Текст книги "Под маской"

– Если этот фильм получится таким же хорошим, как и предыдущий – то есть, если у меня вновь получится хит, – Хекшер пересмотрит контракт. Все, кто видел «потоки», говорят, что у меня в кадре впервые появилась сексуальность.

– А что такое «потоки»?

– Вчерашний съемочный материал. Говорят, я там впервые стала выглядеть сексуально!

– Что-то я не заметил, – поддразнил ее он.

– Да куда тебе. Но это так!

– Да, я знаю, что это так, – сказал он и, повинуясь необдуманному порыву, взял ее за руку.

Она бросила на него быстрый взгляд. Он улыбнулся – опоздав с улыбкой на долю секунды. Затем улыбнулась и она, и ее горячая сердечность загладила его промах.

– Джейк! – воскликнула она. – Я готова орать от восторга – я так рада тебя видеть! Я забронировала тебе бунгало в «Эмбассадоре». Там вообще-то не было свободных, но они кого-то выселили, когда я им сказала, что это нужно лично мне! Я вышлю за тобой свой лимузин через полчаса. Хорошо, что ты приехал в воскресенье – у меня сегодня весь день свободный.

Они позавтракали в меблированных апартаментах, которые она наняла на зиму. Обстановка была в «мавританском» стиле 1920 года, ее перевезли сюда целиком из дома какого-то героя вчерашних дней. Ей явно кто-то сказал, что все это ужасно выглядит – это было понятно, потому что она шутила на эту тему, но когда он попробовал расспросить ее поподробней, то выяснилось, что она не понимает, в чем именно кроется изъян.

– Как было бы хорошо, если бы здесь было побольше изысканных мужчин! – сказала она за завтраком. – Разумеется, изысканных людей здесь достаточно, но… Я имею в виду, как в Нью-Йорке, ты меня понимаешь… Такие мужчины, которые знают больше, чем девушки, – такие, как ты…

После завтрака его поставили перед фактом, что вечером им предстоит посетить один небольшой прием.

– Только не сегодня! – возразил он. – Я бы хотел побыть с тобой наедине…

– Ладно, – нерешительно согласилась она. – Думаю, что можно позвонить и отменить. Просто… Звала одна дама, она много пишет для газет, и до сих пор еще ни разу меня не приглашала… Но, раз ты не хочешь…

Она слегка сникла, и Джейкоб поспешно уверил ее, что он совсем, совсем не против куда-то ехать, раз так надо. Через некоторое время выяснилось, что надо посетить не один прием, а целых три.

– В моем положении приходится этим заниматься, – объяснила она. – Иначе ни с кем не познакомишься, кроме тех, кто с тобой работает, а это довольно узкий круг. – Он улыбнулся. – Ну и, что ни говори, – закончила она, – а воскресные вечера, мистер умник, для того и созданы, чтобы ходить по гостям!

На первом приеме Джейкоб обратил внимание, что среди гостей преобладали – причем существенно преобладали – женщины; там были сплошь журналистки, дочери операторов, супруги монтажеров, и совсем немного важных персон. Ненадолго заглянул юный латиноамериканец по имени Раффино, поговорил с Дженни и удалился; промелькнуло несколько «звезд», осведомлявшихся о здоровье детей так по-домашнему, что это вызывало некоторое недоумение. Еще одна группа знаменитостей, словно статуи, без движения застыла в углу. Был там и какой-то возбужденный сценарист в подпитии, безуспешно приглашавший на свидание одну девушку за другой. К концу дня как-то внезапно увеличилось количество пьяных; Джейкоб и Дженни вышли на улицу под становившийся уже пронзительным и громким шум общего разговора.

На втором приеме юный Раффино – он был актером, одним из бесчисленных исполненных надежд новых Валентино – опять заглянул на минутку, поговорил с Дженни чуть подольше и чуть более внимательно, чем в прошлый раз, и вновь удалился. Джейкоб отметил, что эта вечеринка была не столь шикарна, как предыдущая. Вокруг фуршетного стола было больше народу; многие сидели, общаясь только в своем кругу.

Дженни, как он заметил, пила лишь лимонад. Он был приятно удивлен ее изысканностью и хорошими манерами. Она обращалась всегда к кому-то конкретному, и никогда – ко всем окружающим; еще она слушала, что ей говорят в ответ, не считая при этом необходимым стрелять глазами вокруг. Он также заметил, что на обоих приемах она – неважно, сознательно или нет – рано или поздно всегда оказывалась вовлеченной в беседу с наиболее влиятельным гостем. Ее серьезность, ее поведение – словно бы говорили: «Я не упущу представившейся возможности узнать нечто новое» – и неумолимо привлекали к ней даже самых отъявленных эгоистов.

Когда они вышли, чтобы ехать на последнюю вечеринку – это был ужин «а-ля фуршет», – уже стемнело, и на Беверли-Хиллз непонятно зачем зажгли светящиеся электрические рекламы оптимистичных торговцев недвижимостью. На улице рядом с кинотеатром Граумана, несмотря на мелкий теплый дождик, собралась толпа.

– Смотри! Смотри! – воскликнула она; в кино шла картина, в которой она снималась месяц назад.

Они плавно свернули с бульвара Голливуд – слабого подобия Риальто – в глубокую тьму бокового переулка; он обнял ее и поцеловал.

– Милый Джейк! – улыбнулась она.

– Дженни, ты такая красивая! Я и не знал, что ты такая красивая!

Она посмотрела прямо перед собой; ее лицо было кротким и спокойным. Его охватила досада, и он настойчиво притянул ее к себе; и в этот момент машина остановилась у освещенной двери.

Они вошли в одноэтажный летний дом, где было полно народу и плавали клубы табачного дыма. Весь привкус формальности, с которым начался сегодняшний день, давно прошел; все вдруг приобрело оттенок какой-то неопределенности и резкости.

– Это ведь Голливуд! – пояснила резвая и разговорчивая дама, которая весь день находилась рядом с ними. – В воскресный вечер здесь никто не важничает. – Она указала на хозяйку дома. – Обычная, простая и милая девушка! – И добавила погромче: – Не правда ли, дорогая, вы – обычная, простая и милая девушка?

Хозяйка ответила:

– Да. А про кого это вы?

И собеседница Джейкоба вновь заговорила тихо:

– Но ваша девочка – самая мудрая из всех здешних!

Общее количество поглощенных Джейкобом коктейлей стало сказываться самым приятным образом, но, как он ни старался, дух вечеринки – тот самый ключ, который позволил бы ему чувствовать себя здесь непринужденно и спокойно, – от него ускользал. В воздухе витало какое-то напряжение – какая-то агрессия и неуверенность. Все разговоры между мужчинами казались пустыми, легкомысленными и обрывались на какой-то мнительной ноте. Женщины были любезнее. В одиннадцать часов в буфетной он вдруг понял, что последний раз видел Дженни час назад. Вернувшись в гостиную, он заметил, как она вошла – явно только что с улицы, потому что на ходу она сбросила с себя плащик. И с ней был Раффино! Когда она вошла, Джейкоб заметил, что она запыхалась, а глаза ее ярко сверкали. Раффино вежливо и небрежно улыбнулся Джейкобу; через несколько мгновений, собираясь уйти, он наклонился и что-то шепнул Дженни на ухо; она посмотрела на него, не улыбаясь, и сказала ему «до свидания».

– В восемь мне нужно быть на съемочной площадке, – тут же сказала она Джейкобу. – Если сейчас же не отправлюсь домой, то завтра я буду выглядеть, как поношенный зонтик! Милый, ты не против?

– Разумеется, нет!

Их лимузин отправился в бесконечное путешествие по приземистому, распластанному городу.

– Дженни, – сказал он, – я еще никогда не видел тебя такой, как сегодня! Клади голову мне на плечо!

– Спасибо. Я устала.

– Я даже представить себе не могу, какой блестящей ты скоро станешь!

– Да я ведь нисколько не изменилась!

– Это не так! – его голос внезапно превратился в дрожащий от чувств шепот. – Дженни, я в тебя влюблен!

– Джейкоб, не говори глупости!

– Я влюблен в тебя! Как странно, Дженни… Вот как оно вышло…

– Ты в меня не влюблен!

– Ты просто хочешь сказать, что это тебя совершенно не интересует! – и он почувствовал легкий укол страха.

Она села прямо, ослабив охватившее ее кольцо объятий.

– Разумеется, интересует! Ты ведь знаешь, что больше всего на свете меня интересуешь ты!

– Больше, чем мистер Раффино?

– Да, черт возьми! – с презрением произнесла она. – Раффино – всего лишь большой ребенок!

– Я люблю тебя, Дженни!

– Нет, не любишь!

Он сжал руки. Ему только показалось – или ее тело и впрямь инстинктивно оказало ему легкое сопротивление? Но она прижалась к нему, и он ее поцеловал.

– Сам знаешь, что Раффино – это все глупости…

– Наверное, я ревную…

Чувствуя себя слишком настойчивым и оттого непривлекательным, он ее отпустил. Но легкий укол страха превратился в боль. Хотя он и понимал, что она устала и чувствовала себя неуверенно, столкнувшись с этим новым его к ней отношением, он никак не мог успокоиться.

– Я и не подозревал, как много ты для меня значишь! Я не знал, чего мне все это время не хватало! Теперь я знаю: мне нужно было, чтобы ты была рядом со мной!

– Что ж, вот я и рядом.

Он решил, что это было приглашением, но она устало обмякла прямо у него в объятиях. Весь остаток пути он так и держал ее на руках – она закрыла глаза, а ее короткие волосы свешивались назад, словно у утопленницы.

– Шофер довезет тебя до отеля, – сказала она, когда машина подъехала к ее апартаментам. – И не забудь: завтра ты завтракаешь со мной на студии!

Внезапно, когда он сказал, что хотел бы зайти, а она ответила, что уже поздно, они чуть не поссорились. Никто из них не успел еще почувствовать перемену, которую произвело в них обоих его признание. Они вдруг превратились в чужих людей: Джейкоб отчаянно пытался повернуть время вспять на полгода назад и вновь пережить ту ночь в Нью-Йорке, а Дженни видела, как это чувство – больше, чем ревность, и меньше, чем любовь, – постепенно овладевает им и выползает наружу, вытесняя прежнюю заботу и понимание, с которыми ей было так комфортно.

– Но ведь я не люблю тебя так! – воскликнула она. – Как ты можешь взять и ни с того, ни с сего свалиться мне на голову и потребовать, чтобы я полюбила тебя так?

– А что, так ты любишь Раффино?

– Клянусь, что нет! Я с ним даже не целовалась никогда!

– Хм… – Он превратился в неприветливого старца; он вряд ли смог бы сам себе объяснить, откуда вдруг в нем явилось это безобразие, но нечто неподвластное законам логики, как сама любовь, заставило его не отступать. – Ты играешь!

– Ах, Джейк! – воскликнула она. – Прошу тебя, отпусти меня! Еще никогда в жизни я не чувствовала себя так ужасно, я ничего не понимаю!

– Ну, я пошел, – внезапно произнес он. – Не знаю, что со мной случилось, но я просто голову потерял и не соображаю, что говорю! Я тебя люблю, а ты меня не любишь. Когда-то любила, или думала, что любишь, но теперь это, видимо, прошло.

– Но я ведь тебя люблю! – она на мгновение смолкла; происходившая у нее в душе борьба отразилась у нее на лице, подсвечиваемая красными и зелеными отблесками рекламы с заправки на углу. – И если ты меня действительно любишь, я выйду за тебя хоть завтра!

– Выходи за меня! – воскликнул он; но она была так сильно поглощена собой, что ничего не слышала.

– Я выйду за тебя хоть завтра! – повторила она. – Ты нравишься мне больше всех на свете, и я думаю, что со временем я полюблю тебя так, как ты хочешь. – Она всхлипнула. – Но… Разве я могла подумать, что это когда-нибудь случится… А сейчас, пожалуйста, оставь меня в покое!

Уснуть Джейкоб не смог. Допоздна из бара «Эмбассадор» доносилась музыка, а у въездных ворот толпилась стайка проституток, поджидавших выхода кавалеров. За дверью в коридоре мужчина с женщиной затеяли бесконечную ссору, переместившуюся в соседний номер, и оттуда через смежную дверь еще долго раздавалось приглушенное бормотание двух голосов. В районе трех утра он подошел к окну и стал смотреть прямо в ясное великолепие калифорнийской ночи. Ее красота была всюду: она покоилась на газоне, на влажных, поблескивающих крышах одноэтажных домов, и ночь разносила ее вокруг, словно мелодию. Она присутствовала и в гостиничном номере, и на белой подушке; это она шелестела, словно призрак, в занавесках. Его желание вновь и вновь рисовало ее образ, пока он не утратил все черты – и прежней Дженни, и даже той девушки, что встретила его сегодня утром на вокзале. В молчании, пока не кончилась ночь, он заполнял ею, словно глиной, свою форму любви – ту самую форму, что сохраняется вовеки, пока не исчезнет сама любовь, а может, и дольше – и не сгинет, пока он сам себе не скажет: «Я никогда ее на самом деле не любил». Он медленно создавал образ, прибавляя к нему иллюзии своей юности, несбывшиеся томления из прошлого, пока перед ним не встала она – и с ней, настоящей, ее связывало одно лишь только имя.

А когда позже ему все же удалось на пару часов задремать, созданный им образ так и остался стоять рядом с ним, не в силах покинуть комнату, связанный таинственной нитью с его сердцем.

V

– Если ты меня не любишь, я на тебе не женюсь, – сказал он, когда они возвращались со студии; она молчала, спокойно сложив руки на коленях. – Дженни, ты же не думаешь, что я могу быть счастлив, если будешь несчастлива ты, или если тебе будет все равно – я ведь всегда буду помнить, что ты меня не любишь?

– Я тебя люблю! Но не так!

– Как «так»?

Она задумалась; ее глаза, казалось, смотрели куда-то вдаль.

– Ты… ты не заставляешь замирать мое сердце, Джейк! Я не знаю… Мне встречались мужчины, от которых у меня замирало сердце, когда они ко мне прикасались, танцуя, или так… Я знаю, что это звучит глупо, но…

– А Раффино заставляет замирать твое сердце?

– Почти, но не сильно.

– А я – совсем нет?

– С тобой мне уютно и хорошо.

Он должен был сказать ей, что это и есть самое лучшее, но он не мог заставить себя это произнести – была ли то вечная правда, или вечная ложь…

– Неважно; я ведь сказала, что выйду за тебя. Возможно, позже мое сердце и научится замирать.

Он рассмеялся, но тут же умолк.

– Ты говоришь, что я не заставляю твое сердце замирать; но ведь прошлым летом я был тебе небезразличен – я ведь видел?

– Я не знаю. Наверное, я была еще маленькая. Разве можно объяснить, почему ты когда-то что-то почувствовал, а?

Она теперь вела себя уклончиво, а такая уклончивость всегда придает некий тайный смысл даже ничего не значащим фразам. А он пытался создать волшебство, воздушное и нежное, словно пыльца на крыльях бабочки, используя при этом очень грубые инструменты – ревность и желание.

– Слушай, Джейк, – вдруг сказала она. – Сегодня днем на студию заходил адвокат моей сестры, Шарнхорст.

– С твоей сестрой все в порядке, – рассеянно произнес он и добавил: – Значит, многие мужчины заставляют замирать твое сердце?

– Если бы многие, при чем бы здесь была настоящая любовь, а? – с оптимизмом ответила она.

– Но ведь ты убеждена, что без этого не бывает любви?

– Я ни в чем не убеждена! Я просто сказала тебе, что я чувствую. Ты знаешь больше меня.

– Да я вообще ничего не знаю!

В холле на первом этаже дома, где были ее апартаменты, ждал какой-то мужчина. Войдя, Дженни с ним заговорила; затем, обернувшись к Джейку, тихо сказала:

– Это Шарнхорст! Мне нужно с ним поговорить; подожди, пожалуйста, внизу! Он говорит, что это на полчасика, не больше.

Он остался ждать; выкурил несколько сигарет. Прошло десять минут. Затем его кивком подозвала к себе телефонистка.

– Быстрее! – сказала она. – Вас вызывает мисс Принс!

Голос Дженни звучал напряженно и испуганно.

– Не дай Шарнхорсту уйти! – сказала она. – Он идет вниз по лестнице или едет на лифте. Приведи его обратно ко мне!

Джейкоб положил трубку как раз в тот момент, когда щелкнул прибывший лифт. Он встал перед лифтом, загородив мужчине в кабине выход.

– Вы – мистер Шарнхорст?

– Да, – на лице было написано напряжение и подозрительность.

– Пожалуйста, вернитесь в апартаменты мисс Принс! Она забыла вам что-то сказать.

– Я выслушаю ее в другой раз.

Он попытался оттолкнуть Джейкоба. Схватив его за плечи, Джейкоб затолкал его обратно в кабину лифта, захлопнул дверь и нажал кнопку восьмого этажа.

– Вас за это арестуют! – сказал Шарнхорст. – Вас посадят за нападение!

Джейкоб крепко держал его за руки. Наверху у открытой двери стояла Дженни, и во взгляде у нее читалась паника. Несмотря на сопротивление, адвоката удалось втолкнуть в квартиру.

– И в чем же дело? – спросил Джейкоб.

– Ну, давай, расскажи ему! – сказала она. – Ах, Джейк, он хочет двадцать тысяч долларов!

– За что?

– Чтобы пересмотреть дело моей сестры!

– Но у нее нет ни малейшего шанса! – воскликнул Джейкоб; он повернулся к Шарнхорсту. – Вы же знаете, что у нее нет никаких шансов!

– Есть кое-какие процессуальные моменты, – чуть смущенно сказал адвокат. – Разобраться в них может только юрист. Ей там очень туго, а ее сестра – богата и успешна. Мисс Чойнски считает, что надо бы попробовать пересмотреть дело.

– А вы там, стало быть, ее в этом убеждаете, а?

– Она сама меня пригласила!

– Но шантаж – явно ваша идея! Видимо, если мисс Принс не сочтет нужным потратить двадцать тысяч долларов на услуги вашей фирмы, то на свет выплывет тот факт, что она – сестра знаменитой убийцы?

Дженни кивнула.

– Именно так он и говорил!

– Одну минуточку! – Джейкоб пошел к телефону. – «Вестерн Юнион», пожалуйста! «Вестерн Юнион»? Примите, пожалуйста, телеграмму. – Он назвал имя и адрес одного высокопоставленного лица из политических кругов Нью-Йорка. – Записывайте текст:

ОСУЖДЕННАЯ ЧОЙНСКИ УГРОЖАЕТ СВОЕЙ СЕСТРЕ АКТРИСЕ ОБЪЯВИТЬ О РОДСТВЕ ТЧК ПРОШУ ДОГОВОРИТЬСЯ НАЧАЛЬНИКОМ ТЮРЬМЫ НЕДОПУЩЕНИИ НЕЙ ПОСЕТИТЕЛЕЙ ПОКА НЕ ПРИЕДУ НА ВОСТОК И НЕ ОБЪЯСНЮ ТЧК ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ХВАТИТ ЛИ ДВУХ СВИДЕТЕЛЕЙ ПОПЫТКИ ШАНТАЖА ЛИШИТЬ АДВОКАТСКОЙ ЛИЦЕНЗИИ НЬЮ-ЙОРКЕ ЕСЛИ ОБВИНЕНИЯ ВЫДВИНЕТ КОНТОРА РИД, ВАН-ТАЙН, БИГГС И КОМПАНИЯ ЛИБО МОЙ ДЯДЯ ЗАМЕСТИТЕЛЬ СУДЬИ ТЧК ЖДУ ОТВЕТ АДРЕСУ ОТЕЛЬ ЭМБАССАДОР ЛОС-АНДЖЕЛЕС ДЖЕЙКОБ СИ КЕЙ БУТ

Он дождался, пока служащий повторит текст.

– Ну а теперь, мистер Шарнхорст, – сказал он, – хочу вам сказать, что служенье муз не терпит таких тревог и требует концентрации. Мисс Принс, как вы заметили, сильно расстроена. Завтра это может сказаться на ее работе, что может принести легкое разочарование миллионам зрителей. Поэтому мы не станем просить ее сейчас принимать какие-либо решения. Более того – сегодня вечером мы с вами вместе покинем Лос-Анджелес, и даже поедем в одном и том же поезде!

VI

Лето прошло. Джейкоб все так же продолжал вести свою лишившуюся смысла жизнь, думая о том, что осенью Дженни приедет на восточное побережье. К осени перед ней пройдет множество Раффино, думал он, и она обнаружит, что от их рук, их взглядов – и губ – ее сердце, в сущности, замирает совершенно одинаково. Все это, с поправкой на место, было то же самое, что и влюбленности в гостях у университетских однокурсников, все эти студенческие интрижки беззаботных летних дней… И если ее чувства к нему все-таки не дотянут до романтических, то он все равно сделает ее своей, и пусть романтика придет после свадьбы – он слышал, что так бывает, и у множества жен все происходило именно так.

Ее письма его и очаровывали, и озадачивали. За неумением выразить себя попадались проблески чувств – всегдашняя признательность, желание поговорить, и даже мимолетная, почти испуганная реакция по отношению к нему со стороны какого-то мужчины – но об этом он мог только догадываться. В августе она уехала сниматься на «натуру»; стали приходить открытки из какого-то пустынного захолустья в Аризоне, затем некоторое время вообще ничего не было. Перерыв его обрадовал. Он проанализировал все, что могло вызвать ее неприязнь: свою напыщенность, свою ревность, свою неприкрытую печаль. На этот раз он будет вести себя по-другому. Он будет себя контролировать. По крайней мере, она опять сможет им восхищаться, и она тогда увидит в нем ни с чем не сравнимую по возвышенности и упорядоченности жизнь.

За два дня до ее приезда Джейкоб пошел смотреть ее новую ленту в ночной кинотеатр на Бродвее. Фильм был про студентов. Она появилась на экране с волосами, собранными в пучок на макушке – хорошо известный символ безвкусицы – и вдохновила героя на спортивный подвиг, и сразу исчезла, оставшись на заднем плане, во мраке ликующих трибун. Но в ее игре появилось нечто новое; ее завораживающий голос, который он отметил еще год назад, впервые воплотился с немого экрана. Каждое ее движение, каждый жест обладали точностью и значением. Все остальные зрители тоже это заметили. Ему показалось, что это именно так – это было ясно по их участившемуся дыханию, по отражению ее ясной и точной мимики в их легкомысленных и равнодушных глазах. И в рецензиях это тоже отметили, хотя большинство рецензентов было неспособно дать точного определения ее индивидуальности.

Но первым явным признаком популярности стало поведение пассажиров поезда, в котором она приехала. Несмотря на обычную суету с встречающими и с багажом, у всех нашлось время, чтобы на нее поглазеть, чтобы обратить на нее внимание друзей и произнести вслух ее имя.

Она блистала. Щебечущая радость изливалась из нее и царила вокруг, словно парфюмер сумел запечатать в пузырек чистый восторг. И вновь произошел таинственный обмен, и в подсохших было венах Нью-Йорка опять заиграла свежая кровь – она обрадовалась, узнав шофера Джейкоба, посыльные в «Плаза» почтительно засуетились, метрдотель ресторана, куда они пошли перекусить, едва не упал в обморок от волнения. Что касается Джейкоба, то он полностью себя контролировал. Он был кроток, внимателен и вежлив, и это было для него вполне естественно – пусть в данном случае он и счел необходимым все тщательно спланировать. Его поведение показывало его способность взять на себя все заботы о ней, демонстрируя волю, на которую она могла бы опереться.

После ужина тот уголок ресторана «Колония», где они сидели, постепенно очистился от тех, кто зашел перекусить после театра, и они почувствовали себя наедине друг с другом. Лица их стали серьезными, голоса зазвучали тише.

– Я не видел тебя целых пять месяцев. – Он задумчиво посмотрел на свои руки. – Во мне ничего не поменялось, Дженни. Я по-прежнему люблю тебя всем своим сердцем. Я люблю в тебе буквально все: и твои глаза, и твои недостатки, и твой образ мыслей. Единственное, чего я хочу, – это чтобы ты была счастлива!

– Знаю, – прошептала она. – Черт возьми, знаю!

– Я не знаю, чувствуешь ли ты по отношению ко мне, как и раньше, всего лишь восхищение? Если ты выйдешь за меня, то мне кажется, что со временем появятся и другие чувства; ты и глазом не успеешь моргнуть, как они появятся! И тогда то, что ты назвала «замиранием сердца», вызовет у тебя лишь улыбку, потому что настоящей жизнью, Дженни, живут не мальчишки и девчонки; настоящая жизнь – для мужчин и женщин.

– Джейкоб, – прошептала она, – можешь мне больше ничего не объяснять. Я это все уже знаю.

Он впервые посмотрел ей прямо в глаза.

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты знаешь?

– Я знаю все, о чем ты говоришь! Ах, это ужасно! Джейкоб, послушай меня! Я хочу тебе обо всем рассказать. Слушай меня, милый, и не перебивай. Только не смотри на меня. Слушай же, Джейкоб: я влюбилась!

– Что? – с непонимающим видом переспросил он.

– Я влюбилась! Вот что я хотела тебе сказать, когда сказала, что знаю… Что все эти замирания сердца – это глупость!

– Ты хочешь сказать, что влюбилась в меня?

– Нет.

Ужасающее слово зависло в пространстве между ними, танцуя и вибрируя над столом: «Нет… Нет… Нет!»

– Ах, это просто ужасно! – воскликнула она. – Я влюбилась в мужчину, с которым познакомилась на съемках этим летом. Я не хотела… Я пыталась не влюбляться… Но как только мы приехали на место, я сразу же поняла, что влюблена, и ничего от моего желания не зависит! Я написала тебе письмо, чтобы ты приехал, но я его не отправила, и так я там и сходила по нему с ума, не осмеливаясь с ним даже заговорить, и каждый вечер я засыпала в слезах.

– Он актер? – спросил Джейкоб чужим глухим голосом. – Тот самый, Раффино?

– Ах, нет, нет, нет! Подожди, я сейчас тебе все расскажу. Это длилось три недели, и мне хотелось себя убить, Джейк! Жизнь без него казалась мне лишенной смысла. А однажды вечером мы случайно оказались с ним в машине наедине, и он застал меня врасплох, и мне пришлось признаться, что я его люблю. А он знал… Разве мог он этого не знать?

– И это чувство… Просто нахлынуло на тебя… – размеренно произнес Джейкоб. – Понимаю.

– Ах, я так и знала, что ты поймешь, Джейк! Ты все понимаешь. Ты – самый лучший на свете, Джейк, мне ли этого не знать?

– Ты выйдешь за него замуж?

Она медленно кивнула головой.

– Я сказала, что мне сначала нужно съездить на восток и поговорить с тобой. – По мере того, как проходил ее страх, его горе становилось для нее все более очевидным, и на глазах у нее показались слезы. – Джейк, такое случается лишь раз в жизни! Вот что крутилось у меня в голове все то время, пока я старалась с ним даже не разговаривать – и, если ты упустишь этот шанс, он ведь больше никогда тебе не выпадет, и зачем тогда вообще жить? Он – режиссер, и он чувствовал то же, что и я!

– Я понимаю.

И как когда-то, она вновь коснулась его взглядом, словно руками.

– Ах, Джейк!

Она вдруг произнесла его имя нараспев, с сочувствием и пониманием, и тем самым смягчила постигший его только что удар. Джейкоб смог стиснуть зубы и постарался скрыть свое горе за маской иронии. Он попросил счет. Казалось, что прошел целый час, прежде чем они оказались в такси, которое повезло их в отель «Плаза».

Она прильнула к нему.

– Ах, Джейк, скажи мне, что все хорошо! Скажи мне, что ты меня понимаешь! Милый Джейк, мой лучший, мой единственный друг, скажи мне, что ты меня понимаешь!

– Конечно, понимаю, Дженни, – его рука механически погладила ее по спине.

– Ах, Джейк, тебе, должно быть, сейчас очень плохо, да?

– Переживу.

– Ах, Джейк!

Они подъехали к отелю. Перед тем, как выйти из машины, Дженни посмотрелась в зеркальце из косметички и подняла воротник мехового манто. В вестибюле гостиницы Джейкоб то и дело на кого-то натыкался, всякий раз произнося напряженным и неуверенным голосом: «Прошу прощения». Двери лифта были открыты. Дженни, выглядевшая смущенной и печальной, вошла в кабину и, беспомощно сжав кулачки, протянула руки к Джейкобу.

– Джейк! – повторила она.

– Спокойной ночи, Дженни!

Она повернулась к задней стенке кабины. Дверцы щелкнули.

«Постой! – чуть не закричал он. – Ты не поняла, что ты сделала, когда нажала кнопку?»

Он развернулся и, ничего не замечая вокруг, вышел на улицу.

– Я ее потерял! – прошептал он со страхом и испугом. – Я ее потерял!

Он пошел пешком по 59-й улице до площади Колумба, а затем свернул на Бродвей. Сигарет у него не было, он забыл их в ресторане; он зашел в табачную лавку. Вышла какая-то заминка со сдачей, и кто-то в лавке громко рассмеялся.

Выйдя на улицу, он замер в недоумении. Затем на него нахлынула тяжелая волна понимания, тут же отступив и оставив его оглушенным, без сил. А затем вернулась вновь, снова захватив его с головой. Словно перечитывая историю с трагическим концом и теша себя дерзкой надеждой, что на этот раз все кончится иначе, он вернулся в то самое утро, к началу, на год назад. Но волна, грохоча, вернулась назад, вселив в него уверенность в том, что для него Дженни теперь навсегда останется там, в номере на верхнем этаже отеля «Плаза», одна, без него.

Он пошел по Бродвею. На козырьке зала «Капитолий» в ночи светилась надпись из пяти слов заглавными буквами: «КАРЛ БАРБУР И ДЖЕННИ ПРИНС».

Он вздрогнул, прочитав ее имя, словно эти слова произнес какой-то прохожий у него за спиной. Остановился и стал смотреть. Надпись привлекала не только его; люди шли мимо, обходили его и заходили в здание.

Дженни Принс.

Теперь, когда она больше не принадлежала ему, ее имя обрело совершенно самостоятельное значение.

Оно висело в ночном небе, холодное и недоступное, вызывающее, ничему не подвластное.

Дженни Принс.

Оно как бы звало: «Заходи и полюбуйся на мою красоту! Воплоти свои тайные мечты, целый час я буду лишь твоей».

ДЖЕННИ ПРИНС.

Это было неправдой: сейчас она была в отеле «Плаза», в кого-то влюблена… Но ее имя, со всей своей яркой настойчивостью, все так же одерживало верх над ночным мраком.

«Я очень люблю своих дорогих зрителей. Я всех их очень люблю!».

Вдали опять показалась волна с белыми барашками; она катилась на него, волна сильной боли, и вот она на него накатила. «Больше никогда. Больше никогда». Прекрасное дитя, которое однажды изо всех сил пыталось ему отдаться. Больше никогда. Больше никогда. Волна ударила его, накрыла его с головой, забилась у него в ушах тяжелыми ударами агонии. Гордое и недоступное имя над головой дерзко бросало вызов ночи.

ДЖЕННИ ПРИНС.

Она была там! Вся она, целиком, все самое лучшее, что было в ней, – ее старание, ее сила, ее триумф, ее красота.

Джейкоб пошел вперед с толпой и купил себе в кассе билет.

Смущенно оглядел фойе кинотеатра. Затем увидел вход в зал, вошел и занял место в безбрежной пульсирующей тьме.