

Но, зайдя внутрь, он тут же отправил лакея посмотреть, на месте ли багаж, и даже дал указание тщательно взвесить чемоданы, чтобы убедиться, что они не пусты – в качестве меры предосторожности.

Затем примерно на часок прилег вздремнуть. А проснулся оттого, что ночной портье дергал его за руку, и из вестибюля шел сильный запах дыма. Прошло некоторое время, прежде чем Вейкер смог осознать, что одно крыло отеля в огне!

Отправив портье поднимать тревогу, он бросился по коридору в бар, и сквозь дым, который шел из дверного проема, разглядел горящий бильярдный стол, охваченный огнем пол и вспышки пламени, взметавшегося всякий раз, когда на полке от жара лопалась очередная бутылка с алкоголем. Торопливо удалившись от бара, повстречал полуодетых лакеев и посыльных, которые приступили к борьбе с огнем, таская емкости с водой из подвала. Портье прокричал, что пожарные уже едут. Он посадил двоих на телефоны, чтобы будить гостей, и побежал к очагу возгорания, чтобы организовать оттуда до подвала шеренгу водоносов из лакеев и посыльных; и тогда он впервые вспомнил о Фифи.

Его охватила слепая ярость: наверняка это она, с рановато проявившейся индейской жестокостью, воплотила в жизнь свою угрозу! Эх, с этим он еще разберется; еще есть законы в этих кантонах! А звон на улице тем временем давал понять, что прибыли пожарные машины, и он стал проталкиваться обратно через вестибюль, который был теперь заполнен мужчинами в одних пижамах с портфелями в руках, и дамами в неглиже, несущими шкатулки с драгоценностями и любимых собачек; с каждой минутой их становилось все больше, и шум голосов, поначалу мелодичный, тихий и сонный, достиг стаккато на фоне обычного гула вечернего приема.

Лакей позвал мистера Вейкера к телефону, но управляющий торопливо от него отмахнулся.

– Это полицейский комиссар! – не отступал лакей. – Говорит, что вы обязаны с ним переговорить!

Издав вопль, мистер Вейкер поспешил к себе в контору.

– Алло!

– Я из полицейского участка. Это управляющий отеля «Труа-Монд»?

– Да, но у нас тут пожар!

– Среди ваших гостей есть человек, называющий себя графом Боровки?

– Ну, да, такой…

– Мы сейчас его к вам привезем на опознание. Его задержали на дороге, мы получили информацию…

– Но, позвольте…

– С ним вместе задержана девушка. Мы сейчас привезем их обоих.

– Говорю же вам, тут…

Он услышал, как на том конце провода бросили трубку, и мистер Вейкер торопливо побежал обратно в вестибюль – дыма стало поменьше. Вселяющие надежду пожарные насосы работали уже пять минут, от бара остались мокрые и обугленные руины. Мистер Вейкер принялся сновать между гостями, успокаивая и убеждая; операторы на телефонах принялись вновь обзванивать номера, сообщая тем, кто не спускался вниз, что все в порядке и можно опять ложиться спать; затем, поскольку постояльцы требовали объяснений, он вновь вспомнил о Фифи, и – теперь уже по собственной воле – побежал к телефону.

Ответил встревоженный голос миссис Шварц; Фифи в номере не было. Именно в этом он и желал убедиться! Он тут же бросил трубку. Вот вам и история, и во всей ее омерзительной полноте: умышленный поджог и попытка сбежать в компании человека, которого разыскивает полиция! Настал час расплаты, и никакие американские капиталы тут не помогут! И пусть у него провалился этот сезон, но и у этой Фифи, это уж точно, вообще никогда больше не будет сезонов! Пусть отправляется в какое-нибудь исправительное заведение для девиц, где обязательная форма еще хуже, чем любой из ее нарядов!

Когда последние гости удалились на лифте наверх, в номера, и среди мокрых разрушений остались бродить лишь несколько самых любопытных, в дверях главного входа явилась еще одна процессия: человек в штатском и небольшой отряд полицейских, за которыми следовали двое. Полицейский комиссар что-то сказал, и отряд полиции расступился.

– Прошу назвать имена этих людей! Скажите, вот этот человек останавливался здесь под фамилией Боровки?

Мистер Вейкер посмотрел на него.

– Да, это он.

– Его уже год разыскивают в Италии, во Франции и в Испании. А кто эта девушка?

Ее наполовину скрывала фигура Боровки; девушка опустила голову, а лицо ее оказалось в тени. Мистер Вейкер вытянул шею и принялся ее рассматривать… Перед ним была мисс Ховард!

Волна ужаса охватила мистера Вейкера. Он изо всех сил снова вытянул шею, словно сила его изумления могла обратить ее в Фифи, или же Фифи могла проявиться от его взгляда под этой оболочкой. Но все было напрасно, потому что Фифи была далеко отсюда. В тот момент она стояла перед кафе, помогая спотыкавшемуся и не желавшему этого Джону Шварцу забраться в такси.

– Да говорю же тебе, никаких «я еще немножко»! Мама сказала, чтобы ты отправлялся домой немедленно!

IV

Свое заточение граф Боровки воспринял даже с некоторой благосклонностью; ему довольно долго приходилось всеми правдами и неправдами изыскивать себе средства к существованию, а тут вдруг наступило облегчение, и все его время теперь подчинялось внешнему распорядку. Негодовал он лишь из-за недостатка общения с внешним миром, и очень обрадовался, когда на четвертый день его заключения его провели на свидание с леди Каппс-Кар.

– В конце концов, – сказала она, – мужчины это мужчины, а друзья остаются друзьями, что бы там ни стряслось. К счастью, наш здешний консул – друг моего отца, а то бы мне никто не разрешил вас навестить. Я даже попробовала устроить, чтобы вас выпустили под залог, и рассказала ему, что вы год проучились в Оксфорде и в совершенстве владеете английским, но эти скоты меня не послушали!

– Боюсь, что все без толку, – печально произнес граф Боровки. – Когда они тут закончат с допросами, меня ждет бесплатный тур по Европе.

– Но это еще не самое возмутительное! – продолжила она. – Эти идиоты вышвырнули нас с Боупсом из «Труа-Монд», а их власти пытаются заставить нас покинуть город!

– За что?

– Пытаются повесить на нас всю вину за этот скучный пожарчик!

– Так это вы устроили?

– Мы подпалили немного бренди, потому что захотелось жареной картошки на спирту, а бармен пошел спать и бросил нас там одних! Но эта свинья – вы бы его только послушали! – говорит так, словно мы вообще явились сюда с единственной целью взять и сжечь всех прямо в кроватях! Вся эта история возмутительна, а Боупс просто в ярости! Он сказал, что больше никогда туда не приедет! Я сходила в консульство, и они согласились, что все это сплошной стыд, и они отбили депешу в министерство иностранных дел, а еще я позвонила по телефону в Берн сэру Георгу Манреди, с которым мы большие друзья!

Боровки на какое-то время задумался.

– Если бы я только мог родиться заново, – медленно проговорил он, – я, без всякого сомнения, выбрал бы для этого Англию!

– А я бы где угодно, кроме Америки! Кстати, Тейлоры уже не будут представлять мисс Ховард ко двору – газеты самым постыдным образом обыграли все это дело…

– Все никак не могу понять, что же вселило в Фифи подозрения? – сказал Боровки.

– Так это мисс Шварц проболталась?

– Да. Я был уверен, что уговорил ее ехать со мной, и точно знал, что если она не поедет, то, стоит мне лишь пальцами щелкнуть, и поедет другая… А Фифи в тот день сходила к ювелиру и узнала, что я заплатил за портсигар стодолларовой банкнотой, которую позаимствовал с шифоньера у ее матери. И отправилась прямиком в полицию!

– Даже не поговорив для начала с вами? Ах, в конце концов, мужчины это мужчины…

– Хотел бы я знать, что вселило в нее подозрения, почему она затеяла проверку, почему на меня ополчилась?

В тот самый момент Фифи, сидя на высоком табурете в баре парижского отеля и попивая лимонад, как раз отвечала на этот вопрос проявившему сочувственное любопытство бармену.

– Я стояла в коридоре и смотрелась в зеркало, – рассказывала она, – и услышала, что он сказал английской леди – ну, той, которая подожгла отель. Я услышала, как он сказал: «Эх, единственное, чего я боюсь, – что со временем она будет выглядеть, как ее мамаша!» – и голос Фифи зазвенел от негодования. – Ну, вы ведь мою маму видели, правда?

– Да, чудесная женщина!