Текст книги "Под маской"

Внезапно крыши стали ниже, лужайки у домов уменьшились, сами дома съежились и стали походить на бунгало. Они занимали всю последнюю милю улицы, оканчивавшуюся у поворота реки, где пышную авеню завершала статуя Челси Арбутнота. Арбутнот был первым губернатором – и практически последним жителем города, в чьих жилах текла англосаксонская кровь.

Хотя Янси молчала всю дорогу, полностью отдавшись своему плохому настроению, свежий северный ноябрьский воздух все же подействовал на нее успокоительно. Завтра нужно будет вытащить из чулана меховое пальто, подумала она.

– Куда мы приехали?

Машина замедлила ход, и Скотт с любопытством оглядел помпезную каменную фигуру, ясно вырисовывавшуюся в лунном свете; одна рука покоилась на книге, а указательный палец другой с символической укоризной показывал прямо на остов недостроенного нового дома.

– Здесь кончается Крест-авеню, – сказала Янси, повернувшись к нему. – Это наша главная улица.

– Музей архитектурных неудач!

– Что-что?

– Да нет, ничего! – пробормотал он.

– Я должна была рассказать вам о городе, но я забыла… Если хотите, можно немного пройтись по бульвару вдоль реки – но, может, вы устали?

Скотт уверил ее, что не устал – совсем не устал.

Цементная дорога сужалась под темнеющими деревьями, переходя в бульвар.

– Миссисипи – как мало она значит для вас сегодня! – вдруг сказал Скотт.

– Что? – Янси огляделась вокруг. – Ах, река…

– Думаю, что для ваших предков она представлялась самым важным жизненным фактором.

– Но мои предки жили не здесь, – с плохо скрытой гордостью ответила Янси. – Мои предки были из Мэриленда. Отец переехал сюда после того, как окончил Йель.

– Ого! – Скотт из вежливости сделал вид, что прямо-таки поражен.

– Мама была родом отсюда. А отец переехал из Балтимора, потому что здешний климат полезен для его здоровья.

– Ясно.

– Разумеется, я считаю, что теперь наш дом – здесь, – и, чуть более снисходительно, – впрочем, место для меня не имеет никакого значения.

– Да, конечно…

– Если не считать того, что мне хочется жить на востоке страны и я никак не могу убедить отца туда переехать, – закончила она.

На часах было уже глубоко за полночь, и на бульваре практически никого не было. Иногда впереди, на верхушке холма, появлялась пара желтых дисков, и при приближении вырисовывались очертания припозднившегося автомобиля. Не считая этого, они были одни во тьме. Луна скрылась за облаками.

– Когда дорога подойдет к реке, давайте остановимся и посмотрим на воду? – предложил он.

Янси внутренне улыбнулась, почти рассмеялась. Предложение было явно из тех, какие один ее знакомый называл «понятными на всех языках». Смысл его сводился, конечно же, к созданию естественной ситуации, благоприятствующей поцелую. Она задумалась. Мужчина до сих пор не произвел на нее никакого определенного впечатления. Он хорошо выглядел; скорее всего, у него были деньги; он жил в Нью-Йорке. Во время танцев он начал ей нравиться, симпатия росла по мере того, как вечер подходил к концу; но ужасное прибытие отца домой вылило ушат холодной воды на только что родившееся тепло в отношениях. Стоял ноябрь. Ночь была холодной. Но…

– Хорошо, – кротко согласилась она.

Дорога раздваивалась; они немного покружили и остановили машину на открытом месте, высоко над рекой.

– Ну, и? – сказала она в тишине, воцарившейся после того, как двигатель перестал работать.

– Спасибо.

– Тебе здесь нравится?

– Почти. Но не совсем.

– Почему?

– Сейчас скажу, – ответил он. – Почему тебя назвали Янси?

– Это семейная традиция.

– Очень красивое имя.

Он ласково повторил «Янси» несколько раз.

– Янси – в нем слышится вся грация Нэнси, но в нем нет чрезмерной важности.

– А как тебя зовут? – спросила она.

– Скотт.

– Скотт, а дальше?

– Кимберли. А ты не знала?

– Я плохо расслышала. Миссис Роджерс представила тебя чуть невнятно.

Последовала недолгая пауза.

– Янси, – повторил он. – Прекрасная Янси, голубоглазая и томная! Ты знаешь, почему я не совсем доволен поездкой, Янси?

– Почему?

Она незаметно приблизила свое лицо и ждала ответа, слегка раскрыв губы; он знал, что просящей – воздастся.

Не спеша, он наклонился к ней и дотронулся губами до ее губ.

Он вздохнул – и оба они почувствовали какое-то облегчение, им больше не нужно было играть в то, чего требовали древние обычаи для дел подобного рода.

– Спасибо, – сказал он так же, как и тогда, когда остановил машину.

– Сейчас ты доволен?

В темноте она, не улыбаясь, смотрела на него своими голубыми глазами.

– Почти; но разве я могу быть уверен?

Он вновь наклонился к ней, но она отвернулась и включила зажигание. Наступила глубокая ночь, и Янси начала уставать. Какой бы ни была цель сегодняшнего эксперимента, она была достигнута. Он получил то, о чем просил. Если ему понравилось, ему захочется еще, и это давало ей определенные преимущества в игре, которая, как она чувствовала, только что началась.

– Я хочу есть, – капризно сказала она. – Давай поедем куда-нибудь и поедим.

– Отлично, – с печалью в голосе согласился он. – Как раз тогда, когда мне стало так хорошо на Миссисипи.

– Как ты думаешь, я красива? – почти что жалобно спросила она, когда они откинулись на спинки сидений.

– Что за нелепый вопрос!

– Но я люблю, когда люди мне об этом говорят!

– Я как раз и собирался этим заняться, но тут ты включила мотор…

Они приехали в центр и заказали яичницу в пустынном ночном ресторане. Янси была бледна. Ночь стряхнула энергичную лень и томный колер с ее лица. Она завела разговор о Нью-Йорке и слушала его рассказы до тех пор, пока он не стал начинать каждое предложение с «Ну, ладно, смотри, вот ты…».

После ужина они поехали домой. Скотт помог ей поставить машину в небольшой гараж, и прямо перед входной дверью она позволила ему поцеловать себя еще раз. А затем ушла в дом.

Большая гостиная, занимавшая практически всю ширину маленького дома, освещалась лишь красными отблесками умирающего в камине огня – уходя из дома, Янси растопила камин, и дрова прогорели. Она взяла полено из ящика и бросила его на тлеющие угли, а затем вздрогнула, услышав голос из полумрака, в который была погружена дальняя часть комнаты:

– Уже дома?

Это был голос отца, не вполне еще трезвый, но уже вполне сознательный и вежливый.

– Да. Ездила кататься, – коротко ответила она, сев на плетеный стул у огня. – И еще поужинали в городе.

– Понятно…

Отец пересел на стул, поближе к огню, уселся поудобнее и вздохнул. Наблюдая за ним краешком глаза – потому что она решила вести себя с подобающей случаю холодностью, – Янси заметила, что за прошедшие два часа к отцу полностью вернулось его обычное достоинство. Его седеющие волосы были лишь слегка примяты; на красивом лице вновь появился легкий румянец. И лишь по его все еще красным глазам можно было догадаться о недавнем загуле.

– Хорошо провела время?

– А почему это тебя вдруг стало интересовать? – грубо ответила она.

– А почему это не должно меня интересовать?

– Мне показалось, что в начале вечера тебя это не слишком заботило! Я попросила тебя подвезти людей до дома, а ты не смог повести свою собственную машину!

– Черт возьми, это я-то не смог?! – запротестовал он. – Да я вполне смог бы участвовать хоть в гонках на… аране, нет – на арене! Это миссис Роджерс настояла на том, чтобы машину вел ее юный обожатель, и что я мог поделать?

– Это вовсе не ее юный обожатель! – резко ответила Янси. Из ее голоса исчезли все признаки томности. – Ей столько же лет, сколько и тебе. Это ее племянница! Я хотела сказать, племянник, конечно!

– Прошу прощения!

– Думаю, тебе еще надо бы извиниться передо мной!

Неожиданно она обнаружила, что больше не держит на него зла. Больше того – ей стало его жаль; ей пришло в голову, что просьба подвезти миссис Роджерс была явным покушением на его личную свободу. Тем не менее, дисциплина – прежде всего; впереди было еще много субботних вечеров.

– Я слушаю! – продолжила она.

– Прости меня, Янси.

– Очень хорошо. Прощаю, – чопорно ответила она.

– Ну что еще мне сделать, чтобы ты меня простила? Скажи же!

Ее голубые глаза сузились. У нее появилась надежда – но она едва осмеливалась себе в этом признаться! – надежда на то, что он поедет с ней в Нью-Йорк.

– Давай подумаем, – сказал он. – Сейчас ноябрь, не так ли? Какое сегодня число?

– Двадцать третье.

– Ну, тогда вот что…

Он задумчиво соединил кончики пальцев.

– Я сделаю тебе подарок! Всю осень я говорил, что ты поедешь в Нью-Йорк, но дела у меня шли плохо.

Она с трудом сдержала улыбку – как будто дела имели для него в жизни хоть какое-нибудь значение!

– Но, раз тебе так хочется в Нью-Йорк, я сделаю тебе подарок: ты поедешь! – Он поднялся со стула, пересек комнату и сел за стол. – У меня есть немного денег в одном из нью-йоркских банков, они лежат там уже довольно давно, – говорил он, ища в ящике стола чековую книжку. – Я как раз собрался закрыть этот счет. Так, посмотрим. Здесь как раз…

Его ручка скребла бумагу.

– Где, черт возьми, промокашка?

Он подошел к камину, и розовая продолговатая бумажка приземлилась к ней на колени.

– Папа!

Это был чек на триста долларов.

– Но ты действительно можешь отдать эти деньги мне? – спросила она.

– Не волнуйся, – уверил он ее и кивнул головой. – Это будет еще и рождественским подарком – тебе ведь наверняка будет нужно новое платье, или шляпка, или что-нибудь еще?

– Ну… – неуверенно начала она. – Я даже не знаю, могу ли я принять этот подарок! У меня, вообще-то, тоже есть две сотни, ты же знаешь. А ты уверен…

– Ну конечно! – он помахал рукой с великолепной беззаботностью. – Тебе нужно сменить обстановку. Ты говорила о Нью-Йорке, и я хочу, чтобы ты туда съездила. Напиши своим приятелям из Йеля, или еще каких-нибудь университетов, и они наверняка пригласят тебя на бал, или куда-нибудь еще.

Он резко сел на стул и издал долгий вздох. Янси сложила чек и спрятала его на груди.

– Ну-у-у, – протянула она, вернувшись к своей обычной манере, – ты ужасно любезный и заботливый, папочка. Постараюсь не вести себя чересчур экстравагантно!

Отец ничего не ответил. Он издал еще один короткий вздох и откинулся на стуле.

– Конечно, мне очень хочется поехать, – продолжила Янси.

Отец продолжал молчать. Она подумала, что он задремал.

– Ты спишь? – спросила она, на этот раз уже весело. Она наклонилась к нему; затем выпрямилась и посмотрела на него.

– Папа, – неуверенно произнесла она.

Отец продолжал оставаться все в той же позе; румянец неожиданно исчез с его лица.

– Папа!!!

Она поняла – и от этой мысли у нее пошли мурашки, а железные тиски сдавили грудь, – что в комнате, кроме нее, больше никого нет. Прошло безумное, страшно долгое мгновение, и она сказала себе, что ее отец мертв.

V

Янси всегда относилась к себе с мягкостью – примерно так, как относится мать к своему невоспитанному избалованному ребенку. Она не была глупой, но и звезд с неба тоже не хватала, и не имела какой-то осмысленной и обдуманной жизненной философии. Катастрофа, которой являлась для нее смерть отца, могла вызвать у нее лишь одну реакцию: истерическую жалость к самой себе. Первые три дня прошли как кошмар; но присущая цивилизации сентиментальность, вовсе не похожая на жестокость природы по отношению к раненым особям, всегда вдохновляла некую миссис Орал, обществом которой Янси до этого момента гнушалась, на проявление страстного интереса к подобным катастрофам. Миссис Орал и взяла на себя все неизбежные хлопоты и заботы, возникшие в связи с похоронами Тома Боумана. На следующее утро после смерти отца Янси послала телеграмму единственной оставшейся у нее родственнице, жившей в Чикаго, но дама, которая до сих пор вела себя сдержанно и дружелюбно, ответить не соизволила.

Четыре дня Янси безвыходно сидела в своей комнате наверху, слушая стук в дверь и звуки бесконечных шагов, доносившиеся с крыльца – ее нервозность лишь усиливалась оттого, что с двери был снят звонок. По распоряжению миссис Орал! Дверные звонки в таких случаях всегда снимают! После похорон напряжение спало. Янси, одевшись в новое черное платье, рассмотрела свое отражение в зеркале трюмо и расплакалась – ей показалось, что она выглядит очень печальной, но в то же время прекрасной. Она спустилась вниз и села читать какой-то киножурнал, надеясь, что не останется в доме одна, когда в четыре часа на землю опустится зимняя тьма.

В тот вечер миссис Орал предложила горничной воспользоваться моментом и взять выходной. Янси пошла на кухню посмотреть, ушла она уже или нет, и тут неожиданно зазвонил вновь повешенный дверной звонок. Янси вздрогнула. Миг спустя она успокоилась и подошла к двери. Пришел Скотт Кимберли.

– Ну, как ты? – спросил он.

– Благодарю, уже лучше, – ответила она с тихим достоинством, которое, как ей показалось, более всего приличествовало ее сегодняшнему положению.

Они так и стояли в холле, чувствуя неловкость, припоминая полусмешные, полупечальные обстоятельства их последней встречи. Нельзя и представить более неподобающей прелюдии к разразившейся впоследствии катастрофе! Теперь их беседа не могла протекать спокойно и плавно; неизбежные паузы невозможно было заполнить легкими намеками на прошедшее и, кроме того, у него не было никаких оснований, чтобы искренне притворяться, что он разделяет ее горе.

– Зайдешь? – сказала она, нервно покусывая губы. Он последовал за ней в гостиную и сел на кресло рядом с ней. Через минуту, просто потому, что он был здесь, живой и дружелюбный, она уже плакала у него на плече.

– Ну, ну! – приговаривал он, приобняв ее и по-идиотски похлопывая по плечу. – Ну же, ну! Ну!

Он был достаточно умен для того, чтобы впоследствии не придавать всему этому никакого особенного значения. Просто сказалось нечеловеческое напряжение последних дней; она была переполнена чувствами, горем и одиночеством; с таким же успехом она могла бы расплакаться на любом другом первом попавшемся плече. Хотя между ними и проскользнуло чисто животное напряжение, это произошло бы, даже если бы он был столетним старичком. Через минуту она выпрямилась и села ровно.

– Прости меня, – отрывисто проговорила она. – Просто этот дом кажется мне сегодня таким мра-ачным!

– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, Янси.

– Я не… Я не… Очень… Замочила твой пиджак?

После того, как напряжение спало, они оба истерически расхохотались, и смех на мгновение опять вернул ей подобающее чувство достоинства.

– Даже не знаю, почему я выбрала именно тебя, чтобы разреветься, – вновь всхлипнула она. – Я вовсе не бросаюсь на всех, кто приходит в дом!

– Я приму это в качестве… В качестве комплимента! – трезво оценив ее слова, ответил он. – Могу себе представить, каково тебе сейчас!

Затем, после паузы, он спросил:

– Какие у тебя теперь планы?

Она покачала головой.

– По-почти никаких, – пробормотала она между всхлипами. – Я хо-хотела уехать и немного пожить у своей тетки, в Чикаго.

– Должно быть, это будет самое лучшее – да, так будет лучше всего!

Затем, так как он не мог придумать, что еще можно сказать в такой ситуации, он повторил:

– Да, так будет лучше всего.

– А что ты делаешь здесь… Здесь, в городе? – спросила она, судорожно вздыхая и вытирая глаза платком.

– О, я же в гостях – в гостях у Роджерсов. Решил немного задержаться.

– Ездил на охоту?

– Нет, просто жил.

Он не стал говорить ей, что остался в городе из-за нее. Она могла счесть это навязчивостью.

– Понятно, – сказала она, ничего не поняв.

– Я хотел бы знать, Янси, не могу ли я что-нибудь для тебя сделать? Может быть, надо что-нибудь купить в городе, или что-нибудь кому-нибудь передать – пожалуйста, скажи мне! Может, ты хочешь прямо сейчас бросить все и поехать куда-нибудь покататься? Или же я мог бы покатать тебя вечером, и тогда никто не увидит тебя на улице.

Он резко оборвал последнее слово, словно его неожиданно поразила неделикатность его предложения. Они с ужасом посмотрели друг на друга.

– О, нет, благодарю тебя! – воскликнула она. – Я вовсе не хочу кататься!

К его облегчению, открылась входная дверь и в дом вошла пожилая дама – миссис Орал. Скотт немедленно поднялся и засобирался.

– Ну, если я действительно не могу тебе ничем помочь…

Янси представила его миссис Орал; затем оставила даму у камина и прошла с ним к двери. Неожиданно ей в голову пришла мысль.

– Подожди-ка минутку!

Она взбежала по лестнице и тут же спустилась вниз, держа в руке полоску розовой бумаги.

– Вот о чем я тебя попрошу, – сказала она. – Не мог бы ты взять в «Первом национальном банке» деньги по этому чеку? В любое время, когда тебе будет удобно.

Скотт достал свой бумажник и открыл его.

– Думаю, что деньги ты можешь получить прямо сейчас.

– Но это не срочно!

– Тем не менее.

Он вытащил три стодолларовых банкноты и дал их ей.

– Ты ужасно любезен! – сказала Янси.

– Пустяки. Могу ли я зайти навестить тебя в следующий раз, когда приеду на Запад?

– Ну конечно!

– Спасибо, так и сделаю. А сегодня я уезжаю домой.

Дверь выпустила его в снежный закат, и Янси вернулась к миссис Орал. Миссис Орал зашла, чтобы поговорить о ее дальнейших планах.

– Итак, дитя мое, что вы планируете делать дальше? Нам нужно выработать план. Если вы уже надумали что-либо определенное, давайте обсудим это прямо сейчас!

Янси думала. Выходило так, что в этом мире она была совершенно одна.

– Я до сих пор не получила ответа от тетушки. Сегодня утром я послала ей еще одну телеграмму. Она может быть во Флориде.

– И вы собираетесь туда?

– Думаю, да.

– Дом вам не понадобится?

– Думаю, да.

Миссис Орал, спокойная и практичная, огляделась вокруг. Ей пришло в голову: раз Янси отсюда съедет, может, нанять дом для себя?

– А теперь, – продолжала она, – позвольте вас спросить, знаете ли вы о своем финансовом положении?

– Думаю, что все в порядке, – равнодушно ответила Янси; а затем внезапно чуть не расплакалась: – Хватало на д-двоих; должно х-хватить и на одну!

– Я не это имела в виду, – сказала миссис Орал. – Я хотела спросить, знаете ли вы детали?

– Нет.

– Ну что ж, я так и подумала. И еще я подумала, что вы должны знать все – то есть иметь подробный отчет о том, где ваши деньги и сколько их всего. Поэтому я позвонила мистеру Хэджу, который знал вашего отца, и попросила его зайти сегодня сюда и просмотреть бумаги. Он должен был еще заглянуть в банк и взять там финансовые отчеты по счетам. Думаю, что ваш отец не оставил завещания.

Детали! Детали! Детали!

– Благодарю вас, – сказала Янси. – Я очень вам благодарна.

Миссис Орал энергично кивнула головой раза три-четыре и встала.

– Поскольку Хельму я сегодня отпустила, я, пожалуй, сама приготовлю вам чай. Вы хотите чаю?

– Кажется, да.

– Отлично. Я приготовлю вам прекрасный чай.

Чай! Чай! Чай!

Мистер Хэдж, представитель одного из самых старых шведских семейств города, прибыл в дом Янси к пяти часам. Он, как и подобало, печально, почти похоронно, поприветствовал ее, сказал, что слышал о ее несчастье и сочувствует ей; что он помогал организовывать похороны и сейчас расскажет ей все о ее финансовом положении. Не знает ли она, не оставил ли отец завещание? Нет? Скорее всего, не оставил?

Но завещание было. Он почти сразу же нашел его в столе мистера Боумана – но ему пришлось разбираться с остальными бумагами до одиннадцати вечера, прежде чем он смог сообщить кое-что еще. На следующее утро он прибыл к восьми утра, к десяти съездил в банк, посетил одну брокерскую фирму и вернулся к Янси в полдень. Несмотря на то, что с Томом Боуманом он был знаком несколько лет, он был порядочно удивлен, узнав о состоянии, в котором этот красавец-волокита оставил свои дела.

Он посоветовался с миссис Орал, и вечером со всеми подобающими предосторожностями проинформировал Янси о том, что она осталась практически без гроша. В середине разговора принесли телеграмму из Чикаго, из которой Янси узнала, что тетя на прошлой неделе уплыла в круиз по Индийскому океану и не ожидалась домой ранее следующей весны.

Прекрасная Янси, такая щедрая, такая остроумная, всегда на короткой ноге со всеми прилагательными, не смогла найти в своем словаре слов для описания постигшего ее несчастья. Содрогаясь, как обиженный ребенок, она поднялась наверх и присела у зеркала, причесывая свои роскошные волосы и пытаясь таким образом хоть немного отвлечься. Сто пятьдесят раз провела она по волосам, как будто таков был ее приговор, и затем еще сто пятьдесят раз – она была слишком потрясена, чтобы прекратить эти нервные движения. Она водила гребнем по волосам до тех пор, пока у нее не заболела рука; затем она взяла гребень в другую руку и продолжила причесываться.

На следующее утро горничная обнаружила ее спящей прямо на полу среди вытащенного из комода и разбросанного по полу белья. Воздух в комнате был удушливо-сладок от запаха пролитого парфюма.

VI

Если быть точным и не придавать большого значения профессионально унылому мистеру Хэджу, то можно сказать, что Том Боуман оставил денег более, чем достаточно – конечно, более чем достаточно для обеспечения всех своих посмертных потребностей. Кроме того, он оставил мебель, накопленную за двадцать лет, темпераментный родстер с астматическими цилиндрами и две тысячедолларовые акции одного из ювелирных магазинов, которые давали около 7,5 процента дохода. К сожалению, эти акции на бирже не котировались.

Когда машина и мебель были проданы, а оштукатуренное бунгало передано владельцу, Янси – не без страха – решилась провести оценку своих ресурсов. У нее оказалось около тысячи долларов. Если их куда-нибудь вложить, то они могли бы дать доход – целых пятнадцать долларов в месяц! И этого, как с улыбкой заметила миссис Орал, как раз хватило бы на комнату в пансионе, которую она для нее подыскала. Янси так обрадовалась этим новостям, что не смогла удержаться и истерично разрыдалась.

И она решила действовать так, как поступила бы в подобной ситуации любая красивая девушка. Она решительно заявила мистеру Хэджу, что желает положить свою тысячу долларов на расходный счет, вышла из его конторы и зашла в парикмахерскую на другой стороне улицы, чтобы сделать прическу. Это изумительно подняло ей настроение. В тот же день она покинула пансион и поселилась в небольшой комнате лучшего в городе отеля. Если уж придется погрузиться в пучину бедности, то сделать это нужно как можно более шикарно.

В подкладку ее любимой шляпки были зашиты три новеньких сотенных банкноты – последний подарок отца. Чего она ожидала от них, зачем она их спрятала, она и сама не знала. Может быть, она это сделала потому, что они попали к ней при таких обнадеживающих обстоятельствах, и благодаря радостной ауре этого покровительства, запечатленной в новеньких хрустящих бумажных лицах, они могли бы купить для нее более веселые вещи, чем одинокие трапезы и узкие пансионные койки? Они олицетворяли надежду и юность, удачу и красоту; они, каким-то непостижимым образом, понемногу стали всем тем, что она потеряла в ту ноябрьскую ночь, когда Том Боуман, беспечно возглавлявший семейное шествие в пустоту, вдруг нырнул туда сам, оставив ее в одиночестве искать свой путь среди звезд.

В отеле «Гайавата» Янси прожила три месяца; а затем она обнаружила, что друзья, наносившие ей первое время визиты соболезнования, стали находить для себя более веселые способы времяпрепровождения, уже не в ее компании. Однажды ее навестил Джерри О’Рурк и с отчаянным, исконно кельтским выражением лица потребовал, чтобы она немедленно вышла за него замуж. Она попросила времени все обдумать – он развернулся и удалился в ярости. Потом до нее дошла молва, что он получил место в Чикаго и уехал в ту же ночь.

Она задумалась и почувствовала себя испуганной и неуверенной. Ей доводилось слышать истории о людях, погружавшихся на самое дно жизни и исчезавших из нее навсегда. Однажды ее отец рассказывал о своем однокашнике, который стал рабочим в одном из баров и натирал там до блеска латунные поручни за кружку пива; она и сама знала, что в городе были девушки, с чьими матерями играла в детстве ее собственная мать, а сейчас их семьи так обеднели, что они превратились в обыкновенных девушек, работавших в магазинах и породнившихся с пролетариатом. И такая участь должна была постичь и ее – какой абсурд! Ведь она знала всех и вся в этом городе! Ее приглашали в лучшие дома; ее дед был губернатором южного штата!

Она написала своей тетке в Индию, а затем и в Китай, но не получила ответа. Видимо, маршрут путешествия изменился; это подтвердилось – пришла открытка из Гонолулу, в которой не было ни слова соболезнования по поводу смерти отца, но зато объявлялось, что тетя вместе с гостями отбывает на восточное побережье Африки. Это и стало последней каплей. Томная и чувствительная Янси поняла, что осталась одна.

– Почему бы вам не поискать работу? – с некоторым раздражением предложил мистер Хэдж. – Ведь множество симпатичных девушек в наши дни работают, хотя бы потому, что им нужно себя чем-нибудь занять. Например, Эльза Прендергаст ведет колонку светских новостей в «Бюллетин», а дочь Сэмпла…

– Я не могу, – сказала Янси, и в глазах у нее блеснули слезы. – В феврале я уезжаю на Восток.

– На Восток? Наверное, к кому-нибудь в гости?

Она кивнула.

– Да, в гости, – солгала она, – поэтому вряд ли стоит устраиваться работать перед отъездом.

Ей очень хотелось расплакаться, но она справилась и приняла надменный вид.

– Пожалуй, я буду посылать кое-какие заметки, просто для развлечения.

– Да, это чрезвычайно весело, – не без иронии согласился мистер Хэдж. – И вообще: наверное, вам пока еще можно никуда не спешить. Ведь у вас наверняка осталось еще много денег?

– Да, достаточно.

Она знала, что у нее осталось всего несколько сотен.

– Ну что ж, тогда хороший отдых и перемена обстановки – именно то, что вам сейчас нужно.

– Да, – ответила Янси. Ее губы дрогнули; она встала, едва удерживая себя в руках; мистер Хэдж показался ей таким равнодушным и холодным. – Именно поэтому я и еду. Мне сейчас необходим хороший отдых.

– Думаю, это мудрое решение.

Что подумал бы мистер Хэдж, увидев целую дюжину написанных в тот вечер вариантов письма, сказать затруднительно. Вот два самых первых черновика. Слова в скобках – возможные варианты текста:

Дорогой Скотт! Мы не виделись с тобой с того дня, когда я была такой дурой и расплакалась у тебя на плече, и я подумала, что тебе будет приятно получить мое письмо и узнать, что я совсем скоро приезжаю на Восток и мне хотелось бы пообедать [поужинать] с тобой. Я живу в комнате [апартаментах] отеля «Гайавата», ожидая приезда тети, у которой я и собираюсь жить [остановиться], и которая приезжает домой из Китая через месяц [этой весной]. Кроме того, я получила множество приглашений с Востока, и теперь думаю ими воспользоваться. И мне хотелось бы увидеться с тобой…

Вариант на этом оборвался и отправился в мусорную корзину. Еще через час получилось следующее:

Дорогой мистер Кимберли! Я часто [иногда] думала о вас после нашей последней встречи. Через месяц я заеду на Восток, по пути к моей тете в Чикаго, поэтому у нас будет возможность повидаться. В последнее время я очень редко появлялась на людях, но мой терапевт посоветовал мне сменить обстановку, и я собираюсь нарушить свое уединение, совершив несколько визитов…

В конце концов, с непринужденностью отчаяния она написала совсем простую записку без всяких объяснений или уверток, порвала ее и пошла спать. На следующее утро, решив, что последний вариант был самым лучшим, она разыскала обрывки в мусорной корзине и переписала его набело. Вот что получилось:

Дорогой Скотт! Хочу тебе сообщить, что я приеду седьмого февраля и остановлюсь дней на десять в отеле «Ритц-Карлтон». Позвони мне как-нибудь дождливым вечером, и я приглашу тебя на чай.

Искренне твоя,

Янси Боуман.

VII

Янси решила остановиться в «Ритце» только потому, что говорила Скотту о том, что всегда останавливается именно там. Когда она приехала В Нью-Йорк – в холодный Нью-Йорк, в незнакомый и грозный Нью-Йорк, совсем не похожий на тот веселый город театров и свиданий в гостиничных коридорах, который она знала раньше, – в ее кошельке было ровно двести долларов.

Большую часть своих денег она уже прожила, и ей пришлось начать тратить священные три сотни, чтобы купить новое, красивое и нежное полутраурное платье взамен сурового траурного черного, которое она решила больше не носить.

Войдя в отель как раз в тот момент, когда его изысканно одетые постояльцы собирались на обед, она сочла за благо показаться спокойной и уставшей. Клерки за стойкой наверняка знали о содержимом ее бумажника. Она даже вообразила, что мальчишки-посыльные тайком хихикали над наклейками иностранных отелей, которыми она украсила свой чемодан, отпарив их от старого отцовского чемодана. Эта последняя мысль ужаснула ее. Ведь могло быть и так, что эти отели и пароходы уже давным-давно вышли из моды или попросту не существовали!

Выстукивая пальцами по стойке какой-то ритм, она раздумывала о том, сможет ли она в случае, если наличности не хватит на номер, заставить себя улыбнуться и удалиться с таким хладнокровным видом, чтобы те две богато одетые дамы, что стояли рядом с ней, ничего не заподозрили? Как немного нужно девушке в двадцать лет, чтобы полностью расстаться с самоуверенностью! Три месяца без надежной опоры в жизни оставили неизгладимый след в душе Янси.

– Двадцать четыре шестьдесят два, – равнодушно сказал клерк.

Ее сердце вновь заняло свое место, и она последовала к лифту в сопровождении мальчишки-посыльного, бросив мимоходом равнодушный взгляд на двух модно одетых дам. Какие на них были юбки – длинные или короткие? Длинные, заметила она.

Она задумалась о том, насколько можно было удлинить юбку ее нового костюма.

За обедом ее настроение улучшилось. Ей поклонился метрдотель. Легкое журчание разговора, приглушенный гул музыки успокоили ее. Она заказала нечто ужасно дорогое из дыни, яйца всмятку и артишоки. Едва взглянув на появившийся у ее тарелки счет, она подписала на нем номер своей комнаты. Поднявшись в номер, она легла на кровать и раскрыла перед собой телефонный справочник, пытаясь вспомнить всех своих прежних городских знакомых. Но когда со страниц книги на нее уставились телефонные номера с гордыми префиксами «Плаза», «Сиркл» и «Райндлэндер», на нее вдруг словно подул холодный ветер, поколебавший ее и без того нестойкую уверенность. Все эти девушки, с которыми она была знакома в школе, или познакомилась где-нибудь летом на вечеринке, или даже во время какого-нибудь университетского бала – какой интерес могла она вызвать у них теперь, бедная и одинокая? У них были свои подруги, свои свидания, свое расписание веселых вечеринок на неделю вперед. Ее нескромное напоминание о давнем знакомстве они могли счесть просто невежливым!