Читать книгу "Саламонский"

Глава тридцать третья

Где-то вдалеке, в районе порта, басовитой грустной нотой то ли прощался, то ли сообщал о своём прибытии невидимый пароход. Скорее прощался, иначе его голос звучал бы веселее…

Саламонский вслушался, вздохнул. Надсадный звериный рёв пароходного гудка на мгновение перекрыл сегодняшнее настоящее вчерашним прошлым. Резануло по сердцу – отец, мама… Проклятая холера!..

Спустя двенадцать лет Альберт Саламонский нашёл в себе силы снова ступить на благодатные земли бывшей турецкой крепости Хаджибей, переименованной в Одессу.

Здесь он в прошлый раз попрощался с родителями, отплывавшими в Констанцу. Как оказалось, навсегда…

На вокзале Саламонского встретила пёстрая компания, напоминавшая цыганский табор. Невероятно активный администратор Николь (он же управляющий всеми организационными делами Саламонского) заранее нанял нескольких извозчиков, целую армию грузчиков для объёмного багажа приехавшего, десяток шустрых пацанов на побегушках и посылках. Все они сейчас галдели, стоя «под парами», били копытами, заглядывали в глаза, ожидая момента рвануть наперегонки, исполняя волю нанимателя. Николь явно не поскупился на «трикоробовые» обещания, как обычно любил делать, что не всегда в конце совпадало с ожиданиями нанятых.

Саламонский отвлёкся от своих грустных воспоминаний. Впереди ждала серьёзная работа, грандиозные дела по завоеванию Черноморского побережья с его окрестностями.

Ему подали новёхонькое четырёхместное ландо на мягких рессорах. Он вальяжно поднялся по ещё не стёртым, играющим тёмным лаком, ступенькам. Вслед за хозяином туда же шмыгнул Николь. Услужливый администратор достал хрустальную рюмку и затейливую фляжку с коньяком. Наполнил, протянул Саламонскому:

– С приездом!

Тот, не присаживаясь, огляделся, словно главнокомандующий перед решающим боем, и, выдохнув, одним глотком осушил рюмку до дна. Хлопнул её о булыжную мостовую. Хрусталь звонким салютом разлетелся по привокзальной мостовой:

– Ну, здравствуй, Одесса! Принимай с миром! Але!.. Как-то так…

Саламонский сел, широко раскинул руки, улыбнулся, кивнул администратору, тот небрежно скомандовал извозчику:

– Трогай…

В прошлый приезд Саламонские тщательно изучили, где обычно стояли цирки заезжих гастролёров.

В 1865 году Панкратов и Бондаренко возвели деревянное цирковое здание на Полицейской площади. В 1868-70 годах в Одессе гастролировал венский цирк Эндерлинга в деревянном здании на Александровском проспекте. Там же Вильгельм Сур со своим компаньоном Францом Штрамаером выстроил собственное здание, которое позже, как уже известно, превратилось в Народный театр, который через год, как только кончился срок аренды, подозрительно благополучно сгорел. Неподалёку Сур выстроил очередной цирк, который теперь доживал свой, как оказалось, не такой уж и длинный век.

Альберту Саламонскому потребовалось меньше года, чтобы вытеснить Вильгельма Сура с земли обетованной, получить разрешение властей и возвести свой стационар на улице Коблевской. И какой! Здание, которое соответствовало всем новейшим правилам архитектурного искусства. Оно отапливалось паром, идущим по трубам по всему цирку. Рядом выстроены удобные большие конюшни, проведена канализация. Все противопожарные меры были приняты, что особо отметила приёмная комиссия городской управы.

Матёрый Сур, оценив обстановку и прикинув расклад сил не в свою пользу, подобру-поздорову ретировался. Направился в иные южные районы России.

После того как комиссия приняла здание-дворец Саламонского, сюда, в прямом смысле на белом коне – своём любимце Блондене, въехал новый цирковой король в сопровождении грандиозной программы.

Одесса запестрела афишами о начале гастролей цирковой труппы под руководством «Всемирно известного наездника Альберта Саламонского. Спешите видеть!..».

В воскресенье, 2 декабря 1879 года, одесский цирк Альберта Саламонского был открыт.

Публики собралось видимо-невидимо. Билеты были распроданы задолго до открытия цирка, а в день представления расхватали и входные билеты на стоячую галёрку, где толпились не менее двух тысяч жаждущих зрелища. Пожаловал сам губернатор с семьёй. Всем хотелось посмотреть на выступление великого Альберта Саламонского, о котором только и говорили. О его цирковом искусстве ходили легенды…

Да! Это была действительно цирковая звезда мирового уровня, а не заезжая, расфуфыренная дутыми регалиями конфетка в яркой многообещающей обёртке, внутри которой, как это часто бывало, оказывалась в лучшем случае обыкновенная дешёвая карамелька. На подобные имена-сиюминутки остроумные одесситы откликались диалогами, которые становились общественной рецензией и решали дальнейшее всё:

– Вы видели? И шо ви скажете, уважаемый Мендель Ицкович, за этого индийского факира, шо по бумажкам на одесских заборах и столбах родственник самого Шивы?!..

– Не знаю, уважаемый Иосель Мовшевич, родственник какого он там Вшивого, и из-под какого он там индийского Бердичева, но шо по мне, так этот шлемазл как факир – еле-еле поц!..

Саламонский в неделю влюбил в себя Одессу и поселился у них на языках «шоколадной конфетой» самой дорогой цены, как продукция шоколадного короля Абрикосова.

Сидя верхом на Блондене, он управлял шестнадцатью лошадьми на свободе. А когда в конце номера Саламонский поднимал на дыбы их всех одновременно, то вслед за ними вставал и весь восторженный зал. Это был безусловный триумф!

В неуклонном стремлении поразить богатством и роскошью своих постановок публику Российской империи Саламонский всё дальше отходил от спортивной дрессировки. Обращал основное внимание на эффектный подбор лошадей, их стоимость и зрелищность исполняемых ими номеров.

В Одессе афиши гласили: «Господин директор выведет на манеж шестнадцать жеребцов красивейшей рыжей масти», постоянно подчёркивая при этом, сколько стоит каждая лошадь. Всякий раз указывалось невероятное количество музыкантов, артисток кордебалета, статистов, занятых в представлениях и в так полюбившихся горожанам грандиозных пантомимах, с которыми их познакомил Вильгельм Сур и его предшественник Жан-Батист Годфруа.

Саламонский любил пантомимы и замечательно ставил их сам. В нём жил не только великий артист, исполнитель выдающихся трюков, хваткий, оборотистый предприниматель, но и одарённый режиссёр.

Именно тут, в Одессе, Альберт Саломонский создаст номер «Догкарт-акт», где наездницы будут сидеть в великолепных, украшенных цветами колясках с электрическими лампочками и длинными поводьями управлять лошадьми. Этот номер быстро войдёт в репертуар многих цирков мира. Одним из первых покажет его Гаэтано Чинизелли у себя в Санкт-Петербурге.

Саламонский всегда чутко реагировал на малейшие желания зрителей. Он специально посылал в антракте своих людей в фойе цирка послушать разговоры публики, обсуждавшей увиденное. Ему оставалось лишь воплощать желаемое и поддерживать интерес к своим представлениям. Особенно к себе как к личности – в первую очередь…

Глава тридцать четвёртая

Гастрольная жизнь закрутилась, завертелась привычным колесом. Нужно было набрать обороты с места в карьер, чтобы захватить публику и не отпускать её до конца сезона. А для этого то и дело менять программы, вводить новые номера и, самое главное – реклама, реклама. Реклама!..

Работали с однодневными выходными, а чаще вообще без отдыха. Тут тебе и Рождественские праздники подоспели, и Новый год, и ещё много всякого.

Цирк посещался хорошо, хотя в этот сезон Саламонскому пришлось выдерживать непростую конкуренцию с другими развлекательными предприятиями. Понаехали гастролёры, словно сговорились. Слетелись как те пчёлы на нектар. В Одессе только на одном Куликовом поле зазывали публику цирк Гюнтера с артистами из цирка Чинизелли, зверинец со змеями, принадлежавший тому же Гюнтеру, балаганная группа из Тифлиса с жонглёрами, акробатами, танцорами и пантомимой, а по соседству – другой балаган под № 5, напускавший туману своим непонятным порядковым номером (почему именно 5?..) и не менее загадочной афишей, которая гласила: «Первый раз в Одессе НУРА-БУРА-мисс Сифора, живая серебряная фея».

Зная любовь одесситов к пантомимам, Саламонский ставил их одну за другой, тем самым лишив многих конкурентов зрителей. Только в январе сыграли шесть крупных спектаклей. Тут тебе и «Китайский праздник», и «Карнавал на льду», «Сцена из турецко-сербской войны», «Ночь в Калькутте» и даже комическая пантомима «Охота за шницелями».

В конце месяца, чтобы уж совсем добить конкурентов, Саламонский показал грандиозную пантомиму «Юлий Цезарь на римской арене».

Режиссёром-постановщиком и исполнителем главной роли в ней был сам Альберт Саламонский. Эта небывало масштабная историческая пантомима в 4 отделениях и в 14 картинах стала самым грандиозным представлением, когда-либо поставленным в Одессе.

Газеты захлёбывались от восторга. «Одесский вестник» от

3 февраля 1880 года писал:

«Постановка „Юлия Цезаря на римской арене“ оказалась великолепною. Костюмы свежие, роскошные и того времени. Выход гладиаторов, вступивших между собой в бой, а затем фехтование мечами римских воинов приводили публику в восторг. Грациозность и пластичность движений, удары мечей под такт музыки, разнообразная смена поз, соблюдение между собой общей гармонии, делали из этой сцены одно из самых приятных и интересных зрелищ.

Цезарь стоит на большой колеснице, запряженной четверкой великолепных вороных жеребцов, и смотрит на праздник, а на

4 колесницах, управляемых римскими сановниками, делаются всевозможные фигуры.

Саламонского вызывали без счету раз. Кроме этой картины и другие делают честь вкусу А. Саламонского. Есть и другие интересные номера, дающие истинное наслаждение знатокам и любителям лошадей. Сам Саламонский, обладая красивой и видной наружностью, замечательным умением ездить и знанием лошадей, доставляет публике большое наслаждение.

Цирковая пантомима „Юлий Цезарь на римской колеснице“ по праву вошла в историю и надолго останется в памяти одесской публики, как самое грандиозное зрелище…»

Глава тридцать пятая

– Маэстро! Прошу пардону! К вам посыльный с депешей. – Вечно улыбающийся Николь стоял на пороге роскошного гостиничного номера Саламонского, благоухающий, благополучный, несущий в этот бренный мир благую весть, которая в данный момент касалась исключительно хозяина цирка.

Саламонский запахнул роскошный баньян, сшитый из восточных тканей, со стёганной подкладкой для дополнительного тепла. Дома он облачался исключительно в этот халат, демонстрирующий достаток и модный шик.

В дверном проёме показался посыльный. Он в подобострастном поклоне протягивал конверт из дорогого картона с фирменным вензелем, напоминающим картуш, что лепится на фасадах знати.

– Господин Санценбахер милостиво просил передать сие послание Вам, господин Саламонский.

Саламонский подчёркнуто неторопливо распечатал конверт. Там на русском и немецком, на отличной бумаге, каллиграфией было выписано приглашение на званый ужин в дом одного из известнейших людей Одессы. Саламонский сам собирался со временем завести с Санценбахером и ему подобными знакомство, но не хотелось проявлять инициативу, чтобы не играть вторым номером. И вдруг такая удача!

Саламонский приподнял бровь, хмыкнул:

– Что ж, передай своему хозяину, буду в срок! Николь, проводи и отблагодари! Да не… Как это у русских… Не скряжничай!..

Вильгельм Иоганнович Санценбахер был сыном немца, который воспользовался приглашением Екатерины II перебраться в свежепостроенную Южную Пальмиру. В то время Одесса была городом порто-франко, то есть освобождённым от налогов. Выходец из семьи гросс-либентальского колониста, папаша Иоганн Санценбахер, не мешкая, согласился. Получил место под застройку своего первого предприятия на Молдаванке в конце сентября 1828 года.

Прошли годы, и уже Вильгельм Иоганович Санценбахер с братом Карлом удачно начали своё дело в Российской империи с салотопного и мыловаренного заводов. Вскоре построили и стекольный заводик, который в короткий срок совсем заместил заграничное стекло в округе.

Выгодно прикупить очередное производство, переоборудовать его, оснастить по последнему слову техники на зависть конкурентам было любимым занятием всех Санценбахеров. Они старались во всём быть монополистами.

Карл со временем уехал в Киев, там стал строить свою империю. В Одессе единоличным хозяином остался Вильгельм Санценбахер.

Его элитарные сорта мыла получали награды на всероссийских торгово-промышленных выставках. Продукция сбывалась не только в России, но и на Балканах, Ближнем и Дальнем Востоке.

Ещё одной страстью Вильгельма Ивановича (Иогановича) Санценбахера была яхтенная регата. Он владел современным палубным ботом «Кармен».

Но Санценбахер не был бы Санценбахером, если бы в его саксонской, а теперь уже весьма обрусевшей голове то и дело не рождались новые идеи, которые будоражили и двигали его по жизни вперёд.

Наблюдая за приезжими цирковыми гастролёрами и видя весьма неплохой доход от этой деятельности, он решил выстроить собственный стационарный цирк. Каменный. Современный. Какого в Одессе не было. Он даже набросал эскиз здания. Тут же присмотрел и место будущей постройки – собственный участок, где проживал со своей семьёй. Землицы под стройку хватало вполне. Фасадной стороной цирк будет выходить на Коблевскую, остальными – на Садовую и Торговую.

Прошёлся как-то с землемерами и архитектором по своему участку. Сели, просчитали – получается как нельзя лучше. А уж узаконить идею постройки, договориться с властями, при его-то связях и влиянии – раз плюнуть. Он, Вильгельм Санценбахер, и есть сама власть в Одессе.

С этой мыслью Санценбахер и жил последние годы. До её реализации не доходили руки. То не хватало времени, то средств, то при наличии успешных цирков, таких как Сур, не имело смысла затевать подобный проект.

Но как известно, свято место пусто не бывает. И пока Санценбахер пребывал по своим мыловаренным делам за рубежом, а потом отдыхал от трудов праведных с семьёй на водах, в 1878 году в его городе появился Саламонский, который без всякого мыла влез в Одессу и начал строить свой стационарный цирк. И где! Словно в насмешку – на Коблевской! В каких-то двухстах метрах от дома Санценбахера!

Как писали местные газеты: «Подобного цирка в Одессе не было с начала основания города».

Глава тридцать шестая

Саламонский появился в доме Санценбахера шумно и празднично, словно цирковая кавалькада в городе для рекламы. Премьер цирка в очередной раз был широк во всех смыслах.

Слуга, который приносил ему приглашение в гостиницу, принял от гостя огромный букет цветов, корзину с яствами, а уж затем пальто, котелок и трость, которую тот всё это время держал под мышкой. Обилие в корзине дорогого вина и фруктов производило впечатление.

Встречал хозяин дома. По виду где-то под пятьдесят. Высокий, худощавый, отутюженный, весь какой-то накрахмаленно-хрустящий. Официальный, с казённым лицом, как на приёме в городской думе, гласным которой Санценбахер являлся. Он был причёсан волосок к волоску, с безукоризненным пробором в жиденькой прилизанной frisur на вытянутом черепе, обрызганный парфюмом так, что хоть святых выноси, как говорят в России. Подчёркнуто неторопливый, с прямой спиной, словно в свободное время подрабатывал шпагоглотателем, однажды нечаянно её проглотил и теперь никак не мог от проглоченного клинка избавиться. Хозяин всячески проявлял показное радушие, пытался улыбаться.

Саламонский тут же про себя отметил, что в парфюме, одежде хозяина дома царствует провинциальная безвкусица, главное – выглядеть побогаче. Одна золотая цепочка крупной вязи на Санценбахере чего только стоила. Саламонский мысленно представил себе в его нагрудном кармане хронометр размером с блюдце, под стать цепочке. Улыбнулся: готовая клоунская буффонада! Глава семейства, заметив оценивающий взгляд гостя, ничуть не смутился:

– Прошу прощения, мы тут по-домашнему, запросто… – сказал на русском, проверяя Саламонского, но со знакомым немецким акцентом и распевностью, свойственной диалекту Саксонии.

Саламонский, как неплохой психолог, в душе присвистнул контрасту, с которым он столкнулся. Ожидал увидеть обыкновенного провинциального купца, коих он повидал на своём пути немало, а встретил этакую разодетую, обрусевшую вдрызг, саксонскую селёдку! «Мда-а, с таким особо не выпьешь, не закусишь и по борделям не прошвырнёшься. А значит, тесных отношений не сложишь. Хотя… Как знать, как знать. Русские говорят:,В тихом омуте полно чертей!“ Может, этот – их самый главный. Но на всякий случай нужно быть настороже…»

Из-за спины хозяина дома робко выглядывала его супруга, которую тот поспешил представить. Моложавая жена Вильгельма Санценбахера, Христина Мартыновна Генцлер, после короткого знакомства и жеманного поцелуя руки Саламонским, вспыхнула, стала смотреть на него, словно никогда ничего подобного доселе не встречала, живя в провинциальной Одессе, где ей, видимо, всё давно осточертело. На ней было красивое платье в цвет её зелёных глаз, но какое-то подчёркнуто сдержанное. У замужних женщин этого времени в почёте были тёмные и глубокие оттенки синего, зелёного, фиолетового. Тут присутствовало всё разом. Платье полностью закрывало грудь и все места, которые могли бы будоражить мужские сердца: локти, плечи, а частично и шею. Саламонский сообразил, что за этим строго следит сам хозяин дома. Подтверждение тому ещё и мантилька в тон платья на плечах Христины Мартыновны, хотя в доме было далеко не прохладно.

Вильгельм Санценбахер, не стирая с лица приторно-радушную улыбку, пригласил гостя к столу, продолжая оценивать того сквозь внимательный прищур глаз.

За накрытым столом в томительном ожидании сидели два молодых шалопая лет восемнадцати-двадцати и девушка – дети Санценбахеров. Адольф и Эмиль, после представления их Саламонскому, нехотя встали и теперь смотрели на последнего вызывающе, с выражением показного ленивого равнодушия: «Ша! Живём в Одессе, и не таких видали!..»

И лишь вполне созревшая шестнадцатилетняя Оттилия, не лишённая привлекательности дылда, с красивыми маслянистыми глазами чуть навыкате, смотрела на Саламонского с откровенным восхищением и девичьим призывом! Вот он наконец-то! Тот самый принц на белом коне, который грезился ей ночами в тиши девичьей спальни и которого она днями наяву увидела на манеже одесского цирка. Сердце её трепетало! И неважно, что голову этой сорокалетней августейшей особы уже тронула лысина, и, говорят, он давно связан узами брака, – мечтать-то ей никто не запрещает. Ах-х!..

Расселись. Повисла пауза.

Саламонский понял, что они, оглушённые криком газет и ярких афиш, всеобщим ажиотажем вокруг его выступлений, пребывали сейчас в растерянности, рассматривая его во все глаза, видя в нём этакую недоступную мировую звезду, которая питается исключительно нектаром и амброзией, по земле не ходит, а летает на ангельских крыльях. А тут ещё он, словно в подтверждение, – роскошный красавец-мужчина, небрежно одетый в щеголеватый, ладно скроенный английский пиджак из богатого сукна, с манерами, статью и красотой Аполлона, прямиком к ним из Ниццы и Берлина. Как себя вести с таким, о чём говорить, чем удивлять и потчевать?

Хозяин дома, чтобы преодолеть неловкость, спросил первое, что пришло ему на ум:

– Вам нравятся котелки? Судя по виду, он у вас из самых дорогих? А почему, скажем, не цилиндры?

– Цилиндров мне хватает и на манеже. В жизни я люблю котелки. Пользуюсь в основном фирмой Bowler & Son. Они наиболее качественные. У меня их в багаже полдюжины. Если желаете, один могу подарить Вам.

Хозяин в знак признательности приложил руку к груди, но отказался. Саламонский представил Санценбахера в котелке и невольно улыбнулся: это будет презабавно.

Головным уборам Саламонский уделял большое внимание. И давно. Как только начал прибавлять в весе и лысеть. Пробовал разные шляпы и даже кепи. Но они, словно сговорившись, не шли ему никак. В них он выглядел весьма комично. Мажь лицо, рисуй огромный клоунский рот – и хоть сейчас на манеж заполнять паузы у ковра.

За столом повисла невольная пауза. Саламонский, глядя на напряжённые лица домочадцев, понял: надо срочно разрядить обстановку, иначе они так и просидят в немоте и скукоженности. Продолжил:

– Открою вам секрет, почему ношу только котелки. О нём никто не знает! – Саламонский приложил палец к губам, пооглядывался, словно ища в просторной зале, где они сидели, подслушивающих шпионов. Подался вперёд и выдал свою тайну:

– Если помните, в Германии котелки получили название «дыня». Так вот, к этой дыне, – Саламонский изобразил овал вокруг своего лица, – подходит только та «дыня»…

Рассмеялись даже угрюмые братья Санценбахеры – Эмиль с Адольфом. Сдержанно, без эмоций на лице, словно механическая кукла, смеялся сам Санценбахер. Оттилия с матерью, прикрыв рты ладошками, тоненькими голосами вторили сидевшим за столом.

Саламонский взял инициативу в свои руки. Нащупал нужную манеру поведения, как на представлении. После нескольких озорных рассказов о цирке, о гастрольной жизни атмосфера за столом сложилась весёлая и непринуждённая, словно они знали друг друга много лет.

Сияя белозубой улыбкой, Саламонский окончательно очаровал всех, особенно женскую половину. Вечер прошёл триумфально.

Прежде чем расстаться, они условились, что директор одесского цирка, он же премьер сегодняшнего дня, выделит Санценбахерам время для обучения верховой езде на своём манеже.

Не откладывая в долгий ящик, встречу назначили на следующий день.

Семья заявилась в цирк к обеду, когда основные репетиции закончились. Санценбахер-старший даже не стал пробовать себя в роли кавалериста. Христина Мартыновна, увидев строгий взгляд мужа, тут же загасила свой порыв оказаться на коне. Адольф с Эмилем по очереди, словно вялые тряпичные куклы, проехались по кругу циркового манежа и навсегда расхотели использовать сей вид транспорта в таком первозданном виде. Лишь Оттилия, которой подали коня с дамским седлом, после пробных заездов выглядела счастливой и окрылённой. С этого дня она – фанатка конной выездки и всего, что связано с цирком.

Девичьи руки с величайшей нежностью гладили шею коня, как если бы это была шея любимца публики Альберта Саламонского…