Текст книги "Под маской"

– Боюсь, что сегодня не смогу, – сказал Генри, на миг заколебавшись. Он не должен допустить ни одного – даже самого невинного – промаха, который дал бы Шопетт оружие против него; с чувством отвращения он подумал о том, что – вполне возможно! – сегодня вечером за ним будут следить. И он был рад своей осмотрительности.

Когда мальчики ушли спать, Генри и Шопетт расположились за кофе на веранде отеля.

– Объясни мне, почему я не имею права хотя бы на половину забот о своих собственных детях? – начала Шопетт. – Мне кажется, такая мстительность тебе не к лицу.

Объяснить это было трудной, практически нерешаемой, задачей. Генри еще раз повторил, что она сможет видеться с детьми, когда ей будет угодно; но что полный контроль над детьми в силу определенных – возможно, старомодных – убеждений должен иметь он, и только он. Наблюдая, как ее лицо понемногу, минута за минутой, ожесточалось, он понял, что объяснять что-либо бесполезно, и остановился. Она скорбно вздохнула.

– Я хотела дать тебе шанс объясниться перед тем, как придет Чарльз.

Генри сел на стул.

– Он что, сейчас сюда придет?

– Да. И я думаю, что твой эгоизм получит хорошую встряску, Генри! Ты будешь иметь дело не со слабой женщиной!

Когда час спустя на веранде появился Визе, Генри увидел, что губы его были белы, как мел, лоб горел румянцем, а в глазах была уверенность победителя. Визе был готов к действиям и не хотел терять ни минуты времени.

– У нас есть что сказать друг другу, сэр, и поскольку здесь недалеко стоит моя моторная лодка, я думаю, что она будет самым подходящим местом для нашей беседы.

Генри холодно кивнул в знак согласия; через пять минут все трое уже сидели в лодке, направлявшейся по широкой лунной дорожке в глубь бухты Хэмптон-Роадс. Ночь выдалась тихой, и когда лодка удалилась на полмили от берега, Визе поставил двигатель на «тихий ход». Казалось, лодка просто дрейфует – без всякой цели и направления. Тишину нарушил резкий голос Визе:

– Марстон, я хочу поговорить с вами напрямик. Я люблю Шопетт и у меня нет никаких угрызений совести. Такое случалось на Земле и раньше. Думаю, вы это понимаете. Единственная сложность – вопрос о том, кому достанутся дети Шопетт? Вы, видимо, решили постараться забрать их у матери, которая их выносила и выкормила, – Визе произносил слова, подчеркивая каждое как радиодиктор, – но вы не учли одного обстоятельства, и это обстоятельство – я, собственной персоной! Вам доводилось слышать, что я – один из самых богатых людей в Виргинии?

– Да, слышал об этом.

– Что ж, деньги – это сила, Марстон. Я повторяю, сэр: деньги – это сила!

– И об этом я тоже слышал. Это, на самом деле, уже давно не новость, Визе.

Даже под слабым светом луны Генри заметил, что лоб Визе стал почти багровым.

– Что ж, вы услышите об этом еще не раз, сэр. Вчера вы застали нас врасплох, и я был не готов дать вам отпор – и вы смогли безнаказанно нагрубить Шопетт. Но сегодня утром я получил письмо из Парижа, которое проливает новый свет на все дело. Мне прислали заключение специалиста по психическим заболеваниям, в котором вы признаны душевнобольным и неспособным вести опеку над детьми. Этот врач осматривал вас четыре года назад, когда у вас случился нервный срыв.

Генри недоверчиво рассмеялся и посмотрел на Шопетт, ожидая, что сейчас рассмеется и она; но она отвернулась от него, тяжело дыша через приоткрытые губы. Он вдруг понял, что Визе говорит правду и что с помощью какой-то немыслимой взятки ему удалось добыть такой документ и сейчас безо всяких угрызений совести он собирается его использовать.

Генри на миг покачнулся, словно его ударили. Откуда-то со стороны он услышал собственный голос: «Это самое смешное из всего, что я когда-либо слышал», и голос Визе: «Больным не всегда говорят о том, что они больны».

Генри вдруг захотелось рассмеяться – на один кошмарный миг он задумался, а не было ли хоть капли правды в утверждении Визе? Он повернулся к Шопетт, но она старательно избегала его взгляда.

– Как ты могла, Шопетт?

– Мне нужны мои дети, – начала она, но Визе торопливо ее перебил:

– Если бы вы рассуждали разумно, Марстон, нам не пришлось бы прибегнуть к этому шагу.

– Пытаетесь меня убедить, что придумали этот грязный трюк вчера вечером?

– Разумный человек готов ко всему в разумных пределах. Если вы будете вести себя разумно, нам не нужно будет использовать эту бумагу.

В его голосе вдруг послышались почти отечески-добрые нотки:

– Будьте мудрее, Марстон! На вашей стороне лишь упрямство и предубеждение; на нашей – сорок миллионов долларов. Не выставляйте себя дураком! Позвольте повторить: деньги – это сила! Вы прожили за границей так долго, что склонны недооценивать этот факт. Деньги создали эту страну, построили ее величественные и прекрасные города, создали промышленность, покрыли металлической паутиной железных дорог… Деньги ставят на службу человеку силы природы, создают машины и заставляют их работать тогда, когда деньги приказывают: «Работай!», и останавливаться, когда деньги приказывают: «Стой!»

Словно подчиняясь только что прозвучавшей команде, двигатель внезапно издал громкий хрип и замолк.

– Что случилось? – заволновалась Шопетт.

– Ничего страшного.

Визе нажал на педаль.

– Повторяю, Марстон, что деньги… Аккумулятор разрядился! Минуточку, сейчас заведу мотор вручную.

Пятнадцать минут он изо всех сил пытался его завести, а лодка тем временем спокойно покачивалась на воде.

– Шопетт, открой ящик, который у тебя за спиной, и поищи там ракетницу!

Шопетт ответила, что ракетницы там нет, и в ее голосе послышалась нотка паники. Визе оценивающе посмотрел на берег.

– Кричать бесполезно; мы примерно в полумиле от берега. Придется подождать здесь, пока какое-нибудь судно не подойдет поближе.

– Вряд ли мы кого-нибудь дождемся, – заметил Генри.

– Это почему?

– Мы двигаемся прямо из бухты. Как бы это вам объяснить… Волны несут нас в океан.

– Это невозможно, – резко сказала Шопетт.

– Видишь те два огонька на берегу? Сейчас один пройдет мимо другого. Видишь?

– Сделай хоть что-то! – взвыла Шопетт, и неожиданно разразилась тирадой на французском: «Ah, c’est epouvantable! N’est-ce pas qu’il y a quelque chose qu’ou peut faire?»

Волнение между тем усиливалось, а лодка продолжала дрейфовать в океан. Мимо прошли размытые силуэты двух кораблей, но они были довольно далеко и никак не отреагировали на все их крики.

На востоке, на фоне темного неба, мигал маяк – но нельзя было угадать, как близко к нему они должны были проплыть.

– Кажется, все наши трудности скоро уладятся, – сказал Генри.

– Какие трудности? – спросила Шопетт. – Хочешь сказать, что нам ничего не удастся сделать? И мы и дальше будем тут сидеть и плыть в океан?

– По крайней мере, вопрос с детьми решится гораздо проще.

Он слегка поежился, когда Шопетт принялась горько всхлипывать, но больше ничего не сказал. У него начала вырисовываться смутная идея.

– Слушайте, Марстон, вы ведь умеете плавать? – нахмурившись, спросил Визе.

– Да, но Шопетт не умеет.

– Я имел в виду не это; я тоже не умею. Если вы умеете, то сможете доплыть до берега и вызвать спасателей – чтобы за нами прислали лодку.

Генри посмотрел на темный удаляющийся берег.

– Слишком далеко, – сказал он.

– Но можно попробовать! – сказала Шопетт.

Генри покачал головой.

– Слишком рискованно. Кроме того, слишком мало шансов, что лодку найдут в темноте.

Маяк остался далеко позади по левому борту, за пределом слышимости. Еще один маяк, уже последний, смутно вырисовывался в полумиле от них.

– Мы сможем доплыть до Франции, как знаменитый Гербальдт, – заметил Генри. – Но мы тогда, конечно, окажемся в эмиграции – и Визе это не понравится – верно, Визе?

Визе, яростно возившийся с двигателем, посмотрел на Генри.

– Попробуйте-ка вы, вдруг у вас получится? – сказал он ему.

– Я совсем не разбираюсь в механизмах, – ответил Генри. – Кроме того, хочу вам сказать, что единственный выход в данной ситуации целиком и полностью зависит от меня. Но как только я вспоминаю, что вы оба оказались такими подлыми, что собирались использовать этот документ и получить с его помощью детей, – у меня тут же пропадает желание жить дальше. Мы все потерпели неудачу в жизни: я – как глава семьи, Шопетт – как жена и мать, а вы, Визе, – как человек, в котором нет ничего человеческого. И просто замечательно, что мы все уйдем из жизни вместе!

– Не время для речей, Марстон!

– О, нет, я считаю, что время сейчас как раз подходящее! Как насчет еще одного панегирика на тему «деньги – это сила»?

Шопетт неподвижно сидела на носу лодки; Визе стоял над двигателем, нервно покусывая губы.

– Кажется, мы пройдем довольно далеко от этого маяка.

Ему в голову неожиданно пришла идея.

– А вы могли бы до него доплыть, Марстон?

– Конечно, мог бы! – воскликнула Шопетт.

Генри посмотрел, оценивая расстояние.

– Да, могу. Но я не поплыву.

– Ты должен!

И он вновь размяк, услышав плач Шопетт; и тут же понял, что время пришло.

– Все зависит от исхода одного небольшого дельца, – быстро сказал он. – Визе, у вас есть с собой «вечное перо»?

– Да. Для чего оно вам?

– Если вы собственноручно напишете и подпишете пару сотен слов под мою диктовку, я поплыву к маяку и постараюсь вам помочь. Если вы этого не сделаете – и да поможет мне Бог! – мы просто продолжим дрейф в океан. Кроме того, советую решать побыстрее!

– Да все что угодно! – резко запричитала Шопетт. – Делай, что он говорит, Чарльз; он никогда не говорит просто так! Прошу тебя, решайся скорее!

– Я сделаю то, что вы хотите, – голос Визе дрогнул. – Только, ради Бога, отправляйтесь в путь! Что вам нужно? Соглашение об опеке? Я даю вам свое слово чести…

– Сейчас не время для шуток, – резко оборвал его Генри. – Возьмите вот этот лист и пишите.

Две страницы, которые Визе написал под диктовку Генри, содержали отказ от всех прав на детей для него и Шопетт «отныне и навеки». Когда они дрожащими руками подписали бумаги, Визе воскликнул:

– А сейчас, ради Бога, плывите – пока еще не слишком поздно!

– Осталась самая малость. Отдайте мне заключение врача.

– У меня нет его с собой!

– Вы лжете.

Визе достал бумагу из кармана.

– Напишите прямо под текстом, сколько вы за это заплатили, и подпишитесь.

Через минуту, раздевшись до нижнего белья, со свешивающимся с шеи промасленным пакетом из-под табака, в котором лежали бумаги, Генри нырнул в воду с борта лодки и поплыл к маяку.

Поначалу вода показалась холодной, но потихоньку он согрелся – словно попал в объятия друга, и шелест волн казался ему ободряющим. Он никогда еще не плавал так далеко. К тому же тело его сейчас не было тренированным – он только что приехал из города; но волны счастья, захлестывавшего его изнутри, поддерживали его на плаву. Он был в безопасности, он был свободен! Каждая клеточка тела становилась сильнее, зная, что теперь двум его сыновьям, спящим сейчас в отеле, не грозит то, чего он боялся больше всего на свете. Оказавшись вдали от родины, Шопетт из американской жизни восприняла лишь то, что потакало ее врожденному эгоизму. И если бы она была защищена решением суда, под прикрытием нелепой американской смеси из континентальных законов морали и индейских табу ей было бы позволено наложить руку на его сыновей, и он потерял бы их навсегда.

Перевернувшись на спину, он заметил, что моторная лодка уже далеко, а подмигивающий маяк – почти рядом. Он очень устал. Если человек перестает себя контролировать – убаюканный мерным качанием волн, он почувствовал, что теряет контроль над собой, – то быстро и безболезненно тонет, и тогда все острые проблемы, ненависть и остальное, просто исчезают… Но он знал, что судьба сыновей зависела от содержимого висевшего у него на шее пакета; собравшись с силами, он вновь перевернулся на живот и направил всю свою энергию на достижение цели.

Через двадцать минут, мокрый и дрожащий, он стоял в комнате смотрителя маяка, который передавал береговому патрулю сообщение о дрейфующей в бухте лодке.

– Когда не штормит, опасность невелика, – сказал смотритель. – Сейчас они, скорее всего, уже попали в перекрестное течение от реки и дрейфуют в направлении Пейтонской Гавани.

– Да, знаю, – сказал Генри, который уже три года приезжал плавать на этот берег.

IV

В октябре Генри отправил детей в школу и сел на пароход «Мажестик», который направлялся в Европу. Он вернулся домой, как возвращаются от великодушной и щедрой матери, получив даже больше, чем он просил: у него были и деньги, и выход из безвыходного положения, и даже свежие силы, чтобы за себя бороться. Глядя с палубы «Мажестика», как на горизонте исчезает город, он почувствовал всепоглощающую признательность и благодарность за то, что Америка была на своем месте, что под безобразными промышленными дебрями лежала все такая же щедрая и плодородная земля, и что в сердце непокоренного народа все так же боролись великодушие и патриотизм, выливавшиеся иногда в фанатизм, пусть даже и крайний – но все такой же непобедимый и неукротимый. В данный момент в седле было то, «потерянное», поколение – но было ясно, что шедшее на смену послевоенное поколение было лучше; и все его прежние мысли о том, что Америка – лишь странная случайность, нечто вроде эксперимента Истории, поблекли и исчезли навсегда. Все самое прекрасное в Америке являлось одновременно и прекраснейшим на свете.

Спустившись вниз, в каюту помощника капитана, он подождал, пока пассажирка, оказавшаяся там первой, выяснит все, что ей хотелось узнать. Когда она обернулась, оба вздрогнули – он увидел, что перед ним та самая девушка!

– Здравствуйте! Как хорошо, что мы снова встретились. Я только что спрашивала, когда откроется бассейн? Самое лучшее на корабле – здесь всегда можно поплавать!

– А почему вам так нравится плавать? – спросил Генри.

Она улыбнулась.

– Вы всегда меня об этом спрашиваете!

– Может, вы мне наконец ответите, если я приглашу вас на ужин сегодня вечером?

Но едва отойдя от девушки, он понял, что ни она, и никто другой никогда не смогут ему этого объяснить. Франция – это земля, Англия – это народ; но что такое Америка, в которой до сих пор больше от идеи, чем от воплощения? Определить это гораздо сложнее: это и могилы в Шайло, и усталые, напряженные и нервные лица ее великих сынов, и деревенские мальчишки, умиравшие в Аргонском лесу во имя того, что забыли скорее, чем их тела забросали землею. Она – вечная готовность сердца к жертве.

Дитя отеля

I

В таком месте всегда инстинктивно хочется оправдываться в том, как вы здесь оказались: «Ах, видите ли, я тут лишь потому, что…» Если этого не сделать, то вы будете выглядеть несколько подозрительно, потому что этот уголок Европы не привлекает людей; он их, скорее, принимает, не задавая неудобных вопросов – под девизом «живи и дай жить другим». Тут скрещиваются пути тех, кто следует в частные «лечебницы», или в горные санатории для чахоточных больных, а также тех, кто не считается в Италии или Франции «персонами грата». Ах, если бы только их…

Но в праздничный вечер вновь прибывший гость в отеле «Труа-Монд» вряд ли смог бы заметить это подводное течение. Среди наблюдавших за танцами можно было видеть целую галерею англичанок определенного возраста – с бархотками на шее, крашеными волосами и напудренными до розовато-серого оттенка лицами; и галерею американок определенного возраста – в белоснежных париках, черных платьях и с подведенными вишнево-красной помадой губами. Их взгляды, время от времени обращавшиеся то влево, то вправо, всегда задерживались на вездесущей Фифи[24]24
  Французская уменьшительно-ласкательная форма от имени Жозефина.


[Закрыть]. Весь отель знал, что в этот вечер Фифи исполнилось восемнадцать лет.

Фифи Шварц! Изысканно, лучезарно-прекрасная еврейка, чей великолепный высокий лоб полого поднимался туда, где начинались волосы – окружавшие его, словно геральдический щит, переходя оттуда в ниспадающие локоны, волны и орнаментальные завитки мягкого темно-рыжего цвета. Глаза у Фифи были яркие, крупные, ясные, влажные и блестящие; цвет лица и губ – естественный, вырывавшийся на поверхность благодаря сильному биению ее юного сердца. Форма тела была столь уверенно правильной, что один молодой циник как-то заметил, что она всегда выглядит так, словно под платьем у нее ничего нет; но он, скорее всего, ошибался, потому что и человеческая, и божья воля полностью экипировали Фифи всем необходимым красавице. У нее были такие платья! Светло-вишневые от Шанель, розовато-лиловые от Молине, розовые от Пату[25]25
  Имена модных французских кутюрье первой половины 1920-х годов.


[Закрыть] – их было множество, туго обтягивающих бедра, плавно колеблющихся, закручивающихся и кончающихся ровно в одной восьмой дюйма над паркетом бального зала. Сегодня она выглядела как взрослая дама в ослепительно-черном платье, в длинных белых перчатках, словно стекавших с ее предплечий. «Ужасный вкус!», – слышался шепот. «Так можно вырядиться лишь на сцену, или для какой-нибудь витрины, или на парад манекенов! О чем, интересно, думала ее мать? Хотя… Да вы только взгляните на эту мать!»

А мать сидела отдельно с подругой и размышляла о Фифи и брате Фифи, а еще о других своих дочерях, которые теперь были замужем и которых она считала даже более красивыми, чем Фифи. Сама миссис Шварц была некрасивой; всю свою жизнь она прожила еврейкой, так что все, что говорилось в группах людей по всему залу, вызвало бы у нее лишь пассивное равнодушие. И еще одной довольно представительной группе, состоявшей из молодых мужчин, все это было безразлично – и их там немало! Целыми днями они следовали за Фифи, то усаживая ее в моторные лодки, то высаживая ее оттуда, провожая в ночные клубы, на сельские озера, катая в автомобилях и фуникулерах, угощая чаем, и все ей говорили: «Эй, посмотри-ка, Фифи!», и красовались перед нею, и говорили: «Поцелуй меня, Фифи!», или даже: «Поцелуй меня еще разок, Фифи!», и увлекались ею, и пытались сделать ей предложение.

Но большинство было чересчур молодо, потому что этот маленький городок по каким-то алогичным соображениям обычно считался образовательным центром с восхитительной атмосферой.

Фифи никогда никого не критиковала и не замечала, как критикуют ее. Сегодня вечером вся галерка в большом зале в форме подковы с хрустальными окнами отпускала замечания насчет приема по случаю ее дня рождения – даже сам выход Фифи вызвал всеобщее ворчание. Стол был накрыт в последнем зале анфилады обеденных залов, в каждый из которых можно было попасть из центрального коридора. Но Фифи в своем черном, кричащем – практически окликающем зрителя платье, начала шествие в сопровождении целого взвода молодых людей всех возможных наций и их смесей через самый первый зал; она шла быстро, и ее красивые бедра покачивались, а прекрасные волосы трепетали, и, невзирая ни на что, она прошла во главе своей свиты сквозь всю анфиладу залов; некоторые пожилые гости чуть не поперхнулись рыбными костями, а у дам постарше вдруг обнаружилась слабость лицевых мускулов, и в кильватере на всем пути процессии шелестел шум негодования.

Не стоило им так уж на нее злиться! Прием не удался, поскольку Фифи решила, что должна лично развлекать абсолютно всех и быть одновременно целой дюжиной людей, и разговаривала одновременно со всем столом и пыталась принять участие сразу во всех беседах, стоило им только завязаться, и вне зависимости от удаленности, – что сразу же эти беседы и прекращало. Так что за столом все чувствовали себя неуютно, и остальным гостям отеля не стоило так уж сильно переживать из-за того, что она была молода и ужасно счастлива.

Позже, когда перешли в салон, многие из оказавшихся без пар кавалеров отчалили на время к другим столикам. И среди них был молодой граф Станислав Боровки[26]26
  Имя персонажа типично польское, хотя впоследствии он упоминает о родовом замке в румынской Трансильвании, а Фифи называет его «венгерским» графом.


[Закрыть], с его красивыми и блестящими карими глазами, напоминавшими глазки оленьего чучела, и с черной копной волос, напоминавшей клавиши рояля из-за уже проступивших на ней характерных полос. Он прошел к столику занимавшего довольно высокое положение семейства Тейлор и присел, издав легкий вздох, – что заставило всех улыбнуться.

– Что, совсем ужасно? – спросили его.

Блондинка мисс Ховард, путешествовавшая вместе с Тейлорами, была почти так же красива, как и Фифи, и держала себя как важная особа. Она приложила все усилия, чтобы уклониться от знакомства с мисс Шварц, хотя у обеих имелись общие поклонники. Семейство Тейлор сделало карьеру на дипломатическом поприще и сейчас, по окончании женевской конференции Лиги Наций[27]27
  Международная организация, предшествовавшая ООН, существовала с 1919 по 1946 год, базировалась в Швейцарии.


[Закрыть], направлялось в Лондон. В этом сезоне они собирались представить мисс Ховард ко двору. Это были очень европеизированные американцы; фактически они достигли такого положения, что было невозможно отнести их к какой-либо определенной нации: было ясно, что к «великим державам» они отношения не имеют, а вот что-то такое, балканообразное, состоявшее из подобных им людей, было бы в самый раз. Существование Фифи они считали ничем не обоснованным нарушением всех возможных законов, вроде новой полосы на государственном флаге.

Высокая англичанка с длинным мундштуком и полупарализованным пекинесом сразу встала, объявив Тейлорам, что вспомнила об одной срочной встрече в баре.

– Ужасно вам благодарна, что позвали на кофе! – процедила она. – С тех пор, как я тут оказалась, я все время так пьянею, что уже забыла, что на свете есть кофе!

И леди Каппс-Кар ушла, унося с собой своего неподвижного пекинеса и вызвав своим проходом ледяную паузу в клокотании бурлившего за столом Фифи детского лепета.

Примерно в полночь помощник управляющего, мистер Вейкер, заглянул в бар, где из фонографа Фифи прямо в облако шума и дыма вырывались мелодии новых немецких танго. Лицо у него было маленькое – казалось, что этот человек быстро все схватывает; последнее время он каждый вечер окидывал беглым взглядом бар. Но явился он вовсе не для того, чтобы с восхищением полюбоваться Фифи; его уполномочили разобраться, почему этим летом дела в отеле «Труа-Монд» шли без какого-либо успеха.

Ну, конечно, американская фондовая биржа регулярно обрушивалась. А когда такое множество отелей просто зияет пустотой, клиенты становятся излишне придирчивыми, требовательными и скорыми на жалобы, так что мистеру Вейкеру в последнее время пришлось разбирать много претензий. Одно большое семейство съехало потому, что принадлежавший леди Каппс-Кар фонограф играл ночи напролет. Кроме того, в отеле, предположительно, орудовал вор: поступали жалобы о пропажах бумажников, портсигаров, часов и колец. Иногда гости разговаривали с мистером Вейкером так, что ему казалось, будто они вот-вот попросят его вывернуть на проверку карманы! И еще оставались незанятые номера, которым этим летом совершенно ни к чему было бы пустовать.

Его взгляд мимоходом сурово остановился на графе Боровки, который играл в бильярд с Фифи. Граф Боровки вот уже три недели не платил по счету. Мистеру Вейкеру он говорил, что ждет приезда матери, которая все уладит. А тут еще эта Фифи, привлекавшая совершенно нежелательную публику: какие-то юные студенты на содержании у родителей, все время заказывают напитки, но никогда за них не платят! А вот леди Каппс-Кар, наоборот, была «гранд-клиент»: ежедневно выставлялся счет за три бутылки виски для нее и ее свиты, и папаша в Лондоне оплачивал все, до последней капли. Мистер Вейкер решил сегодня же вечером выставить ультиматум по счету Боровки, и удалился. Визит его продлился примерно десять секунд.

Граф Боровки отложил свой кий и приблизился к Фифи, что-то нашептывая. Она схватила его за руку и потянула в темный уголок у фонографа.

– О, моя американская мечта! – произнес он. – Надо заказать в Будапеште твой портрет, чтобы тебя написали такой, какая ты в этот вечер! Я повешу тебя среди портретов моих предков, в моем замке в Трансильвании.

Можно предположить, что любая нормальная американская девушка, просмотревшая какое-то количество кинокартин, в настойчивых ухаживаниях графа Боровки обязательно обнаружила бы нечто смутно знакомое. Но отель «Труа-Монд» был полон по-настоящему богатых и титулованных людей, занимавшихся за закрытыми дверями своих номеров изысканной вышивкой или нюхавших кокаин, а между делом претендовавших на какие-нибудь европейские престолы или короны аннексированных германских княжеств, так что Фифи не видела причин ставить под сомнение слова человека, отдававшего дань ее красоте. Сегодня вечером ее ничто не могло удивить – даже это поспешное предложение пожениться на этой неделе.

– Мама не желает, чтобы я выходила замуж в этом году. Я ей сказала, что у нас с вами помолвка.

– Но моя мать хочет меня женить! У нее «крутой» характер, как говорят у вас в Америке; она сильно на меня давит, чтобы я женился то на принцессе Этакой, то на графине Такой-то.

Тем временем в другом углу зала леди Каппс-Кар встретила старого друга. В дверях бара появился покрытый дорожной пылью долговязый сутулый англичанин, и леди Каппс-Кар, громко прокаркав «Боупс!», кинулась к нему: «Боупс, тебе же говорю!»

– О, старушка Каппс! Э, привет, Рейфи! – это уже относилось к ее компаньонке. – Господи, кто бы мог подумать – Каппс, собственной персоной!

– Боупс! Боупс!

Их восклицания и смех заполнили весь зал, и бармен прошептал вопросительно смотревшему на него американцу, что вновь прибывший – маркиз Кинкалоу.

Боупс распростерся на нескольких стульях и софе, достал таблетку гашиша из серебряного портсигара, предложив угоститься и обоим друзьям, и подозвал бармена. Он объявил, что ехал из Парижа без остановки и на следующее утро через Симплонский тоннель отправится в Милан, чтобы встретиться там с единственной женщиной, которую он когда-либо любил. Но, судя по его виду, вряд ли он был сейчас в состоянии с кем-либо встречаться.

– Ах, Боупс, я была так слепа! – с патетикой произнесла леди Каппс-Кар. – День за днем, а потом еще, и еще! Примчалась сюда из Канн, всего на денек, встретила тут Рэйфи и других знакомых американцев, и вот прошло уже две недели, и мои билеты на Мальту пропали! Останься тут и спаси меня! Ах, Боупс! Боупс! Боупс!

Маркиз Кинкалоу окинул бар усталым взглядом.

– Ого, а это кто? – осведомился он, украдкой скормив таблетку гашиша пекинесу. – Вон та прекрасная еврейка? И что это за экземпляр рядом с ней?

– Она американка, – сказала дочь сотни пэров. – Мужчина – какой-то прохвост, но, вероятно, самого высокого пошиба, потому что они большие друзья с Шенци из Вены. Всю вчерашнюю ночь, до пяти утра, я просидела с ним в баре за «железкой»[28]28
  Азартная карточная игра. В нее играют в казино, используется сразу шесть колод, карты сдаются из специальной шкатулки без крышки и передней стенки, и благодаря этому похожему на игрушечный паровоз приспособлению, которое банкометы передают друг другу, игра и получила свое название (дословно «железная дорога»).


[Закрыть], и он теперь должен мне тысячу швейцарских франков!

– Надо бы перекинуться парой слов с этой девчонкой, – произнес Боупс через двадцать минут. – Рэйфи, устрой-ка, будь другом!

Ральф Берри был знаком с мисс Шварц и, поскольку возможность для знакомства выдалась сама собой, послушно встал. Лакей очень кстати передал графу Боровки, что его просят прибыть в контору управляющего; успешно оттиснув пару-тройку молодых людей, Ральф пробился поближе к девушке.

– Маркиз Кинкалоу горит желанием с вами познакомиться. Не могли бы вы к нам присоединиться?

Фифи посмотрела в другой конец зала, и ее прекрасный лобик слегка наморщился. Что-то ей подсказывало, что на сегодня с нее уже хватит. Леди Каппс-Кар никогда с ней не разговаривала; Фифи думала, что она завидует ее нарядам.

– А вы не могли бы привести его сюда?

Уже через минуту Боупс сидел рядом с Фифи, нацепив на лицо маску легкой и утонченной терпимости. Он ничего не мог с этим поделать; собственно, он постоянно пытался с этим бороться, но лицо само собой приобретало подобное выражение всегда, когда он разговаривал с американцами. «О, это выше моих сил», – казалось, говорило оно. «Только сравните мою уверенность с вашей неловкостью, мою утонченность с вашей наивностью – и совершенно непонятно, почему же весь мир падает к вашим ногам?» Со временем он заметил, что этот тон, как только он выходит из-под контроля, всегда отдает тлеющей обидой.

Фифи бросила на него живой взгляд и поведала о своем блестящем будущем.

– Скоро уеду в Париж, – сказала она, будто объявляя о падении Римской империи. – Возможно, поступлю учиться в Сорбонну. А потом, может быть, выйду замуж, кто его знает… Мне ведь всего восемнадцать. Сегодня на моем тортике восемнадцать свечей! Ах, как жаль, что вас там не было! И еще мне все время предлагают выступать на сцене, но, разумеется, о девушках на сцене всегда такое мнение…

– А что вы делаете сегодня вечером? – спросил Боупс.

– Ах, скоро придет еще много ребят! Оставайтесь с нами, будем веселиться!

– Я думаю, что мы с вами тоже могли бы что-нибудь придумать. Я завтра уезжаю в Милан…

В другом углу комнаты леди Каппс-Кар почувствовала напряжение от неудовольствия, что ее оставили одну.

– В конце концов, – возразила она, – мужчины это мужчины, а друзья остаются друзьями, но есть ведь вещи, которые человек никак не должен делать! Никогда еще не видела Боупса в столь пугающем состоянии!

И она принялась наблюдать за беседой в другом углу комнаты.

– Поедемте со мной в Милан! – говорил маркиз. – Поедем в Тибет или на Индостан. Увидим, как коронуют короля Эфиопии. Как бы там ни было, давайте прямо сейчас поедем кататься?

– У меня тут слишком много гостей. И кроме того, я никогда не езжу кататься с людьми, которых вижу впервые! Я же помолвлена. С одним венгерским графом. Он будет в ярости и наверняка вызовет вас на дуэль.

Разозлившись из-за ее сопротивления, Боупс прибег к своему обычному средству от всех затруднений: достал еще таблетку «счастья» из серебряного портсигара. И всякий раз, когда требовалось объяснение этой привычке, он печально заговаривал о войне.

Миссис Шварц, с извиняющимся видом, подошла к Фифи.

– Джон ушел, – объявила она. – Он опять за свое!

Фифи вскрикнула от досады.

– Он дал мне слово чести, что никуда не пойдет!

– Тем не менее, ушел. Я заглянула в его комнату, шляпы нет. Видимо, дело в шампанском, которое он пил за обедом. – Она повернулась к маркизу. – Джон совсем не плохой мальчик, но очень, очень слабовольный!

– Видимо, мне нужно за ним поехать? – смиренно спросила Фифи.

– Очень не хотелось бы портить тебе настроение, но я не знаю, что еще можно сделать? Возможно, этот джентльмен съездит с тобой? Видите ли, Фифи единственная, кто может с ним справиться. Отец его в могиле, а парня способен приструнить только мужчина!

– Это точно! – произнес Боупс.

– Сможете меня отвезти? – попросила Фифи. – Это недалеко, кафе в городе.

Он с готовностью согласился. Они вышли на улицу; стоял сентябрьский вечер, из-под горностаевого манто пробивался аромат ее духов, и она объяснила:

– Его прибрала к рукам какая-то русская; говорит, что графиня, а у самой всего одна чернобурка, которую надевает ко всему! Брату лишь девятнадцать, поэтому всякий раз, как он выпьет пару бокалов шампанского, то начинает кричать, что женится на ней, а мама беспокоится.