Текст книги "Под маской"

В четыре часа она обнаружила, что думает исключительно о сэндвичах, которые будут подавать к чаю, а вовсе не о том, что во время этого чая должно было случиться. Медленно двинувшись по Пятой авеню к «Плазе», она внезапно почувствовала слабость – и тотчас же заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не упасть в обморок. В голове у нее завертелась смутная мысль о пунктах раздачи бесплатной еды для бездомных. Именно туда надо идти в таких ситуациях – но где они находятся? Как их отыскать? Она подумала, что в телефонной книге это, наверное, на букву «П», – а может, на «Н»: «Нью-йоркский пункт раздачи еды бездомным».

Она вышла к «Плазе». Фигура Скотта, уже ждавшего ее в переполненном холле, была олицетворением солидности и надежды.

– Пойдем скорее! – воскликнула она, вымученно улыбнувшись. – Я ужасно себя чувствую и хочу чаю!

Она съела сэндвич, немного шоколадного мороженого и шесть бисквитов. Она могла бы съесть много больше, но не осмелилась. Печальные последствия ее голода были кое-как ликвидированы, и сейчас она должна была повернуться лицом к тихой гавани и вступить в решительную схватку за жизнь, олицетворением которой для нее являлся красивый молодой человек, сидевший напротив нее и наблюдавший за ней с выражением, значения которого ей никак не удавалось понять.

У нее никак не выходило придать своему голосу то звучание, тот тон – утонченно-коварный, нежный и всепроникающий, – который она обычно использовала в таких случаях.

– Ах, Скотт! – негромко сказала она. – Я так устала!

– Устала от чего? – холодно спросил он.

– От всего…

Повисла тишина.

– Боюсь, – неуверенно сказала она, – боюсь, что не смогу встретиться с тобой завтра. – Сейчас в ее голосе не было никакого притворства. Каждое слово она произносила именно так, как это и было нужно, без всяких усилий и безо всякого напряжения. – Я уезжаю.

– Да? Куда же?

Судя по тону, ему было действительно интересно, но она поежилась, так как не почувствовала ничего, кроме интереса.

– Моя тетя возвращается. И хочет, чтобы я прямо сейчас ехала к ней во Флориду.

– Довольно неожиданно, не правда ли?

– Да.

– Но ты скоро вернешься? – через мгновение спросил он.

– Вряд ли. Думаю, что мы поедем в Европу – прямо из Нового Орлеана.

– Вот как?

Вновь повисла пауза. Она начала затягиваться. В такой момент это было ужасным знаком; она это понимала. Она проиграла… Проиграла? Но она решила держаться до последнего.

– Ты будешь скучать по мне?

– Да.

Одно слово. Она поймала его взгляд, и на мгновение ей показалось, что в нем было нечто большее, чем просто добродушный интерес; затем она опять отвела глаза.

– Мне нравится здесь, в «Плазе».

И тому подобное. Они стали разговаривать о чем-то несущественном. Впоследствии она даже не смогла вспомнить, о чем. Они просто разговаривали – о чае, о том, что оттепель заканчивается и скоро наступят холода. Ей было плохо, она чувствовала себя постаревшей.

– Мне нужно бежать, – сказала она, поднявшись из-за стола. – А то я опоздаю на ужин.

Напоследок ей нужно было поддержать иллюзию – это было важно для нее самой. Сохранить свою гордую ложь неразоблаченной – теперь уже осталось совсем недолго… Они пошли к дверям.

– Поймай мне такси, – тихо сказала она. – Я сейчас не могу идти пешком.

Он помог ей сесть в машину. Они пожали друг другу руки.

– До свидания, Скотт, – сказала она.

– До свидания, Янси, – медленно ответил он.

– Ты был ужасно добр ко мне. Я всегда буду помнить, как хорошо мне было с тобой.

– Я тоже. Сказать шоферу, чтобы ехал в «Ритц»?

– Нет. Скажи ему, чтобы просто ехал по Пятой авеню. Скажи, когда постучу в стекло, пусть остановит.

По Пятой авеню! Он будет думать, что она обедает где-то на Пятой авеню. Какое прекрасное окончание всей этой истории! Она думала, произвело ли это на него впечатление? Она не могла хорошо разглядеть выражение его лица, потому что на улице темнело, падал густой снег, а в глазах у нее стояли слезы.

– Прощай, – просто сказал он.

Кажется, он понял, что любое притворное выражение печали по поводу их расставания все равно будет выглядеть фальшиво. Она знала, что ему она была не нужна.

Хлопнула дверца, машина медленно покатила по заснеженной улице.

Янси жалобно забилась в самый дальний угол сиденья. Она старалась изо всех сил, и она не могла понять, где она совершила промах и что именно так фатально на него повлияло. Впервые в жизни она так явно предлагала себя мужчине – и оказалось, что ему она не нужна! Даже шаткость ее теперешнего положения поблекла по сравнению с постигшей ее неудачей.

Она ехала в машине все дальше и дальше – холодный воздух, вот что ей сейчас было нужно. Прошло десять ужасных минут, прежде чем она осознала, что у нее нет ни гроша, чтобы заплатить таксисту.

«Не важно, – подумала она. – Он просто сдаст меня в участок; там, по крайней мере, можно будет переночевать».

Она начала думать о таксисте.

«Бедняга! Он, наверное, будет в ярости, когда все откроется. Может, он очень беден, а ему самому придется платить за меня штраф». Она так расчувствовалась, что заплакала.

– Бедный таксист, – вполголоса сказала она. – Иногда жить так трудно – так тяжело!

Она постучала по стеклу, и когда машина подъехала к тротуару, вышла. Они остановились в самом конце Пятой авеню; на улице было темно и холодно.

– Зовите полицию! – воскликнула она тихо и печально. – У меня нет денег.

Нахмурившись, таксист посмотрел на нее.

– Зачем же вы тогда садились в машину?

Она не заметила, как метрах в двадцати позади остановилась другая машина. Она услышала только скрип шагов по снегу, а затем рядом с ней раздался голос.

– Все в порядке, – обратился голос к таксисту. – Вот, возьмите!

Банкнота перешла из рук в руки. Янси покачнулась и почти упала, но кто-то ее поддержал – и она узнала пальто Скотта.

Скотт все знал – знал, потому что поехал в Принстон, чтобы сделать ей сюрприз; потому что незнакомец, к которому она обратилась, выходя из ресторана в «Ритце», оказался его лучшим другом; потому что чек ее отца – тот самый, на три сотни долларов, – ему из банка вернули с пометкой «баланс счета отрицательный». Скотт знал – он знал обо всем уже несколько дней.

Но он ничего не говорил; он просто стоял рядом, поддерживая ее за руку и глядя, как уезжает прочь такси.

– Ах, это ты, – слабым голосом произнесла Янси. – Какая удача, что ты как раз ехал мимо! Я, как последняя дура, забыла в «Ритце» кошелек! Я делаю так много глупостей…

Скотту вдруг стало весело, и он рассмеялся. Сверху падали снежинки, и, чтобы Янси не упала в слякоть, он взял ее на руки и понес к своему такси.

– Так много глупостей… – повторила она.

– Сначала в «Ритц», – сказал он шоферу. – Нужно забрать чемодан!

Ночная любовь

I

От этих слов Вэл затрепетал. Они пришли ему в голову в свежий, залитый солнцем апрельский день, и он принялся повторять их про себя, снова и снова: «Ночная любовь, ночная любовь…» Он произносил их на трех языках – по-русски, по-французски и по-английски – и решил, что лучше всего они звучат по-английски. В каждом языке они означали любовь и ночи по-своему: по-английски ночь была самой теплой и мягкой, с тончайшими прозрачными брызгами звезд… И любовь по-английски казалась самой хрупкой и романтической: белое платье и неясные очертания лица выше, а глаза – будто светящиеся омуты… А если добавить, что думал он все-таки о французской ночи, то станет ясно, что придется мне вернуться и рассказать все сначала.

Вэл был наполовину русский, наполовину – американец. Его мать – дочь того самого Морриса Хэзилтона, который помогал финансировать Всемирную выставку в Чикаго, в 1892 году[4]4
  Всемирная выставка проводилась в Чикаго в 1892–1893 годах по случаю 400-летия открытия Америки.


[Закрыть], а отец его – см. «Готский альманах»[5]5
  Самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, издавался ежегодно в Германии вплоть до 1944 года на немецком и французском языках, включал родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного дворянства Европы.


[Закрыть], издание 1910 года – князь Поль-Серж-Борис Ростов, сын князя Владимира Ростова, внук великого князя – «Серж Грозный» – и двоюродный брат в третьем ряду родословной самого царя. Очевидно, что все с этой стороны производило глубокое впечатление: и дворец в Санкт-Петербурге, и охотничий замок вблизи Риги, и надменно возвышавшаяся на берегу Средиземного моря вилла, больше похожая на дворец. Именно на этой вилле в Каннах Ростовы проводили зиму, но никто и никогда не осмелился бы напомнить княгине Ростовой, что оплачивалась вся эта роскошь на Ривьере – начиная с мраморного фонтана (по Бернини[6]6
  Бернини, Джованни Лоренцо (1598–1680) – итальянский архитектор и скульптор, работал в стиле барокко, автор масштабных работ, в том числе римских фонтанов «Четырех рек» и «Тритон».


[Закрыть]) и вплоть до отделанных золотом «кордиалов»[7]7
  Небольшой бокал на вытянутой ножке для подачи ликеров и других аперитивов.


[Закрыть] (после обеда) – американскими долларами.

В праздничную эпоху накануне войны русские на континенте жили, конечно, весело. Из трех наций, избравших для своих увеселений декорации Южной Франции, лишь они умели легко и непринужденно жить на широкую ногу. Англичане были чересчур практичны, а у американцев – хотя они тоже не считались с расходами – отсутствовали традиции по части романтики. Зато русские… Это были люди преисполненные величия, словно римские патриции, да еще и богатые! К прибытию Ростовых в Канны в конце января все рестораторы телеграфировали на север, чтобы узнать, какие марки шампанского в этом сезоне жалует князь, а ювелиры снимали с витрин самые роскошные вещи, чтобы показать их ему – но не княгине! – приватно; в местной русской церкви устраивали генеральную уборку, после чего весь сезон она стояла по-праздничному украшенной – вдруг князю вздумается зайти за православным прощением своих грехов? Даже Средиземное море весенними вечерами послушно окрашивалось в насыщенный винный цвет, а по акватории неторопливо и изящно курсировали рыбачьи лодки с алыми, словно грудки снегирей, парусами.

Юный Вэл смутно понимал, что все это было для него и его родных. Этот белый городок у моря был привилегированным раем, в котором он мог делать все, что ему заблагорассудится, потому что он был богат и молод, а в его венах текла голубая кровь Петра Великого. В 1914 году, когда начинается эта история, ему исполнилось семнадцать, но он уже успел вызвать на дуэль молодого человека старше себя на четыре года, и чуть выше лба прямо над красивым лицом у него на память остался небольшой, не зарастающий волосами, шрам.

Но ближе всего его сердцу была ночная любовь. Смутная и манящая греза – нечто, что произойдет с ним в один прекрасный день, нечто необыкновенное и несравненное. Ничего больше он рассказать бы не смог – только то, что там присутствовала прекрасная незнакомка и что все должно было случиться на Ривьере, под Луной.

Самое странное во всем этом было не то, что в нем поселилась такая волнующая и при этом практически духовная жажда романтики – ведь у всех юношей, обладающих хоть каплей воображения, имеются такие мечты; странно то, что все это произошло на самом деле. Произошло столь неожиданно, что возникла такая путаница впечатлений и эмоций, обрывков загадочных фраз, сорвавшихся с его губ, видений, звуков, мгновений, являющихся, пропадающих, уходящих в прошлое, – что он едва смог понять хоть самую малость. Возможно, именно эта неясность и сохранила все в его сердце и не позволила ему ничего позабыть.

Всю ту весну его окружала атмосфера любви – например, опрометчивые и многочисленные романы отца, о которых Вэл узнавал то случайно, подслушав сплетни прислуги, то совершенно явно – неожиданно наткнувшись на свою американскую матушку, истерически ругавшую висевший на стене гостиной портрет отца. Облаченный в белые форменные рейтузы и отороченный мехом гусарский доломан[8]8
  Короткая куртка, со стоячим воротником и шнурами, также называлась «венгерка»; была частью форменной одежды русских гусар.


[Закрыть], отец безмятежно смотрел с портрета на свою жену, будто говоря: «Дорогая, неужели ты думала, что вышла замуж за духовное лицо?»

Вэл тогда удалился на цыпочках – удивленный, смущенный и взволнованный. Нет, сцена не поразила его, как могла бы поразить обычного американского юношу его возраста. Он давно уже знал, как живут богачи на континенте, и осуждал своего отца лишь за то, что тот заставил мать плакать.

Вокруг была только любовь – любовь непорочная и любовь недозволенная… Прогуливаясь в девять вечера по набережной – звезды светили ярко, словно соревнуясь с уличными фонарями, – он ощущал любовь на каждом углу. С открытых террас кафе, оживленных яркими красками последней парижской моды, доносились сладкие и пикантные ароматы цветов, шартреза[9]9
  Французский ликер, обладает уникальным зеленым цветом и ароматом благодаря настою из 130 трав.


[Закрыть], черного кофе, табака, и в этой гуще он улавливал еще один запах – таинственный и волнующий аромат любви. Руки за белыми столиками дотрагивались до сиявших бриллиантами пальцев. Яркие платья касались белых сорочек, зажигались, слегка подрагивая, спички, медленно прикуривались сигареты… На другой стороне бульвара под темными деревьями фланировали со своими невестами не столь изысканные молодые французы, работавшие в лавках Канн, но юные глаза Вэла редко обращались в ту сторону. Роскошь музыки, буйство красок и приглушенные голоса – все это было частью его грезы. Все это – непременные атрибуты ночной любви.

Но, напуская на себя слегка суровое выражение, которого окружающие обычно ждут от молодого русского джентльмена, гуляющего в одиночестве по улицам, Вэл ощущал грусть. Апрельские сумерки сменили мартовские, сезон почти закончился, а он так и не нашел того, что должно было следовать из тепла весенних вечеров. От заката и вплоть до отхода ко сну за всеми девушками шестнадцати и семнадцати лет, с которыми он был знаком, тщательно присматривали – не забывайте, дело было в довоенные времена – а все остальные, что с радостью пошли бы с ним на прогулку, лишь оскорбляли его романтические устремления. Так и проходил апрель – сначала неделя, потом вторая, а затем и третья…

Он играл в теннис до семи, затем еще с час слонялся у корта, так что была уже половина девятого, когда усталая лошадка втащила наемный экипаж на холм, где сиял фасад виллы Ростовых. На дорожке перед домом горели желтые фары лимузина матери; в освещенном дверном проеме появилась княгиня, на ходу застегивая перчатки. Вэл сунул два франка извозчику и пошел к матери, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Не трогай меня! – затараторила она. – У тебя в руках только что были деньги!

– Но не во рту же, мама! – с юмором парировал Вэл.

Княгиня недовольно посмотрела на сына.

– Я рассержена, – произнесла она. – Почему ты сегодня так поздно? Мы едем ужинать на яхту, и ты тоже должен был ехать с нами.

– На какую яхту?

– На американскую.

Всегда, когда речь заходила о ее родной стране, в голосе княгини слышалась легкая ирония. Ее Америкой был Чикаго девяностых годов, который она представляла чем-то вроде обширного верхнего этажа с мясной лавкой над бойней. И даже распущенность князя Поля казалась не столь уж высокой ценой за то, чтобы оттуда сбежать.

– Яхт там две, – продолжила она, – и мы пока не знаем, на какую нам надо попасть. Из приглашения непонятно. Вопиющая небрежность!

Американцы… Мать приучила Вэла смотреть на американцев свысока, но ей так и не удалось вселить в него неприязнь. Американцы уделяли внимание человеку, даже если ему было всего семнадцать лет! Ему американцы нравились. И хотя он считал себя русским, примесь в крови все же была – в идеальной пропорции, как у знаменитого мыла[10]10
  Речь идет о марке мыла Ivory, рекламный слоган которого: «Чистота 99 и три четверти процента».


[Закрыть], те самые девяносто девять и три четверти процента чистоты.

– Я поеду, – сказал он. – Я быстро, мама. Я…

– Мы уже почти опоздали. – Княгиня отвернулась, а в дверях появился ее муж. – Теперь Вэл говорит, что тоже поедет!

– Не получится, – отрезал князь Поль. – Он безбожно опоздал!

Вэл кивнул. Как бы снисходительны русские аристократы ни были к самим себе, к своим детям они всегда относились исключительно по-спартански. Споры не допускались.

– Очень жаль, – ответил он.

Князь Поль хмыкнул. Лакей в красной с серебром ливрее открыл дверцу лимузина. Но это хмыканье решило вопрос в пользу Вэла, поскольку княгиня Ростова в тот день и час чувствовала обиду на мужа, что обычно выражалось в ее господстве в домашних делах.

– Но все же лучше, если ты поедешь, Вэл, – невозмутимо объявила она. – На ужин ты не успеешь, но приезжай после. Яхта либо «Миннегага», либо «Капер». – Она уселась в лимузин. – Приезжай на ту, где веселее; думаю, это яхта Джексонов…

– Найди смысл, – пробормотал загадочно князь, видимо, пытаясь донести до Вэла, что тот все сможет понять, если хорошо подумает. – Попроси, чтобы тебя перед выходом оглядел мой секретарь. И надень мой галстук вместо того шнурка, который ты так полюбил в Вене! Пора взрослеть. Ну, нам пора.

Лицо Вэла пылало, когда лимузин медленно тронулся, похрустывая гравием.

II

В гавани Канн было темно, и казалось еще темнее после ярко освещенного променада, с которого только что сошел Вэл. Три слабых фонаря в доках тускло отсвечивали на бесчисленных рыбацких лодках, скученных на берегу, словно раковины на пляже. Подальше, в воде, виднелись другие фонари – там, где на волнах медленно и с достоинством покачивался целый флот стройных яхт, а еще дальше, в море, свет полной луны лелеял отполированную, будто пол бального зала, водную гладь. Изредка слышались шелест, скрип и звон капель – это на мелководье перемещались гребные лодки, и их размытые очертания лавировали по лабиринту рыбацких яликов и баркасов. Спустившись по мягкому песчаному склону, Вэл споткнулся о спящего лодочника; донесся густой аромат чеснока и дешевого вина. Схватив мужчину за плечи, Вэл его встряхнул, и тот изумленно раскрыл глаза.

– Знаешь, где стоит «Миннегага»? И где стоит «Капер»?

Они выскользнули в бухту, Вэл лег на спину на корме и с легкой досадой посмотрел на висящую в небе Ривьеры луну. Луна была что надо, это точно. Часто – где-то пять ночей из семи – луна была что надо. А еще был теплый воздух, словно налившийся волшебством, и была музыка, множество напевов множества оркестров, доносящихся с берега. К востоку лежал темный мыс Антиб, за ним – Ницца, а дальше – Монте-Карло, где ночами слышится звон золота. Когда-нибудь он тоже всем этим насладится, познает сполна все эти радости и удачи – но он будет уже слишком стар, мудр и безразличен.

Но сегодня, сегодня… Этот серебристый поток, стремящийся к луне, словно широкая полоса вьющихся волос; эти рассеянные и полные романтики огни Канн позади, неудержимая и невысказанная любовь в воздухе… Все это пропадает зря, и пропадет навсегда.

– Куда? – вдруг спросил лодочник.

– Что куда? – переспросил Вэл, сев прямо.

– Куда держать?

Он указал рукой. Вэл повернулся; сверху нависал серый мечевидный нос яхты. В своем долгом страстном стремлении он даже не заметил, что они проплыли целых полмили.

Вэл прочитал составленное из латунных букв название у себя над головой. Это был «Капер», но на яхте горели только тусклые сигнальные огни, не было слышно ни музыки, ни голосов – лишь журчащий плеск небольших волн, периодически разбивающихся о борта.

– На другую, – сказал Вэл. – На «Миннегагу».

– Не уходите!

Вэл вздрогнул. Голос, негромкий и мягкий, донесся сверху из темноты.

– Куда вам спешить? – произнес этот мягкий голос. – Я решила, что кто-то приплыл меня навестить, но тут же ужасно разочаровалась…

Лодочник поднял весла и нерешительно посмотрел на своего пассажира. Но Вэл промолчал, и мужчина опустил весла – лодка величаво пошла по лунной дорожке.

– Погоди! – резко воскликнул Вэл.

– Прощайте! – произнес голос. – Приплывайте еще, когда у вас будет время.

– Но я никуда не уплываю, – затаив дыхание, ответил он; отдал команду, и лодка неторопливо поплыла обратно к подножию невысокого сходного трапа. Кто-то юный, кто-то в туманно-белом платье, кто-то с красивым тихим голосом взывал к нему наяву, прямо из бархатной тьмы. «А какие у нее глаза!», – пробормотал про себя Вэл. Ему понравилось; это прозвучало очень романтично, и он повторил шепотом: «А какие у нее глаза…»

– Кто вы такой? – теперь она стояла прямо над ним; она смотрела вниз, а он смотрел вверх, карабкаясь по трапу, и как только их взгляды встретились, они оба рассмеялись.

Девушка была очень молодая, изящная, почти хрупкая; ее платье подчеркивало молодость своей бесцветной простотой. Место на щеках, где днем был румянец, сейчас занимали два бледных темных пятна.

– Кто вы такой? – повторила она, отойдя назад и опять рассмеявшись, когда над палубой показалась его голова. – Теперь мне страшно, отвечайте же!

– Я джентльмен, – поклонившись, произнес Вэл.

– Какого рода джентльмен? Они бывают разные. Вот, например, за соседним столиком в Париже я как-то видела чернокожего джентльмена, так что… – Она умолкла. – Вы ведь не американец, верно?

– Я русский, – сказал Вэл так, словно объявил, что он ангел Божий; и, подумав, сразу добавил: – И я самый счастливый из русских. Весь этот день, всю эту весну я мечтал, что в такую вот ночь ко мне придет любовь, и вот небеса привели вас ко мне!

– Минуточку! – она слегка задохнулась от изумления. – Теперь мне ясно, что этот визит был ошибкой. Я такими вещами не увлекаюсь. Попрошу вас!

– Простите, – он смотрел на нее в смущении, еще не отдавая себе отчета в том, что позволил себе чересчур многое; затем Вэл взял себя в руки и церемонно произнес:

– Я совершил ошибку. Если позволите, желаю вам доброй ночи, и откланиваюсь.

Он развернулся и взялся за перила.

– Не уходите, – сказала она, смахнув невидимую прядь волос с лица. – Пожалуй, я позволю вам болтать любую чепуху, если вы не уйдете. Мне тоскливо, и я не хочу оставаться одна.

Вэл помедлил; ситуация была ему неясна. Он счел само собой разумеющимся, что девушка, пригласившая незнакомого мужчину в ночи, пусть даже и с яхтенной палубы, была, очевидно, настроена романтически. И ему очень захотелось остаться. Затем он вспомнил, что это была одна из тех двух яхт, которые он искал.

– Полагаю, что вечерний прием сегодня на другой яхте? – сказал он.

– Вечерний прием? Ах да, на «Миннегаге». Вы туда собирались?

– Да, я собирался туда – целую вечность назад.

– Как вас зовут?

Он едва не назвал свое имя, но что-то заставило его вместо этого задать ей вопрос:

– А вас? Почему вы не на приеме?

– Потому что предпочла остаться здесь. Миссис Джексон говорила, что там будут какие-то русские – предполагаю, что речь шла о вас. – Она с интересом посмотрела на него. – Вы ведь еще совсем юноша, не так ли?

– Я гораздо старше, чем кажется, – сухо ответил Вэл. – Мне всегда так говорят. Считается, что это нечто примечательное.

– Сколько вам лет?

– Двадцать один, – солгал он.

Она рассмеялась.

– Что за выдумки? Вам никак не больше девятнадцати.

Он заметно рассердился, и она поспешила его успокоить:

– Ну же, не злитесь! Мне самой только семнадцать. Я бы пошла на этот прием, если бы знала, что там будет хоть кто-то моложе пятидесяти.

Он обрадовался новой теме беседы.

– Но вы предпочли сидеть здесь и мечтать под луной?

– Я размышляла об ошибках. – Они уселись рядышком на палубе в двух парусиновых шезлонгах. – Ошибки – весьма увлекательный предмет. Женщины об ошибках размышляют редко, в отличие от мужчин, они куда охотнее все забывают. Но зато когда они принимаются размышлять…

– Вы совершили ошибку? – спросил Вэл.

Она кивнула.

– И ничего нельзя поправить?

– Думаю, что так, – ответила она. – Но я не знаю. Об этом я и думала, когда приплыли вы.

– Возможно, я могу как-нибудь помочь? – сказал он. – Вдруг ваша ошибка все-таки поправима?

– Нет, вы не сможете, – грустно сказала она. – Так что давайте не будем больше об этом. Я очень устала от своей ошибки, и с радостью послушала бы о чем-нибудь радостном и веселом, что происходит в Каннах сегодня.

Они смотрели на береговую линию таинственных и заманчивых огней, на большие игрушечные коробки с горящими внутри свечами – на самом деле это были высокие здания модных отелей, и на подсвеченные башенные часы в старом городе[11]11
  Башня с часами – одна из достопримечательностей Канн.


[Закрыть], на расплывчатые огоньки в кафе «Париж» и будто обозначенные пунктиром окна вилл, вздымающихся к темному небу с пологих холмов.

– Чем там заняты люди? – прошептала она. – Мне кажется, там происходит нечто яркое и прекрасное, но что именно, я не знаю.

– Все там заняты любовью, – тихо ответил Вэл.

– Правда? – она надолго задумалась, со странным выражением во взгляде. – Тогда я хочу домой, в Америку, – сказала она. – Здесь слишком много любви… Хочу завтра же уехать домой!

– Значит, вы боитесь влюбиться?

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, дело в другом. Это потому, что здесь… Здесь для меня никакой любви нет!

– И для меня тоже, – тихо добавил Вэл. – Грустно, что мы оба оказались в этом прекрасном месте, в столь прекрасную ночь, и ничего между нами нет…

Он в напряжении подался к ней; его взгляд был исполнен вдохновенного и целомудренного чувства; она отпрянула назад.

– Расскажите о себе, – торопливо попросила девушка. – Вы ведь русский, но где вы научились так хорошо говорить по-английски?

– Моя мать из Америки, – признался он. – Дед тоже был американцем, так что выбирать не пришлось.

– Так вы, получается, еще и американец!

– Я русский, – с достоинством произнес Вэл.

Она пристально на него посмотрела, улыбнулась и решила не спорить.

– Ну, хорошо, – дипломатично сказала она. – Уверена, и у русских тоже обязательно есть имена?

Но теперь уже он не хотел называть ей свое имя. Произнесенное имя – даже княжеское имя Ростовых – осквернило бы эту ночь. Сейчас они были лишь своими собственными тихими голосами, двумя бледными лицами, и этого оказалось достаточно. Он был уверен – без какой-либо определенной причины, а лишь в силу инстинкта, торжествующего у него в голове, что еще чуть-чуть, через какой-нибудь миг, или через час, ему предстоит испытать посвящение в романтику этой жизни. Его имя утратило подлинную сущность рядом с тем, что сейчас волновало его сердце.

– Вы прекрасны, – вдруг сказал он.

– Откуда вы знаете?

– Потому что лунный свет для женщины – самое тяжелое испытание.

– И я красива в лунном свете?

– Вы самое прекрасное создание на земле!

– Ах. – Она задумалась. – Конечно, я не должна была позволять вам подниматься сюда, на борт. Могла бы догадаться, о чем пойдет у нас разговор под этой луной… Но не могу же я вечно тут сидеть и глядеть на берег! Я для этого слишком молода. Вы согласны, что я для этого еще слишком молода?

– Конечно, вы слишком молоды, – серьезно подтвердил он.

И вдруг они оба услышали новую музыку, совсем рядом – казалось, эта музыка доносилась прямо из воды, всего в какой-то сотне ярдов от них.

– Послушайте! – воскликнула она. – Это с «Миннегаги». Прием закончился!

Мгновение они молча прислушивались.

– Благодарю вас, – вдруг произнес Вэл.

– За что?

Он даже не заметил, что сказал это вслух. Он благодарил негромкие низкие звуки валторн за то, что они пели на ветру, благодарил море за его ворчливое журчание у кормы яхты, благодарил молочную белизну звезд за то, что она омывала их сверху, и от этого он словно парил в каком-то эфире – в чем-то более плотном, чем обычный воздух.

– Как хорошо… – прошептала она.

– И что мы будем делать?

– А разве мы должны что-то делать? Я думала, мы можем просто сидеть и наслаждаться…

– Ты так не думала, – тихо перебил он. – Ты прекрасно знаешь, что мы должны что-то сделать. Я хочу заняться с тобой любовью, и ты согласишься!

– Я не могу, – очень тихо сказала она. Ей хотелось рассмеяться, произнести что-то непринужденное и холодное, чтобы вернуть ситуацию в безопасные воды легкого флирта. Но было слишком поздно. Вэл знал, что музыка завершила то, что начала Луна.

– Я скажу тебе правду, – произнес он. – Ты – моя первая любовь. Мне семнадцать лет – столько же, сколько и тебе, не больше!

Было нечто совершенно обезоруживающее в том, что они оказались ровесниками. Она ощутила беспомощность перед судьбой, которая их свела. Скрипнули шезлонги, он почувствовал слабый иллюзорный аромат, и они оба вдруг ребячливо потянулись навстречу друг другу.

III

Впоследствии он не мог вспомнить, поцеловал ли он ее только раз, или несколько раз – хотя, должно быть, целый час они просидели друг с другом рядом, и он держал ее за руку. Что больше всего удивило его в занятии любовью – так это то, что тут полностью отсутствовал элемент животной страсти, не было ни сожаления, ни желания, ни отчаяния, а было лишь кружащее голову обещание такого огромного счастья, прямо тут, на земле, которого он еще никогда не испытывал. Первая любовь – это была только первая любовь! Что же тогда такое любовь во всей своей полноте, в высшей степени? Он еще не знал, что те чувства – та ирреальная, ничего не желающая смесь экстаза и покоя – не повторятся больше никогда.

Музыка не звучала уже некоторое время, и шелестящую тишину нарушил звук приближающейся по тихим волнам шлюпки. Девушка внезапно вскочила на ноги и с напряжением уставилась в глубь залива.

– Послушай! – быстро проговорила она. – Я хочу, чтобы ты назвал мне свое имя.

– Нет!

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Я завтра уезжаю.

Он ничего не ответил.

– Я не хочу, чтобы ты меня забыл, – сказала она. – Меня зовут…

– Я никогда тебя не забуду. Обещаю, что буду помнить тебя всегда. Кого бы я ни полюбил, я буду сравнивать ее с тобой, с моей первой любовью. И пока я жив, ты всегда будешь в моем сердце – такой же свежей и яркой, какой я вижу тебя сейчас.

– Хочу, чтобы ты всегда помнил, – судорожно пробормотала она. – Ах, для меня это значило гораздо больше, чем для тебя, – много, много больше…

Она встала так близко к нему, что он почувствовал у себя на лице ее теплое юное дыхание. Они опять потянулись друг к другу. Он крепко сжал ее руки – ему показалось, что сейчас нужно именно это, – и поцеловал ее в губы. Это был правильный поцелуй, подумал он, романтический поцелуй – и не мало, и не слишком много. Но в нем таилось нечто вроде обещания других поцелуев, которые могли бы быть, и с легким замиранием сердца он услышал подплывшую к яхте шлюпку – ему стало ясно, что вернулись ее родные. Вечер окончился.

«Это лишь начало, – сказал он себе. – Вся моя жизнь будет, как сегодняшняя ночь».

Она что-то резко произнесла тихим голосом, и он с напряжением прислушался.

– Ты должен запомнить одно: я замужем! Уже три месяца. Об этой ошибке я и думала, когда Луна принесла тебя сюда. Сейчас ты все поймешь.

Она замолчала, когда шлюпка ударилась о трап и из темноты донесся мужской голос:

– Это ты, дорогая?

– Да.

– А что это тут за шлюпка пришвартована?

– Один из гостей миссис Джексон приплыл сюда по ошибке, и я попросила его остаться на часок и составить мне компанию.

Через мгновение над палубой появились седые тонкие волосы и усталое лицо мужчины лет шестидесяти. И только тогда Вэл с опозданием понял и осознал, как сильно влюбился.

IV

Когда в мае окончился сезон на Ривьере, Ростовы и все остальные русские закрыли свои виллы и уехали на лето к северу. До их возвращения заперли на замок русскую православную церковь, а также винные погреба с самыми редкими винами; убрали даже изысканный свет весенней Луны – чтобы не тратить его, так сказать, зря.

«Вернемся на следующий год», – повторяли они как само собой разумеющееся. Но это было преждевременно – потому что больше они никогда не вернулись. Те немногие, пробившиеся на юг спустя пять трагических лет, считали за счастье, если получалось устроиться на работу горничными или камердинерами в те самые лучшие отели, где они когда-то сами снимали номера. Многие из них были, конечно, убиты на войне или во время революции; многие кончили тем, что превратились в нахлебников или мелких мошенников в европейских столицах, и немало их покончило с жизнью, просто оцепенев от отчаяния.