Текст книги "Под маской"

Когда в 1917 году рухнуло правительство Керенского, Вэл служил в чине лейтенанта на Восточном фронте, отчаянно пытаясь добиться повиновения от своих солдат даже тогда, когда от власти уже и следа не осталось. Он все еще пытался воевать, когда в одно дождливое утро князь Поль Ростов вместе с женой расстались со своими жизнями во искупление ошибок династии Романовых; вызывавший зависть жизненный путь дочери Морриса Хэзилтона окончился в городе, напоминавшем бойню даже больше, чем Чикаго в 1892 году.

После этого Вэл воевал за «белых» в армии Деникина, пока не понял, что участвует в пустой комедии и что славные времена Российской империи ушли навсегда. Он уехал во Францию, и тут столкнулся лицом к лицу с одной изумительной проблемой – оказалось, что для сохранения единства души и тела нужно что-то делать.

Естественно, он стал думать о том, чтобы уехать в Америку. Две полузабытые тетки, с которыми мама поссорилась много лет назад, по-прежнему проживали там в относительном изобилии. Но эта идея вызвала у него отторжение из-за внушенных матерью предрассудков, да и денег на проезд у него не было. Пока в России не случится контрреволюция и к нему не вернется былая собственность Ростовых, ему придется как-то выживать во Франции.

И он поехал в маленький город, который так хорошо знал. Вэл поехал в Канны. Последние двести франков были потрачены на билет «третьего класса», а по прибытии он передал свой фрак некоему любезному господину, занимавшемуся подобными вещами, и получил взамен деньги на еду и проживание. Потом он пожалел, что продал фрак, потому что с ним ему было бы легче устроиться официантом. Но вместо этого Вэл устроился таксистом, что было ничуть не хуже – точнее, так же плохо.

Иногда он возил американцев, подыскивавших виллы для отдыха, и когда переднее стекло автомобиля поднималось, из салона до него доносились любопытные обрывки разговоров:

«…говорили, этот парень – русский князь… Тс-с-с! …Нет, вот этот, перед нами! …Тише, Эстер!» – далее следовало приглушенное хихиканье.

Когда машина останавливалась, пассажиры медленно обходили ее, чтобы взглянуть на водителя поближе. Поначалу ему было отчаянно грустно, когда это были девушки, но через некоторое время ему стало все равно. Однажды веселый пьяненький американец спросил у него, правда ли он князь, и пригласил его пообедать, а в другой раз пожилая дама, вылезая из такси, схватила его за руку, сильно ее пожала и сунула в ладонь стофранковую банкноту.

– Вот, Флоренс, теперь буду рассказывать дома, как пожала руку настоящему русскому князю!

Пьяненький американец, пригласивший его пообедать, сначала решил, что Вэл был сыном самого царя, и пришлось ему объяснять, что в России титул князя – просто что-то вроде британского «титула учтивости». Но он очень удивился, что такая личность, как князь Ростов, даже не пытается заработать и «сделать настоящие деньги».

– Это Европа, – угрюмо сказал Вэл. – Тут деньги не делают. Тут они наследуются, или медленно копятся долгие годы, и поколения через три семья сможет даже перейти в класс повыше.

– А вы придумайте, что нужно людям, как это принято у нас!

– Ну, в Америке больше и денег, и желаний. А тут все, что нужно людям, давным-давно придумано.

Но через год, с помощью одного молодого англичанина, с которым он играл в теннис до войны, Вэлу удалось устроиться в каннское отделение Английского банка. Он пересылал почту, покупал билеты на поезда и организовывал поездки для вечно спешащих любителей достопримечательностей. Иногда в его окошко заглядывало знакомое лицо; если Вэла узнавали, он обменивался рукопожатием, а если нет – просто молчал. Через два года уже никто не обращал внимания на бывшего князя, потому что русские стали историей – блеск и великолепие Ростовых и их друзей были забыты.

Он мало общался с людьми. Вечерами гулял по набережной, медленно выпивал бокал пива в кафе и ложился спать пораньше. Его редко куда-нибудь приглашали, потому что все считали, что его грустное и сосредоточенное лицо нагоняет тоску, – да он и сам никаких приглашений не принимал. Теперь он носил дешевые французские костюмы, а не дорогие твидовые или шерстяные, которые отец заказывал в Англии. Что касается женщин – он вообще ни с кем не был знаком. Из множества вещей, в которых Вэл был уверен в семнадцать лет, больше всего он был убежден в том, что вся его жизнь будет преисполнена романтики. Теперь, спустя восемь лет, он знал, что этому сбыться не суждено. По тем или иным причинам у него никогда не хватало времени на любовь – война, революция и бедность всегда мешали его замершему в ожидании сердцу. Родники чувств, впервые забившие в тот апрельский вечер, иссякли почти сразу, превратившись в слабый ручеек.

Его счастливая юность кончилась, толком даже не начавшись. Он заметил, что стал старше и слабее, и все больше и больше живет воспоминаниями о своем прекрасном детстве. Со временем он превратился в посмешище – например, когда вытаскивал из кармана старинные фамильные часы и демонстрировал их веселым юным коллегам, рассказывая истории из жизни семейства Ростовых, а те его выслушивали и весело между собой перемигивались.

Эти унылые мысли крутились у него в голове одним апрельским вечером в 1922 году; он гулял у моря и смотрел на неизменное волшебство просыпающихся ночных фонарей. Волшебство это было уже не для него, но оно все же было, и почему-то Вэл этому радовался. Завтра он уезжает в отпуск, в дешевый отель дальше по побережью, где можно будет купаться, отдыхать и читать; затем он вернется обратно и снова начнет работать. Каждую весну, вот уже три года подряд, он брал отпуск в последние две недели апреля – может быть, потому, что именно в эти дни ему больше всего хотелось предаться воспоминаниям. Именно в апреле под романтической Луной случилась кульминация того, чему было суждено стать лучшей частью его жизни. И это священно – ведь вышло так, что то, что мыслилось как посвящение и начало, на самом деле оказалось концом.

Он остановился у кафе «Иностранец» и миг спустя, повинуясь какому-то импульсу, перешел на другую сторону улицы и медленно пошел к морю. В бухте стояло на якоре с дюжину яхт, уже окрасившихся вечерним серебром. Он видел их днем, прочитал все буквы названий на их кормах – так, по привычке. Он уже три года так делал, и взгляд блуждал почти автоматически.

– Ан бо суар[12]12
  Прекрасный вечер (франц.).


[Закрыть], – донеслось из-за спины по-французски; это был лодочник, который часто видел здесь Вэла. – Монсеньору нравится море?

– Да, оно прекрасно.

– Мне тоже нравится. Но зарабатывать тут тяжело. Жить можно только в сезон! Хотя вот на следующей неделе у меня кое-что выгорит. Дают хорошие деньги просто за то, чтобы ждать тут с восьми и до полуночи, просто ждать и ничего не делать.

– Рад за вас, – вежливо ответил Вэл.

– Одна леди, вдова, очень красивая, из Америки… Ее яхта всегда бросает якорь в гавани и стоит тут две последние недели апреля. И если «Капер» завтра приплывет, то так будет уже третий год подряд.

V

Вэл не спал всю ночь – не потому, что у него были какие-то сомнения по поводу того, что ему делать, а просто потому, что все его давно оцепеневшие чувства вдруг проснулись и ожили. Разумеется, ему не стоит с ней видеться – только не он, бедный неудачник с именем, которое превратилось в тень, – но он станет чуточку счастливее оттого, что теперь знает: она его не забыла. В его памяти словно появилось еще одно измерение – словно линзы стереоптикона[13]13
  Оптический прибор конца XIX века, обычно имеет две линзы и используется для проецирования фотографических изображений.


[Закрыть] выстроили в пространстве картинку с плоской бумаги. В нем зародилась уверенность, что он себя не обманывал – когда-то давно он очаровал прекрасную женщину, и она его не забыла.

На следующий день он стоял на железнодорожной станции за час до отхода поезда с саквояжем в руке, словно стремясь избежать любых случайных встреч на улице. Подали поезд; он нашел себе место в вагоне третьего класса.

Сидя в вагоне, он почувствовал, что его отношение к жизни как-то поменялось – он ощутил нечто вроде надежды, слабой и обманчивой; еще вчера ничего такого не было. Возможно, у него как-нибудь получится сделать так, чтобы через несколько лет он смог бы встретиться с ней вновь – если много работать и жадно хвататься за все, что только подвернется под руку? Он знал, по меньшей мере, двух русских в Каннах, которые начали жизнь заново, не обладая ничем, кроме хороших манер и изобретательности, и дела у них пошли на удивление хорошо. Кровь Морриса Хэзилтона слегка запульсировала в висках Вэла, заставив вспомнить нечто, о чем он раньше никогда не трудился задумываться – ведь выстроивший для своей дочери дворец в Санкт-Петербурге Моррис Хэзилтон тоже начинал, не имея за душой ничего.

И одновременно его охватило другое чувство, не столь незнакомое, не столь динамичное, но по сути такое же американское – его охватило любопытство. Если он справится – точнее, если жизнь когда-нибудь предоставит ему возможность с ней встретиться, то нужно хотя бы узнать ее имя!

Он вскочил, возбужденно схватился за вагонный поручень и спрыгнул с поезда. Забросив саквояж в камеру хранения, он почти бегом отправился в американское консульство.

– Сегодня утром прибыла яхта, – торопливо обратился он к какому-то клерку, – яхта из Америки. «Капер»! Я хочу знать, чья это яхта.

– Минуточку, – странно на него посмотрев, ответил клерк. – Постараюсь сейчас узнать.

Вэлу показалось, что прошла целая вечность, прежде чем вернулся клерк.

– Прошу вас, подождите еще немного, – неуверенно попросил он. – Мы как раз… Кажется, нам надо навести кое-какие справки…

– Эта яхта прибыла?

– Да-да. Она здесь. По крайней мере, должна быть здесь. Прошу вас, присядьте сюда, подождите!

Еще через десять минут Вэл стал в нетерпении поглядывать на часы. Если они не поторопятся, он наверняка опоздает на поезд. Он нервно дернулся, словно собираясь встать со стула.

– Пожалуйста, подождите! – произнес клерк, бросив на него быстрый взгляд из-за стола. – Прошу вас! Просто посидите здесь.

Вэл посмотрел ему прямо в глаза. Да какая ему разница, будет он тут сидеть, ждать или нет?

– Я на поезд опаздываю, – с досадой ответил он. – Мне очень жаль, что я доставил вам столько беспокойства…

– Пожалуйста, не уходите! Мы с радостью закончим, наконец, это дело. Видите ли, мы ждем вашего визита вот уже целых три года.

Вэл вскочил на ноги и нахлобучил на голову шляпу.

– Почему же вы мне сразу не сказали? – сердито спросил он.

– Потому что мы должны были проинформировать нашего… нашу клиентку. Пожалуйста, не уходите! Это… ну, теперь уже не успеете.

Вэл обернулся. У него за спиной, в освещенном солнечным светом дверном проеме, изящным силуэтом стояла стройная и лучезарная фигура с темными испуганными глазами.

– Вы…

Губы Вэла приоткрылись, но с них не сорвалось ни единого звука. Она шагнула к нему.

– Я… – она смотрела на него беспомощно, в глазах стояли слезы. – Я просто хотела сказать тебе «здравствуй», – пробормотала она. – Возвращалась сюда три года подряд просто потому, что хотела сказать тебе «здравствуй»!

Вэл по-прежнему молчал.

– Мог бы и ответить что-нибудь, – с досадой сказала она. – Мог бы и ответить, ведь я уже… Я уже начала думать, что тебя убили на войне! – Она повернулась к клерку. – Прошу вас, представьте нас друг другу! – воскликнула она. – Видите, я никак не могу сказать ему «здравствуй», потому что ни я не знаю, как его зовут, ни он не знает, как зовут меня!

* * *

Разумеется, к интернациональным бракам принято относиться с сомнением. По американской традиции они всегда заканчиваются неудачно, и мы давно привыкли к газетным заголовкам вроде: «“Готова обменять корону пэра на настоящую американскую любовь”, – заявляет герцогиня», «Граф Нищеброд пытал свою жену, уроженку Толедо – идет расследование». Других заголовков никогда не печатают, потому что кому охота читать: «“Наш замок – настоящее любовное гнездышко”, – утверждает бывшая краса Джорджии» или «Герцог и дочка Пэкера отпраздновали золотую свадьбу».

До сих пор в газетах не появилось ни единой строчки о молодой чете Ростовых. Князь Вэл очень занят собственной сетью выкрашенных в лунно-голубой цвет такси, которой он управляет со столь неординарной эффективностью, и ему некогда давать интервью. Они с женой выезжают из Нью-Йорка только раз в год – но до сих пор, когда в апрельский вечер в гавань Канн снова входит «Капер», душу местного лодочника переполняет радость.

Пенни на ветер

I

Бар парижского отеля «Ритц» – одно из тех мест, где происходят важные события, вроде первой скамейки у входа в Центральный парк, или южных штатов, или офиса Морриса Геста[14]14
  Американский продюсер, организатор гастролей зарубежных театров в США.


[Закрыть], или города Херрин[15]15
  Известен событиями, получившими название «Резня в Херрине» – забастовка 1922 года, в результате которой были убиты 23 человека.


[Закрыть], штат Иллинойс. Я сам видел, как здесь рушились браки из-за необдуманного слова, как лупили друг друга кулаками профессиональный танцор и британский барон, и знаю лично о, по меньшей мере, двух убийствах, которые бы там точно свершились, если бы дело было не в июле и если бы хватило места. Да-да, даже для убийства требуется пространство, а в июле в баре парижского отеля «Ритц» мест нет.

Зайдите туда летним вечером, часов в шесть – только ступайте осторожно, чтобы не порвать ненароком «мешки»[16]16
  «Мешки» – точнее, «оксфордские мешки» – культовый тренд в студенческой моде второй половины 1920-х, плотные широкие брюки, заправленные в высокие гольфы; появился после введенного в 1924 году в Оксфорде запрета носить бриджи на занятиях и быстро распространился в университетах.


[Закрыть] какого-нибудь студента – и наверняка встретите там актера, задолжавшего вам сотню долларов, или увидите того самого незнакомца, который однажды дал вам прикурить в городке Ред-Винг, штат Миннесота, или того сладкоречивого парня, который десять лет назад увел у вас девушку… Одно можно сказать точно: ровно за миг до того, как вы растворитесь в кремово-зеленых парижских сумерках, вас охватит чувство, что вы находитесь в одном из тех мест, которое судьбой предназначено быть центром мира.

Пройдите в центр зала в половине восьмого и постойте полчаса с закрытыми глазами – это только мысленный эксперимент, – а затем откройте глаза. Серый, синий, коричневый и графитовый цвета исчезнут, а превалирующими, как говорят галантерейщики, оттенками станут черный и белый. Еще полчаса, и оттенки исчезнут совсем – зал почти опустеет. Обладатели приглашений ушли ужинать туда, куда их пригласили; те, кто остался без приглашений, притворятся, что и у них они тоже имеются. И даже пару американцев, открывших в баре сегодняшний день, уже увели оттуда их добрые друзья. Стрелка часов совершает свой обычный электрический прыжок к цифре девять, и мы вслед за ней перескакиваем прямо туда…

Девять вечера по времени «Ритца» – которое точно такое же, как и во всем остальном мире. Мистер Юлиус Бушмилл – фабрикант; род. Кантон, штат Огайо, 1 июня 1876; в браке с 1899, Джесси Пеппер; масон; республиканец; конгрегационалист; делегат Мат. Асс. Америки, 1908; президент 1909—12; директор фирмы «Граймс, Хансен и Ко» с 1911; директор «Мидленд Р. Р. штата Индиана», и проч. – входит в зал, проводя шелковым платком по разгоряченному багровому лбу. Лоб – его собственный. На нем красивый смокинг, но нет жилета, поскольку гостиничный лакей по ошибке отправил оба его жилета в химчистку – многословные объяснения по данному факту продолжались в течение получаса. Не стоит и говорить, что преуспевающий фабрикант чувствует себя жертвой естественного смущения по причине своего неподобающего внешнего вида. Он оставил свою любящую жену и красавицу-дочь в общей гостиной отеля, а сам отправился на поиски укрепляющего средства, дабы набраться сил для посещения элитарного и роскошного обеденного зала.

В баре был только один человек: высокий, темноволосый и зловеще-красивый юный американец, сгорбившийся в углу на кожаном диване и уставившийся на ботинки мистера Бушмилла из патентованной кожи. Мистер Бушмилл смущенно посмотрел себе на ноги, подумав о том, не лишился ли он, благодаря стараниям лакея, еще и обуви? И столь сильным было его облегчение, когда ботинки оказались на месте, что он широко улыбнулся молодому человеку, а рука автоматически потянулась в карман смокинга за визитной карточкой.

– Ни одного жилета! – приветливо произнес он. – Проклятый лакей забрал оба! Видите?

Он продемонстрировал скандальную неприкрытость своей накрахмаленной сорочки.

– Прошу прощения? – вздрогнув, посмотрел на него молодой человек.

– Жилет, – уже не с таким жаром повторил мистер Бушмилл. – Потерял жилет!

Молодой человек задумался.

– Я его не видел, – ответил он.

– Да не здесь, – воскликнул Бушмилл. – Наверху, в номере!

– Так вы у Джека спросите, – подсказал молодой человек и махнул рукой в направлении бара.

Среди недостатков американского характера числится и полное отсутствие уважения к моментам человеческой задумчивости. Бушмилл сел, предложил молодому человеку что-нибудь выпить, получил в итоге неохотное согласие принять угощение в виде молочного коктейля и после подробного объяснения всего этого дела с жилетами бросил на стол свою визитную карточку. Он не принадлежал к «импозантному» и «сюртучному» типу миллионеров, столь часто встречающемуся в нынешние послевоенные времена. Он был, скорее, образца 1910 года: нечто среднее между Генрихом VIII и «наш мистер Джонс в пятницу будет в Миннеаполисе». Он был громогласнее, провинциальнее и душевнее представителей новой формации.

Молодой человек ему понравился – его собственный молодой человек был бы примерно в том же возрасте, если бы не непреклонное упорство немецких пулеметчиков в последние дни войны.

– Я тут с женой и дочкой, – заговорил он. – А как вас зовут?

– Коркоран, – любезно, но без особого энтузиазма ответил молодой человек.

– Вы американец или англичанин?

– Американец.

– Работаете?

– Нет.

– Давно здесь? – упрямо продолжал расспрашивать Бушмилл.

Молодой человек помедлил с ответом.

– Я тут родился, – произнес он.

Взгляд Бушмилла невольно скользнул в направлении бара.

– Родились здесь?! – повторил он.

Коркоран улыбнулся.

– Наверху, на пятом этаже.

Официант поставил на стол напитки и тарелку картофельных чипсов «Саратога»[17]17
  Считается, что чипсы как блюдо были изобретены в середине XIX века в ресторане города Саратога-Спрингс.


[Закрыть]. И перед глазами Бушмилла тут же возник интереснейший феномен: рука Коркорана принялась мелькать вверх-вниз, от тарелки ко рту, каждым движением перемещая толстый слой картошки в жадно разверстую ротовую полость, пока тарелка совсем не опустела.

– Прошу прощения, – произнес Коркоран, с некоторым сожалением оглядев пустую тарелку. Затем вытащил платок и вытер пальцы. – Я как-то не подумал… Уверен, можно заказать еще.

И вдруг Бушмиллу бросилась в глаза целая серия деталей: например, впалые щеки молодого человека, которых никак не должно было быть, исходя из его телосложения – это были провалы от недоедания или нездоровья; и прекрасная мягкая ткань его костюма, совершенно точно сшитого на Бонд-стрит, лоснилась от множества глажек, а локти так просто блестели; и весь он вдруг как-то сразу ослаб, словно его организм принялся за переваривание картошки и молочного коктейля сразу, не выжидая обычного получаса.

– Так, значит, тут и родились? – задумчиво проговорил Бушмилл. – Видно, долго жили за границей?

– Да.

– Давно последний раз нормально ели?

Молодой человек вздрогнул.

– Да я обедал! – сказал он. – В час дня обедал.

– В час дня… в прошлую пятницу, – скептически заметил Бушмилл.

Последовало долгое молчание.

– Ну, да, – признался Коркоран, – примерно в час дня, в прошлую пятницу.

– Что, на мели? Или деньги с родины ждете?

– Здесь моя родина. – Коркоран бросил рассеянный взгляд вокруг. – Всю свою жизнь я провел в разных отелях сети «Ритц» – то тут, то там. Не думаю, что здесь, наверху, поверят, что у меня нет денег. Но сейчас у меня их хватит, только чтобы заплатить завтра по счету и выехать.

Бушмилл нахмурился.

– На то, во сколько вам обходится один день здесь, вы могли бы жить неделю в какой-нибудь небольшой гостинице, – заметил он.

– А разве есть приличные отели, кроме этого?

Коркоран, словно извиняясь, улыбнулся. Это была необыкновенно очаровательная и совершенно уверенная улыбка, и Юлиус Бушмилл почувствовал прилив почтительной жалости. В нем, как и во всех тех, кто самостоятельно добился успеха, тоже присутствовала толика снобизма, и он понимал, что молодой человек сейчас произнес чистейшую правду.

– И какие планы?

– Никаких.

– Что-нибудь умеете делать? Какие-нибудь способности имеются?

Коркоран задумался.

– Говорю почти на всех европейских языках, – сказал он. – А вот способность у меня, боюсь, только одна: я умею тратить деньги!

– И как вы это в себе открыли?

– Ну, тут от меня ничего не зависело. – Он опять помолчал. – Только что прикончил сумму в полмиллиона долларов.

Восклицание Бушмилла замерло на первом же звуке, поскольку уединение барного зала нарушил новый голос – раздраженный, укоризненный и исполненный веселого беспокойства.

– Никто тут не видел человека без жилета, по имени Бушмилл? Древний старичок, лет пятидесяти? Мы его ждем вот уже второй или третий час!

– Хэлли! – позвал Бушмилл, издав покаянный стон. – Я здесь! Совсем про вас забыл.

– Только не льсти себе, мы не по тебе соскучились, – подойдя поближе, произнесла Хэлли. – Нам нужны только твои деньги! Мы с мамой оголодали, нам требуется еда; пока мы ждали тебя в холле, нас даже чуть не накормили два приятных французских джентльмена.

– Мистер Коркоран! – произнес Бушмилл. – Моя дочь!

Хэлли Бушмилл была молодой и яркой блондинкой, со стрижкой «под мальчика» и слегка выступающим вперед, как у ребенка, лбом, под которым располагались аккуратные и совершенные черты лица, будто пускавшиеся в пляс, когда она улыбалась. Она постоянно сдерживала их склонность к такому несерьезному веселью, словно опасаясь, что, едва ослабнет контроль, их уже никогда не удастся вернуть в этот детский сад под милым лобиком.

– Мистер Коркоран родился прямо здесь, в «Ритце», – объявил отец. – Сожалею, что заставил тебя и твою маму ждать, но мы, честно говоря, готовили тут небольшой сюрприз, – он посмотрел на Коркорана и, не таясь, подмигнул. – Как помнишь, послезавтра мне придется ехать по делу в Англию, в один из этих ужасных промышленных городов. Я планировал, что вы с матерью поедете на месяц в путешествие по Бельгии и Голландии, которое завершится в Амстердаме, где твой… Где вас встретит мистер Носби.

– Да, все это я уже знаю, – сказала Хэлли. – Продолжай! Где сюрприз?

– Я планировал нанять туристического агента, – продолжал мистер Бушмилл, – но, к счастью, наткнулся сегодня на моего друга Коркорана, и он согласился ехать вместо агента.

– Да я ни слова не произнес… – изумленно перебил Коркоран, но Бушмилл продолжал, решительно отмахнувшись от него рукой:

– Он родился в Европе и знает ее, как свои пять пальцев; место рождения – отель «Ритц» – говорит о том, что он разбирается в гостиницах; а благодаря его богатому опыту… – тут он со значением посмотрел на Коркорана, – вы с матерью не будете выглядеть нелепо и увидите, что значит «золотая середина»!

– Отлично! – Хэлли с интересом посмотрела на Коркорана. – Мы поедем по обычному маршруту, мистер…

Тут она замолчала. Последние несколько минут на лице Коркорана было странное выражение. И вдруг оно превратилось в нечто вроде испуганной бледности.

– Мистер Бушмилл, – с трудом произнес он, – мне надо поговорить с вами с глазу на глаз, прямо сейчас. Это очень важно. Я…

Хэлли вскочила.

– Я пойду, побуду с мамой, – сказала она, бросив любопытный взгляд. – И поторопитесь, оба!

Когда она вышла из бара, Бушмилл с беспокойством посмотрел на Коркорана.

– Что случилось? – спросил он. – Что вы хотите мне сказать?

– Хочу сказать, что сейчас я упаду в обморок! – ответил молодой человек.

И так и сделал – и что примечательно, без всяких проволочек.

II

Несмотря на симпатию, которой Бушмилл сразу проникся к Коркорану, само собой разумеется, пришлось навести определенные справки. В парижском отделении нью-йоркского банка, где находились остатки полумиллиона, Бушмиллу рассказали все, что нужно. Коркоран не выпивал, не являлся игроком и не предавался порокам; он просто тратил деньги, только и всего. Разные люди, включая и служащих банка, водивших знакомство с его родственниками, не раз пытались с ним беседовать, но он, очевидно, был неизлечимым транжирой. Детство и юность, проведенные в Европе с безумно потакавшей ему во всем матерью, полностью атрофировали у него всякое понимание ценности и соразмерности.

Удовлетворенный Бушмилл больше ни о чем не спрашивал: никто не знал, что стало с деньгами, а если кто-то что-то и знал, то он просто из деликатности решил не копаться в недавнем прошлом. Но перед отбытием путешественников на поезде Бушмилл воспользовался случаем и произнес напутственное наставление.

– Я доверяю вам контроль всех расходов, поскольку считаю, что вы получили хороший урок, – произнес он. – Но помните: на этот раз деньги не ваши! Все, что вам причитается, – это семьдесят пять долларов в неделю, которые я буду платить вам в виде жалованья. Любые прочие траты должны записывать в этот блокнот, а в конце вы предоставите мне отчет.

– Я понял.

– Первое: следите, на что расходуются деньги, и докажите, что у вас достаточно здравого смысла и вы усвоили урок. А второе и самое важное: следите, чтобы мои жена и дочь не скучали, и хорошо проводите время.

На первое же полученное жалованье Коркоран закупил путеводители и книги по истории Голландии и Бельгии, и просидел с ними допоздна всю ночь перед отъездом, а также первую ночь по прибытии в Брюссель, впитывая массу информации, о которой он и не подозревал, несмотря на все свои путешествия в компании матери. Достопримечательности они никогда не осматривали. Мать считала, что этим подобает заниматься лишь школьным учителям да вульгарным туристам, но мистер Бушмилл особо отметил, что Хэлли должна извлечь всю возможную пользу от путешествия, и он должен был позаботиться о досуге, заблаговременно готовясь к программе грядущего дня.

В Брюсселе им предстояло провести пять дней. В первое же утро Коркоран купил три билета на туристический автобус, и они осматривали ратуши, дворцы, монументы и парки, а он громким шепотом поправлял исторические ошибки гида и поздравлял себя с тем, что неплохо справляется.

Но днем, пока они ездили по улицам, заморосил дождь, и он устал от звука собственного голоса и от вежливого «Ах, как интересно!» Хэлли, повторяемого эхом ее матерью, и стал задумываться о том, не слишком ли это много – провести тут целых пять дней? И все же он, без сомнения, сумел произвести на них впечатление; это был хороший старт – предстать перед ними серьезным и эрудированным молодым человеком. И с деньгами он тоже справился. Устояв перед возникшим у него искушением нанять на весь день частный лимузин, что наверняка обошлось бы в двенадцать долларов, он купил три билета на обычный автобус, по доллару за каждый – вот и все, что надо было записать в блокнот. Перед тем, как начать вечернее чтение, он внес эту запись в блокнот для мистера Бушмилла. Но перво-наперво принял горячую очистительную ванну – никогда еще не ездил он в туристическом вагоне с обычными туристами, и это соседство показалось ему мучительным.

На следующий день продолжились не только экскурсии, но и моросящий дождь, а вечером, к его ужасу, миссис Бушмилл слегла с простудой. Ничего серьезного, но это повлекло за собой два визита докторов, которым было уплачено по американским ценам, и еще пришлось оплатить дюжину лекарств, которые европейские врачи выписывают в любых обстоятельствах, и в тот вечер пришлось внести в блокнот такую приводящую в уныние запись:

Одна испорченная шляпка (сказала, что шляпка все равно старая, но мне так не показалось) – 10,00

3 билета на автобус, понедельник – 3,00

3 билета на автобус, вторник – 2,00

Чаевые гиду-невеже – 1,50

2 визита докторов – 8,00

Лекарства – 2,25

Итого за два дня осмотра достопримечательностей – 26,75

А чтобы подвести баланс, подумал Коркоран, еще можно было бы записать – если бы только он послушался своего первого побуждения:

Один комфортабельный лимузин на два дня, включая чаевые шоферу, – 26,00

На следующее утро миссис Бушмилл осталась в постели, а он и Хэлли отправились на экскурсионном поезде в Ватерлоо. Он усердно изучил стратегию битвы, и, прежде чем приступить к объяснениям маневров Наполеона, в качестве предисловия привел краткую характеристику политической ситуации, но равнодушие Хэлли его обескуражило. Тревогу усилил обед. Он пожалел, что не взял с собой из ресторана отеля предлагавшегося там холодного лобстера, сочтя это чересчур расточительным. Еда в местном ресторанчике была отвратительной, и Хэлли с тоской смотрела на недоваренную картошку и пережаренный стейк, а затем перевела взгляд за окно, где капал грустный дождик. У Коркорана тоже не было аппетита, но он заставил себя есть, притворяясь, что ему все нравится. Еще два дня в Брюсселе! А потом в Антверпене! И Роттердам! И Гаага! Двадцать пять дней ночных исторических изысканий, и все это ради безразличной юной особы, которая, по всей вероятности, не желала никакой пользы от путешествий.

На выходе из ресторана его размышления прервал голос Хэлли, в котором прозвучали новые нотки:

– Поймайте такси. Я хочу домой!

Он с ужасом на нее посмотрел.

– Что? Вы хотите уехать, не осмотрев знаменитую диораму, в которой представлены все основные события с фигурами убитых солдат в натуральную величину на переднем плане?

– Вон такси! – перебила она. – Поторопитесь!

– Такси! – простонал он, отправившись за машиной бегом прямо по грязи. – Да ведь эти таксисты просто разбойники – за те же деньги можно было нанять лимузин туда и обратно!

Всю дорогу до отеля они промолчали. Войдя в лифт, Хэлли вдруг решительно на него посмотрела.

– Пожалуйста, вечером будьте в смокинге. Хочу куда-нибудь сходить, потанцевать – и, прошу вас, пришлите мне цветы!

Коркоран задумался, соответствовали ли развлечения подобного рода намерениям мистера Бушмилла – особенно с учетом того, что Хэлли, как он полагал, была практически помолвлена с мистером Носби, который должен был встретить их в Амстердаме.

В смятении от сомнений, он пошел в цветочный магазин и приценился к орхидеям. Букетик из трех штук обошелся бы в двадцать четыре доллара, а ему вовсе не хотелось вносить такой расход в блокнот. С сожалением пошел он на компромисс в виде букета из душистого горошка, и в семь вечера, когда она вышла из лифта, он с облегчением увидел, что Хэлли прикрепила этот букетик себе на платье цвета розовых лепестков.

Коркорана изумила и немало смутила ее красота – ему еще не доводилось видеть ее в вечернем платье. Прекрасные черты лица подпрыгивали вверх-вниз в радостном предвкушении, и он подумал, что мистер Бушмилл все же мог бы позволить себе купить орхидеи.

– Спасибо за чудесные цветы! – нетерпеливо воскликнула она. – Куда отправимся?

– Тут внизу, в отеле, хороший оркестр.

Она слегка нахмурилась.