Текст книги "Под маской"

В чужих краях

I

Вечером воздух почернел от саранчи, и дамы визжали, в страхе падая на пол автобуса и укрывая волосы дорожными одеялами. Саранча шла на север, пожирая все на своем пути, хотя в этом уголке мира еды для нее было совсем немного; насекомые летели по прямой, в полной тишине, словно хлопья черного снега. Ни одно насекомое не ударилось о ветровое стекло, ни одно не упало внутрь автобуса – заметив это, шутники тотчас принялись высовывать руки из окон, пытаясь поймать хоть одну саранчу. Через десять минут стая поредела, туча прошла, и из-под одеял стали появляться дамы, взъерошенные и чувствующие себя довольно глупо. Начался обмен впечатлениями.

Говорили все; казалось абсурдным не вступить в общий разговор после того, как вместе со всеми ты пережил нашествие роя саранчи на самом краю пустыни Сахара. Американский турок разговорился с английской вдовушкой, следовавшей в Бискру, чтобы подарить свое разбитое сердце какому-нибудь безвестному шейху. Биржевой брокер из Сан-Франциско застенчиво заговорил с писателем. «А вы, случайно, не писатель?» – спрашивал он. Отец и дочь, семья из Уилмингтона, разговорились с авиатором из Лондона, который хотел совершить перелет в Тимбукту. Даже шофер-француз обернулся к пассажирам и громко объявил: «Шмельи!», что вызвало приступ истерического смеха у профессиональной сиделки из Нью-Йорка.

Среди всех довольно неуклюжих попыток сближения внезапная перемена настроения выглядела естественно лишь в одном случае. Мистер и миссис Лиддел Майлс, повернувшись, как один человек, улыбнулись и одновременно заговорили с сидевшей сзади молодой американской парой:

– Ну, как? Не покусали вас?

Американцы вежливо улыбнулись в ответ.

– Нет. Нам жутко повезло!

Им было никак не больше тридцати; они все еще смотрелись как жених и невеста. Красивая пара: муж был в меру сильным и нежным, жена очаровательно светла: светлые глаза, светлые волосы. Живая свежесть ее лица подчеркивалась милой и спокойной уверенностью. Мистер и миссис Майлс угадали их принадлежность к особому, избранному кругу «хороших семей»: об этом говорила их изысканно-простая манера держаться и врожденная сдержанность, вовсе не походящая на чопорность. Если они держались особняком, то лишь потому, что им было достаточно общества друг друга. А пренебрежение обществом остальных пассажиров со стороны мистера и миссис Майлс выглядело как сознательно натянутая маска. Это была общественная позиция, рассчитанная на внешний эффект, как и вездесущая пронырливость везде совавшего свой нос и потому вызывавшего у всех презрение американского турка.

Майлсы сочли эту молодую пару «вполне достойной»; наскучив обществом друг друга, они совершенно искренне попытались с ними сблизиться.

– Вы когда-нибудь бывали в Африке? Совершенно очаровательная страна! Вы едете в Тунис?

Несмотря на накопившуюся внутри за пятнадцать лет жизни в Париже скуку, у Майлсов бесспорно был стиль и даже шарм; не успел еще на маленький оазис Бу-Саада опуститься вечер, как все четверо почти подружились. Нашлись общие знакомые в Нью-Йорке, и, встретившись за коктейлем в баре отеля «Трансатлантик», все решили поужинать вместе.

Когда юные супруги Келли спустились вниз, Николь с внезапным сожалением подумала, что принятое приглашение означало, что им теперь, по всей вероятности, придется более-менее часто видеться со своими новыми знакомыми – по крайней мере, до прибытия в Константинополь, где их маршруты расходились.

Все восемь месяцев, прошедшие со дня их женитьбы, Николь была так счастлива, что это уже стало вызывать у нее опасения. Она боялась спугнуть свое счастье. На итальянском лайнере, доставившем их на Гибралтар, они не стали ни с кем знакомиться; вместо этого они довольно серьезно взялись за французский, а Нельсон, кроме того, стал заниматься недавно полученным наследством в четверть миллиона долларов. Еще он написал картину, изображавшую, по всей видимости, пароходную трубу. Когда один из членов развеселого общества исчез в Атлантике по ту сторону от Азорских островов, молодая чета Келли почти обрадовалась – это стало оправданием занятой ими независимой ни от кого и ни от чего позиции.

Но была еще одна причина, по которой Николь жалела о том, что у них возникли некие обязанности по отношению к попутчикам. Об этом она и заговорила с Нельсоном:

– Я только что встретила их в холле!

– Кого? Майлсов?

– Нет. Тех, молодых, они наши ровесники… Ну, тех, которые ехали в другом автобусе! Мы еще подумали, что они такие симпатичные, помнишь? В Бир-Рабалу, после завтрака, на верблюжьей ярмарке?

– Да, они симпатичные.

– Очаровательные! – выразительно сказала она. – И муж, и жена, оба! Я почти уверена, что девушку уже где-то встречала.

Пара, к которой все это относилось, во время обеда сидела в другом конце ресторанного зала, и Николь обнаружила, что ее взгляд подолгу задерживается именно там. Ее непреодолимо к ним тянуло. За столом они сидели не одни, и Николь, почти два месяца не разговаривавшая с ровесницами, вновь почувствовала слабое сожаление. Майлсы, нарочито-искушенные и откровенно заносчивые, побывавшие в пугающем количестве самых разных уголков мира и, кажется, лично знакомые со всеми героями газетных заголовков, были совсем не теми, с кем ей хотелось бы в данный момент общаться.

Они ужинали на веранде отеля под открытым небом – под небом, до которого, казалось, можно было достать рукой, под небом, в котором ощущалось присутствие пристально следящего за Землей таинственного божества. А за забором отеля ночь, казалось, целиком состояла из тех самых звуков, о которых они не раз читали в книгах, но которые, тем не менее, были душераздирающе незнакомыми – слышались африканские тамтамы, туземные флейты, самодовольный, изнеженный визг верблюда, болтовня обутых в некое подобие калош из старых автомобильных покрышек арабов, вопли мусульманской молитвы.

В гостиничном холле турист из их группы вновь монотонно спорил с клерком о курсе обмена валют, и неуместность этого вечного спора становилась все более очевидной, поскольку они забирались все дальше и дальше на юг.

Миссис Майлс первой нарушила затянувшееся молчание; ей надоело стоять и смотреть в ночь, и она потянула всех за собой, обратно к столу.

– Жаль, что мы не в вечерних костюмах. Ужин проходит веселее, если все одеты как на прием – потому что люди в официальной одежде чувствуют себя совершенно иначе. Англичане прекрасно это знают.

– Вечерний костюм? Здесь? – возразил ее муж. – Мы выглядели бы так же глупо, как виденный нами сегодня араб, напяливший драный фрак, чтобы пасти стадо овец!

– Я всегда чувствую себя туристкой, если одета кое-как.

– А мы и есть туристы, правда? – сказал Нельсон.

– Я не считаю себя туристкой. Турист – это тот, кто рано встает, бежит осматривать достопримечательности, а затем целый день болтает о красивых видах.

Николь и Нельсон, осмотревшие все обязательные достопримечательности от Туниса до Алжира, отснявшие километр кинопленки на память, узнавшие в пути много нового, не сговариваясь, подумали, что миссис Майлс вряд ли заинтересуют их впечатления от поездки.

– Все места одинаковы, – продолжала миссис Майлс. – Единственная разница в том, кто именно там находится. Новый пейзаж первые полчаса вызывает интерес, а потом он приедается и становится неотличим от всех остальных. Вот почему некоторые места входят в моду, там объявляется толпа туристов, а затем мода меняется, и люди устремляются куда-нибудь еще. Само по себе место не имеет никакого значения.

– Но ведь должен же быть кто-то, кто первым решает, что здесь красиво? – возразил Нельсон. – И первооткрыватели приезжают туда лишь потому, что им здесь нравится.

– Куда вы собираетесь весной? – спросила миссис Майлс.

– Хотим поехать в Сан-Ремо, а может, в Сорренто. Мы еще никогда не бывали в Европе.

– Дети мои, была я и в Сорренто, и в Сан-Ремо! Уверена, что вы там не выдержите и недели. Там кишмя кишат самые отвратительные в мире англичане, целыми днями читающие «Дейли мейл», вечно ждущие каких-то писем и постоянно болтающие о каких-то невероятных глупостях. С таким же успехом вы можете поехать в Брайтон или в Барнемауф, купить себе белого пуделя, огромный зонтик и выйти прогуляться на пирс. Надолго вы собираетесь в Европу?

– Мы еще не решили. Возможно, на несколько лет.

Николь замолчала.

– Нельсон получил небольшое наследство, и нам захотелось сменить обстановку. Когда я была маленькой, у моего отца была астма, и мне приходилось годами жить с ним во всяких унылых санаториях. А Нельсон занимался пушным бизнесом на Аляске, и просто возненавидел это место. Поэтому, как только удалось освободиться от денежных проблем, мы сразу уехали за границу. Нельсон хочет стать художником, а я буду учиться петь.

Она радостно посмотрела на своего мужа.

– И до сих пор все у нас шло великолепно!

Взглянув на платье молодой женщины, миссис Майлс решила, что наследство было не самым маленьким. Энтузиазм молодости оказался заразителен.

– Вам обязательно нужно съездить в Биарриц, – посоветовала она. – А еще лучше – в Монте-Карло.

– Я слышал, сегодня намечается нечто интересное, – сказал Майлс, заказывая шампанское. – В «Улед-нейлс». Консьерж рассказал, что есть такое племя, в котором девушки по традиции спускаются с гор танцевать. И танцуют до тех пор, пока не наберут достаточно золота, чтобы вернуться обратно в горы и выйти замуж. И сегодня они будут давать представление!

По дороге к кафе «Улед-нейлс» Николь пожалела, что не только она и Нельсон сейчас идут сквозь эту еще более глухую, еще более нежную, еще более яркую ночь. Нельсон воздал должное бутылке шампанского за обедом, и для него это было в новинку. Когда они приблизились к низкому шатру, ей совсем туда не хотелось – ей захотелось взобраться на вершину видневшегося впереди невысокого холма, где в матовом лунном свете, как новая планета, сияла белая мечеть. Жизнь была прекрасней любого спектакля; прижавшись к Нельсону, она крепко ухватила его за руку.

Небольшой зальчик кафе был до отказа забит туристами из обоих автобусов. Девушки – смуглые, плосконосые берберки с прекрасными, глубокими глазами – уже танцевали на сцене. Они были одеты в хлопчатобумажные платья и слегка напоминали негритянских матрон с Юга; под платьями их тела извивались в медленных движениях, достигавших апогея – «танца живота», во время которого ремни с многочисленными серебряными пряжками принимались яростно болтаться, а украшавшие шеи и руки цепочки из настоящих золотых монет начинали беспорядочно звенеть. Музыкант, аккомпанировавший им на флейте, был еще и комедиантом; он пританцовывал, пародируя движения девушек. А бивший в тамтам барабанщик, облаченный, словно знахарь, в козьи шкуры, был черным, как смоль, негром из Судана.

Сквозь сигарный дым все увидели, как девушки внезапно замерли и их пальцы разом пришли в движение – словно они играли на невидимом пианино, что лишь на первый взгляд казалось легким. Через нескольких мгновений стало заметно, в каком жутком напряжении находились танцовщицы. Последовала серия очень медленных, томных и напряженных маленьких шажков – и все это было лишь приготовлением к дикой чувственности финального танца.

Последовал перерыв. Хотя представление, казалось, еще не закончилось, большая часть зрителей поднялась с мест с явным намерением уйти, а в воздухе повис приглушенный говор.

– Что такое? – спросила Николь у мужа.

– Ну, как бы тебе объяснить… Кажется, эти танцы более или менее… Гм… В восточном стиле… То есть из всей одежды в конце концов на них остаются только украшения.

– Ах!

– Мы все остаемся, – весело заверил ее Майлс. – Мы ведь приехали сюда, чтобы узнать подлинные нравы и обычаи этой страны; не надо стесняться правды, как жеманные тетушки!

Осталось большинство мужчин и несколько женщин. Николь вдруг встала со своего места.

– Я подожду тебя на улице, – сказала она.

– Почему бы не посмотреть, Николь? В конце концов, ведь миссис Майлс остается!

Флейтист заиграл вступление. На эстраде две смуглые девушки, почти дети, принялись снимать свои легкие платьица. Николь на мгновение засомневалась – зрелище вызвало у нее отвращение, но ей вовсе не хотелось выглядеть ханжой. Затем она заметила, как какая-то американка быстро поднялась и направилась к выходу. Николь ее узнала: это была та самая девушка из другого автобуса, и Николь тут же приняла решение и последовала за ней.

Нельсон догнал ее у выхода.

– Если ты уходишь, я тоже ухожу, – явно через силу произнес он.

– Пожалуйста, не трудись! Я подожду на улице, с гидом.

– Ну…

Послышались звуки тамтама. Он пошел на компромисс:

– Я останусь только на минутку. Посмотрю, вдруг это и правда интересно?

На улице было прохладно. Николь стояла и смотрела на ночное небо, думая о том, что размолвка ее ранила – ведь Нельсон не ушел вместе с ней, оправдавшись тем, что миссис Майлс, видите ли, решила остаться до конца! Это ее задело. Она рассердилась на Нельсона и знаками объяснила гиду, что хочет сейчас же вернуться в отель.

Через двадцать минут вернулся Нельсон, сердитый потому, что она ушла, не дождавшись его, и оттого, что он почувствовал себя виноватым за то, что остался на представлении. В это было невозможно поверить, но это случилось – они, нежданно-негаданно, поссорились.

Глубокой ночью, когда в Бу-Саада воцарилась абсолютная тишина, а кочевники на базаре закутались в бурнусы и превратились в неподвижные мумии, Николь заснула у него на плече. Время идет, не считаясь с нашими желаниями – впервые у них возникла размолвка и остался горький осадок. Но они любили друг друга, и любовь их выдержала бы и не такое испытание. В юности и Николь, и Нельсон были одиноки, и сейчас им хотелось попробовать на вкус настоящей жизни; до сих пор они искали и находили весь мир друг в друге.

Через месяц они приехали в Сорренто. Николь брала уроки вокала, а Нельсон пытался найти новый ракурс для пейзажа с видом Неаполитанского залива. Это была именно та жизнь, о которой они столько читали и о которой так долго мечтали. Но на деле они, как и многие, обнаружили, что очарование идиллии зиждется на чьем-нибудь желании ее обеспечить – то есть кто-то опытный и здравомыслящий должен был позаботиться обо всех «прозаических» вопросах существования, и лишь при таком условии всем остальным можно было наслаждаться чарами пасторальной, детской беззаботности и спокойствия. Николь и Нельсон были одновременно и слишком старые, и слишком юные, и слишком американцы, чтобы сразу приспособиться и принять обычаи чужих краев. Лишь жажда жизни делала их неугомонными, потому что его занятия живописью не имели никакой определенной цели, а ее занятия вокалом также не обещали в ближайшее время перерасти в нечто серьезное. Они говорили, что «никуда не торопятся»; вечера были долгими, и за ужином они начали в больших количествах пить вино с Капри.

Отель целиком принадлежал англичанам. Все они были пожилые и приезжали на юг в поисках хорошей погоды и тихого отдыха. Нельсона и Николь злил тихий смысл их существования. Неужели люди могут быть довольны жизнью, бесконечно беседуя о погоде, день за днем прогуливаясь по одним и тем же улицам, месяц за месяцем поедая одни и те же спагетти на обед? Потихоньку они и сами начали скучать, а скучающие американцы – это нечто вроде натянутой тетивы. Обстоятельства сложились так, что однажды вечером напряжение стало нестерпимым.

После бутылки вина за ужином они решили перебраться в Париж, снять там небольшую квартирку и серьезно взяться за работу. Париж обещал все преимущества мегаполиса, друзей их собственного возраста – в общем, все те удовольствия, которых им так не хватало в Италии. Преисполнившись надежд, они пошли после обеда в гостиничный салон, где Нельсон уже в десятый раз заметил огромное антикварное механическое пианино. Ему вдруг пришло в голову попробовать его завести.

В салоне как раз находились единственные англичане, с которыми у них возникли хоть какие-то отношения: это был генерал сэр Эвелин Фрэйджел с супругой, леди Фрэйджел. Отношения между парами были весьма кратки и не слишком приятны: увидев, как американцы выходят из отеля на пляж в одних лишь купальных халатах, леди Фрэйджел, находясь в нескольких ярдах от них, вслух заметила, что это отвратительно и должно быть запрещено правилами отеля.

Но это было ничто по сравнению с ее реакцией на первые ужасающие звуки, раздавшиеся из недр механического пианино. Когда клавиши перестали вибрировать и пыль веков осела на полу, леди Фрэйджел неестественно быстро вскочила со стула, вздрогнув так, словно ее ударило током. Слегка оглохнув от внезапного грохота первых аккордов песенки «В ожидании Роберта Э. Ли», Нельсон присел на стул, а леди Фрэйджел пересекла комнату – даже шлейф ее платья дрожал от возмущения – и, не глядя на чету Келли, выключила инструмент.

Это был один из тех поступков, которые можно либо просто не заметить, либо счесть невероятным оскорблением. Нельсон на мгновение задумался; затем, припомнив надменное замечание леди Фрэйджел, вернулся к инструменту по ее горячим следам и вновь его включил.

Инцидент приобрел международный характер. Все взгляды были прикованы к борющимся сторонам, ожидая дальнейших шагов и гадая, чем все закончится. Николь поспешила к Нельсону, чтобы уговорить его прекратить и замять дело, но было слишком поздно. Из-за столика англичан поднялся оскорбленный до глубины души генерал сэр Эвелин Фрэйджел, чтобы встретить врага лицом к лицу и с честью выйти из критической ситуации, в которой он оказался впервые после освобождения Лэдисмита.

– Какая наглость! Это оскорбительно!

– Простите, что вы сказали? – сказал Нельсон.

– Здесь уже пятнадцать лет! – воскликнул сэр Эвелин. – Никогда даже не слышал, чтобы кто-нибудь позволял себе такое!

– А разве пианино стоит здесь не для развлечения гостей отеля?

Не удостоив его ответом, сэр Эвелин наклонился, протянул руку к регулятору громкости и повернул его не в ту сторону; инструмент зазвучал втрое громче, и в комнате воцарился неистовый шум. Сэр Эвелин побагровел от воинственных эмоций, а Нельсон с трудом удержался от хохота.

Через мгновение уверенная рука гостиничного портье исправила ошибку генерала: инструмент захлебнулся и умолк, слегка подрагивая от необычной для него мощности звука. Наступила тишина, и сэр Эвелин повернулся к портье.

– Меня еще никогда так не оскорбляли! Моя супруга выключила это, но он, – сэр Эвелин впервые дал понять, что воспринимает Нельсона как человека, а не часть интерьера, – он включил это снова!

– Но помещение предназначено для всех гостей отеля! – возразил Нельсон. – И если здесь стоит инструмент, значит, на нем можно играть!

– Не спорь с ним, – прошептала Николь. – Он гораздо старше тебя!

Но Нельсон продолжал:

– Если кто-то и должен принести извинения, то уж, наверное, не я!

Грозный взгляд сэра Эвелина был направлен на портье – в ожидании, что тот исполнит, наконец, свои прямые обязанности. Портье подумал о том, что сэр Эвелин останавливался у них вот уже пятнадцать лет подряд и хозяин вряд ли обрадуется, узнав о потере такого хорошего клиента.

– У нас не принято играть на пианино по вечерам. Гости отдыхают, не мешая друг другу, каждый за своим столиком.

– Американский наглец! – сварливо заявил сэр Эвелин.

– Очень хорошо, – сказал Нельсон. – Завтра же утром мы освободим ваш отель от нашего присутствия!

Это столкновение стало причиной того, что как бы в пику сэру Эвелину Фрэйджелу они поехали не в Париж, а в Монте-Карло. Им больше не хотелось быть в одиночестве.

II

После приезда семейства Келли в Монте-Карло прошло чуть больше двух лет. Место, где однажды утром проснулась Николь, носило то же имя – но для нее оно теперь было совершенно иным.

В отличие от быстро проносившихся в Париже или Биаррице месяцев, время здесь текло медленно – ведь здесь был их дом. Они жили на собственной вилле, знали всех, кто приезжал сюда весной и летом, не считая тех, кто останавливался проездом на несколько дней. Эти последние были для них просто «туристы».

Больше всего им нравилась Ривьера в разгар лета, когда туда приезжало множество друзей, а двери всех домов по ночам бывали открыты настежь и везде звучала музыка. Сегодня утром – перед тем, как горничная опустила занавески, чтобы яркий солнечный свет не проник в комнату, – Николь заметила за окном яхту Т. Е. Голдинга, одиноко стоявшую посреди покрытой зыбью бухты Монако, словно наготове к романтическому путешествию.

Яхта поддалась медленному темпу жизни побережья; все лето она ходила в Канны и обратно, несмотря на то, что могла ходить хоть вокруг света. Сегодня вечером Келли были приглашены отужинать у нее на борту.

Николь великолепно говорила по-французски; у нее было пять новых вечерних платьев и еще четыре почти новых; у нее был муж; двое мужчин были в нее безумно влюблены, одному она даже симпатизировала. Она прекрасно выглядела. В половине одиннадцатого утра у нее была назначена встреча с третьим мужчиной, который только начинал в нее влюбляться – пока что не «безумно». По первому же зову к ней на обед собиралась дюжина очаровательных знакомых. Вот так!

«Я счастлива, – думала она, глядя на ярко освещенные солнцем шторы. – Я молода и красива, мое имя часто мелькает в светской хронике, но мне на это наплевать! По-моему, все это ужасно глупо. Если хочешь встречаться с интересными людьми, приходится встречаться и с теми, кто в моде; а если все думают, что ты сноб, – то это просто зависть. Они сами это знают, и все остальные тоже знают».

Через два часа в гольф-клубе «Мон-Ажель» она повторила все это Оскару Дэну, и тот мысленно выругался.

– Вовсе не так! – сказал он вслух. – Вы просто слишком привыкли. Вы называете «интересными людьми» эту толпу алкоголиков? Но они ведь даже не забавные! Они настолько тупы, что могут лишь шляться туда-сюда по Европе, как иголки в мешке с зерном – пока их сквозь ткань не выбросит куда-нибудь на берег Средиземного моря.

Рассердившись, Николь быстро назвала ему одно известное имя, но он ответил:

– Третий сорт. Хороший, солидный товар – для начинающих.

– Колби? По крайней мере, жена?

– Вторая свежесть!

– Маркиз и маркиза Де-Кальб?

– Если бы только она не была наркоманкой, а у него не было… странностей.

– Ну и где же тогда все интересные люди? – с раздражением спросила она.

– Где-нибудь наедине с самими собою. Они не любят толпу и появляются в обществе лишь изредка.

– А что же вы тогда скажете про себя? Вы ведь сами ухватитесь за первое же приглашение от любого из тех, кого я только что назвала! Мне не раз рассказывали о ваших диких выходках. Скажу больше – здесь не найдется человека, который, зная вас хотя бы полгода, отважится принять ваш чек хотя бы на десять долларов. Вы трутень, паразит и вообще…

– Помолчите минуту! – перебил он ее. – Я не хочу промахнуться на этот раз… Мне просто больно смотреть на то, как вы себя обманываете, – продолжил он. – В то, что вы называете «обществом», войти сегодня не труднее, чем в зал любого захудалого казино. Если я и обеспечиваю свое существование, паразитируя, все равно я отдаю в двадцать раз больше, чем получаю. Такие, как я, зачастую единственные, кого можно назвать людьми среди всей этой швали, и мы вынуждены вращаться в этом кругу – у нас нет выхода.

Она рассмеялась – он все больше и больше ей нравился. Ей хотелось знать, как сильно рассердится Нельсон, когда узнает, что Оскар ушел, захватив с собой его маникюрные ножницы и утреннюю газету.

«Все равно, – думала она по дороге домой, – скоро мы заживем по-другому, станем солидными и заведем ребенка. Пусть только кончится это лето».

Остановившись у цветочного магазина, она увидела, как из дверей выходит молодая женщина с большим букетом цветов. Женщина посмотрела на нее сквозь огромный букет, и Николь заметила, что она очень красива, – а затем подумала, что где-то она ее уже видела. Один или два раза – не больше; имя совершенно вылетело у нее из головы, она даже ей не кивнула и забыла об этой встрече до вечера.

За обедом собралось двенадцать человек: друзья Голдинга, Лиддел и Карлин Майлс, мистер Дэн – она насчитала за столом представителей семи национальностей. Среди прочих пришла и изысканная молодая француженка, мадам Деланю, к которой с легкой руки Николь прилепилось прозвище «девушка Нельсона». Ноэль Деланю была ее близкой подругой; когда они вчетвером играли в гольф, или куда-нибудь ездили, Ноэль всегда получала статус напарницы Нельсона; но сегодня, когда Николь представила ее кому-то как «девушку Нельсона», шутливое прозвище вдруг показалось ей отвратительным.

За столом Николь громко объявила:

– Мы с Нельсоном начинаем новую жизнь!

И все поддержали – они тоже, мол, давно подумывают об этом.

– Для англичан это в порядке вещей, – сказал кто-то из гостей, – потому что их жизнь – словно пляска со смертью – ну, знаете, пир во время чумы, праздник в осажденной крепости и все такое. Это заметно, когда они танцуют – у них на лицах всегда какое-то напряжение. Они об этом знают, и им это нравится. Они никогда не задумываются о том, что ждет их завтра. Но вы – американцы, и вы зря теряете время. Если вам вдруг захочется надеть пресловутую «зеленую шляпу» или цилиндр, это будет означать только одно – вы слишком много выпили!

– Мы хотим начать новую жизнь! – вслух заявила Николь, но внутри засомневалась: «А все-таки мне будет так не хватать этого моря, этой очаровательной беззаботности». Что будет потом? Привыкнут ли они к спокойной, размеренной, лишенной напряжения жизни? Ответ каким-то образом зависел от Нельсона. Его недовольство тем, что он никуда не двигается в плане карьеры, росло и должно было, наконец, вылиться в новую жизнь или, вернее, в новую надежду на жизненную гармонию для них обоих. Этот ответ целиком и полностью зависел от него, от мужчины.

– Ну, ребята, пока!

– Мы отлично провели время!

– Не забудьте начать новую жизнь!

– До встречи вечером!

Гости шли по дорожке к своим автомобилям. Лишь Оскар, слегка раскрасневшийся от ликеров, остался на веранде с Николь, рассказывая ей снова и снова о том, как он пригласил к себе одну девушку «посмотреть его коллекцию марок». Устав от людей, желая поскорее остаться в одиночестве, Николь еще немного послушала, а затем взяла с обеденного стола стеклянную вазу с цветами и ушла через стеклянную дверь веранды в темную комнату – а его голос следовал за ней, так как он все еще продолжал рассказывать, стоя на веранде. Пройдя комнату и выйдя в салон, она все еще слышала бормотание с веранды – и в этот момент из соседней комнаты послышался еще один голос, заглушивший голос Оскара.

– Поцелуй меня еще, – услышала она.

Николь остановилась и замерла в тишине, которую теперь нарушал лишь голос с веранды.

– Осторожнее! – Николь узнала слабый французский акцент Ноэль Деланю.

– Я устал быть осторожным! Кроме того, они все равно на веранде.

– Нет, лучше встретимся как всегда.

– Милая, милая моя…

Оскар Дэн на веранде устал и умолк. Стряхнув оцепенение, Николь сделала шаг – вперед или назад, она не знала. Она услышала, как люди в соседней комнате торопливо разошлись, услышав стук ее каблуков.

Она вошла в комнату. Нельсон закуривал; Ноэль стояла к ней спиной и, по-видимому, искала на стуле шляпку или кошелек. С ужасом, а не с яростью, Николь бросила – нет, швырнула в нее стеклянную вазу, которую все еще держала в руках. Она не хотела попасть в Ноэль – уж если кто и заслуживал подобного обращения, это был, без сомнений, Нельсон – но волна ее чувств перехлестнула границы разума и Николь уже не отдавала отчета в своих действиях. Ноэль Деланю, полуобернувшись, получила сильный удар в голову.

– Боже! – воскликнул Нельсон.

Ноэль медленно осела на стоявший рядом стул и подняла руки, словно защищаясь от новых ударов. Ваза упала, не разбившись, и покатилась по толстому ковру, разбрасывая по полу цветы.

– Что ты наделала!

Нельсон был уже рядом с Ноэль, пытаясь развести ее крепко прижатые к голове руки и посмотреть, сильно ли она ранена.

– Се ликвид, – прошептала Ноэль. – Э-се ку се ле санг?

Он силой отвел ее руку и тихо сказал: «Слава Богу, это всего лишь вода», а затем крикнул показавшемуся в дверях Оскару:

– Скорее принесите коньяк! – и Николь: – Ты с ума сошла?

Николь тяжело дышала и молчала. Когда принесли коньяк, повисла абссолютная тишина, какая бывает в операционной перед сложной операцией, и Нельсон влил стакан коньяка в рот Ноэль. Николь знаками показала Оскару, что тоже хочет выпить – и, словно боясь нарушить тишину, выпили все. Затем Нельсон и Ноэль одновременно заговорили.

– Найди мою шляпку…

– Я ничего глупее…

– …и я тотчас же уйду.

– …в жизни не видел.

Все посмотрели на Николь, которая сказала:

– Пусть ее машину подадут прямо к двери!

Оскар быстро удалился из комнаты.

– Ты уверена, что не хочешь вызвать врача? – обеспокоенно спросил Нельсон.

– Я хочу уехать!

Через минуту, когда машина отъехала от крыльца, Нельсон вошел в дом и налил себе еще стакан коньяка. По его лицу прошла волна убывающего напряжения. Николь это заметила, и еще заметила его сильное желание выжать из этого инцидента все, что только можно.

– Просто объясни, зачем ты это сделала, – резко сказал он. – Нет, не уходи, Оскар!

Он понял, что эта история уже не останется только между ними.

– Какая причина…

– Замолчи! – грубо оборвала его Николь.

– Если я поцеловал Ноэль, то в этом нет ничего ужасного! Этот поцелуй не имел для нас обоих никакого значения.

Она презрительно улыбнулась.

– Я слышала, что ты ей говорил.

– Ты с ума сошла!

Он сказал это так, будто она и впрямь была сумасшедшей – в ней поднялась волна дикой ярости.

– Ты лжец! Все это время ты притворялся таким исключительно честным, а я тебе верила – и все это время ты за моей спиной крутил роман с этой маленькой…

Она употребила сильное слово, и его звучание окончательно вывело ее из себя; она бросилась на него. Чтобы защититься от внезапной атаки, он быстро взмахнул рукой, и костяшки пальцев больно ударили ее в глаз. Так же, как и Ноэль десять минут тому назад, она закрыла лицо руками и, всхлипывая, осела на пол.

– Не слишком ли далеко все зашло? – крикнул Оскар.

– Да, – признал Нельсон. – Пожалуй, слишком.

– Иди на веранду и остынь!

Он уложил Николь на кушетку и сел рядом с ней, держа ее за руку.

– Соберись, соберись, детка! – повторял Оскар снова и снова. – Ты что, Джек Дэмпси? Нельзя просто так избивать француженок – они могут подать на тебя в суд!

– Он сказал ей, что любит ее, – истерически всхлипывала она. – А она сказала, что они встретятся там же… Сейчас он пошел туда?