Читать книгу "Саламонский"

Глава девятнадцатая

Дивель оказался прав. Цирк стремительно стал давать прибыль.

До этого из досуга в Дуббельне были казино, танцзал, который заполнялся вечерами, изредка музыкально-театральные концерты заезжих артистов, рестораны для удовлетворения гастрономических прихотей на любой вкус, купание в море и променад по штранду. В непогоду последнее можно было вычеркнуть. Со снижением температуры морские купания тоже были по зубам только отчаянным смельчакам, да и те ими стучали на всё Рижское взморье.

И тут – цирк! Да какой! Самого Саламонского! Который быстро заставил о себе говорить весь этот край за счёт безупречного вкуса и тщательного отбора номеров программ. В гастрольных турах по Прибалтике Саламонский давно зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, собственно, как и везде, где он появлялся. Его грандиозные представления всегда долго обсуждались среди обывателей.

В крохотный цирк взморья, где всего-то было чуть более двухсот мест, народ повалил девятым валом. Разодетые дамы и господа не стеснялись прижиматься плечами на лавках зрительного зала даже без предварительного знакомства и церемониального представления друг другу. Цирк уравнял всех: министров, сенаторов, генералов и других высоких персон, коих тут было как астраханских сельдей в бочках московского «Яра». Сановники понаехали сюда сразу, как только здесь открыл свою необычную лечебницу «Мариенбад» русский немец из Кронштадта врач Вильгельм Нордштрем. На берегу моря, в Майоренгофе, он построил одноэтажное деревянное здание с 40 отдельными кабинами. В лекарства доктор не верил, а своих больных заставлял ходить по берегу то босиком, а то и вовсе нагишом, рубить дрова и убирать территорию санатория. Нордштрема даже упрекали за то, что он с помощью постояльцев решает хозяйственные вопросы, да ещё берёт с них за это немалые деньги. Но сенаторы с генералами не жаловались, приезжали лечиться. Так что сидение в цирке на жёстких лавочках вместо привычных уютных кресел для них тоже было частью курортной терапии.

Утверждалось, что холодные купания – лучшее лекарство. Россиян тянуло сюда как магнитом море и морские купания, которые стали чрезвычайно популярными. Врачи того времени пропагандировали купания именно в холодной воде. Рижское взморье подходило для оздоровительных процедур как нельзя лучше. «Сильные волны электризуют тело, а прохлада бодрит и приносит пользу даже при температуре воздуха 22 градуса и температуре воды в 6 с половиной градусов», – уверяли врачи XIX века. «В течение лета большинство больных совершенно поправилось», – докладывал на Пироговском съезде врачей доктор Чиж, который в течение восьми сезонов наблюдал две тысячи больных, отдыхавших на рижском курорте. Самые лучшие результаты наблюдались при лечении нервных заболеваний, а также при лечении детей «от зябкости и простуды».

Заядлым купальщиком был и семидесятилетний писатель Гончаров. «Я купался сегодня десятый раз – было прекрасно, несмотря на то что в воздухе и в воде всего 14°», – пишет он друзьям в одном из своих писем.

Пока курортники наслаждались привольной жизнью взморья, здесь, под высоким прохладным небом Балтии, шла невидимая простому обывателю война. Тут бок о бок с Саламонским, тесня друг друга, с переменным успехом искали финансового счастья цирки Робинсона, Чинизелли, Труцци и даже русского циркового предпринимателя Ефимова. Приснопамятный Ренц, в свою очередь, тоже не упустил случая капнуть яду в чашу благополучия некогда своего протеже. Он тоже не единожды пробовал гастролировать по Балтийскому краю. Именно он, Эрнст Ренц, посоветовал своему приятелю Альберту Шуману без приглашения влезть в этот регион. Саламонский всё понял. Это обстоятельство и стало спусковым крючком в давней вражде его с Ренцем.

Саламонский принял окончательное решение возвратиться в Германию и, наконец, поставить непобедимого Ренца на колени.

«Всё! Время пришло! A la guerre comme a la guerre! Иду на вы! Из России с приветом! Ждите! Саламонский…»

Глава двадцатая

– …Мальчишка! Куда сунулся! На чужой кухне обед воровать! Я тебя без носа оставлю, мерзавец! Точнее, с носом, но без штанов!..

Эрнст Ренц, старый, матёрый цирковой воротила, бесился от одной лишь только мысли, что кто-то посягнул на его монополию. Не успел он опомниться, как обнаружил рядом, под боком, конкурента. И совсем разрывало душу на куски, что это был некогда его «выкормыш» Саламонский, в кураже, смелости и таланте которого Ренц не сомневался, иначе он в своё время даже не посмотрел бы в его сторону. Это и настораживало, и одновременно заставляло трепетать от нетерпения поскорее сцепиться в схватке, где места останется только одному. Безусловно, ему, Ренцу. Он назвал это «битвой за Берлин». И она началась. Как только Ренц увидел в городе афиши Саламонского, тут же разъярённым тигром бросился в атаку…

Тридцатичетырёхлетний предприимчивый наездник знал, на что шёл и что делал. В Германии его ещё помнили, как выдающегося артиста по прежним выступлениям. И вот теперь – самостоятельный выход на арену не только как наездника и дрессировщика, но уже и в роли циркового предпринимателя.

На Фридрихштрассе, между реками Шпрее и Панк, недалеко от цирка Ренца, Саламонский с лёгкостью заполучил берлинский рыночный зал – огромное помещение, которое недавно перестало функционировать по прямому назначению. Тем самым молодой наездник лихо обскакал маститого конкурента, заняв сразу выгодную позицию для будущей схватки. Сюда было легко добраться из любого уголка города, и место являлось, что называется, «прикормленным». Саламонский сиял, потирая руки:

– 1:0, господин Ренц! Ваш ход!

С этого момента в Берлине каждому стал знаком официальный адрес: «Am Zirkus 1» с громадной кричащей вывеской «Markthallenzirkus Salamonsky».

Пресса немедленно включилась в эту конкурентную борьбу. Газеты писали:

«Берлин рад иметь два крупных цирка. Они достаточно хороши, чтобы каждый вечер заполняться. Любители циркового искусства с радостью пользуются возможностью сравнивать представления Ренца и Саламонского».

Ежедневно стали составляться бюллетени доходов каждого цирка. Освещались происшествия, выпуск новых номеров и пантомим. Подкупленные рецензенты на страницах своих изданий сравнивали программы, стравливая, превозносили одного и уничтожали другого. Сами сцеплялись в газетных баталиях, отрабатывая потраченное на них. В ход шли любые средства. Борьба и в самом деле была на уничтожение, что подогревало у публики небывалый интерес.

Пока Саламонский потрясал публику невиданной по зрелищности программой, приводил в смятение роскошью переделанного под цирк здания, а заодно и многочисленными пивными, гастрономическими и кондитерскими буфетами на любой вкус, на другом берегу Шпрее, в здании цирка на Фридрихштрассе 141а, сидел и думал горькую думу бывший наставник Саламонского шестидесятилетний Эрнст Якоб Ренц.

Через газеты он запустил слух, что в цирке Саламонского появились больные животные и что это чрезвычайно опасно для почтеннейшей публики. Советовал воздержаться от посещения сего заведения. Сборы у Саламонского на какое-то время резко упали. Ренц потирал руки – сработало! 1:1, господин Саламонский!..

Тот ответил мгновенно.

Узнав, что германский император Вильгельм I собрался с визитом в цирк Ренца, Саламонский дал команду своим людям быстро выкупить все билеты на указанное представление. Когда король Пруссии, он же первый император объединённой Германии, занял место в ложе, цирк был почти пуст. Никто из сторонних не мог объяснить связь между такой плохой посещаемостью и присутствием кайзера. Но Ренц понял истинную причину, зло скрипнул зубами:

– Аншлаг пустых мест! Ай да Саламонский!.. – И тут же послал за солдатами в казармы. Когда первое отделение программы закончилось, пустующие места заполнились.

Вильгельм I от души посмеялся, увидев, как его защитники отечества радовались возможности сидеть на таких красивых местах и бесплатно смотреть представление.

Битва за Берлин продолжилась…

Глава двадцать первая

Сердце гулким потоком гнало кровь в аорту и готово было взорваться от нахлынувшего куража. Он задыхался, рычал от азарта и животного страха. Шаг, ещё шаг. Ещё…

Под ним пропасть и ждущая, затаившаяся публика.

Его с конём лебёдками подняли над манежем на высоту пяти метров. Впереди путь – почти столько же метров по бревну, по которому надо было перебраться на другую площадку. Из зрительного зала бревно смотрелось тонким карандашиком. Пройти этот путь казалось безрассудством, добровольным смертоубийством! Но он пошёл. Не мог не пойти! Иначе он не Саламонский!..

Отзвучал текст, который перед его первым шагом опытный шпрех загробным голосом вывалил на головы впечатлительной публики: «С мест ни в коем случае не вставать! Звуков не издавать, дабы не испугать лошадь! Нервным покинуть цирк…»

В зрительном зале стояла звенящая тишина. Саламонский сверху ясно видел взволнованные лица, широко открытые глаза. Слышалось лишь похрапывание лошади, осторожно ступающей по узкой поверхности бревна, да тихие команды наездника.

Кто-то внизу сдавленно прошептал: «Безумец!..»

Шаг. Ещё шаг. И он дойдёт!.. Но до этого ещё надо дожить. Осталось всего несколько шагов…

Он резко очнулся. Мокрее мокрого, словно в горячке. Простынь с подушкой на полу. Сердце гулко бьётся, словно желает вырваться на свободу и пожить отдельно от тела…

Сон всё ещё не отпускал. «Это невозможно!» – вертелось в голове. – «Но я ведь это сделал!»

Он чётко помнил – дошёл!..

Трюк этот Саламонский репетировал долго. Сначала искал для него специальную лошадь с устойчивой психикой. Но прежде всего ему пришлось поработать с психикой своей. Его сотню раз поднимали над манежем, пока он более или менее привык к высоте. Это был всего лишь первый шаг. Далее нужно было определиться с бревном, его длиной, толщиной и породой, которая позволила бы выдержать вес его и лошади. Оступившись, рухнув с верхотуры вниз вместе с животным, окажись под ним, инвалидность была бы лучшим вариантом. Понятно, что исполнять этот трюк нужно не вставляя ноги в стремена. Только в этом случае появлялся мизерный шанс успеть оттолкнуться и упасть на лошадь или на манеж.

Саламонский оставался Саламонским. Если он что-то для себя решал, то пусть хоть хляби небесные разверзнутся, его это не остановит, как не останавливало никогда. На тему падений и травм он больше не размышлял, рвался скорее исполнить задуманное.

Нужная лошадь вскоре нашлась. Саламонский назвал жеребца Блонденом. Конь и в самом деле был белее снега. Особенно красивы были его по-женски длинные белёсые ресницы. Но конь это имя получил не столько за оригинальный окрас, сколь в честь великого канатоходца-виртуоза Эмиля Блондена. Он на высоте 36 футов (почти 11 метров) разыгрывал целые спектакли. Один из них – «Обед под куполом». На канате устанавливался стол и стул, где ужинал знаменитый канатоходец. Это он, легендарный Эмиль Блонден, совершил переход по канату над Ниагарским водопадом…

Когда конь Блонден смотрел на Саламонского, в его глазах было столько иронии и снисходительности, что Саламонский иногда даже терялся. Появлялось ощущение, что животное насмешливым взглядом говорило ему: «Ну, фантазёр, давай реализовывать, что задумал. Готов?..»

«Фантазёр» попытался с наскока проехаться по лежачему бревну, да не тут-то было. Осторожный конь заходил на специальную площадку, но далее ни в какую не хотел шагать по узкой древесине. Оглядывался, смотрел на дрессировщика и хлопал ресницами: «Ты в своём уме? Тебе манежа мало?..»

Неделю ездили рядом. С периодическим успехом делали несколько шагов по бревну и снова оказывались на манеже. Копыта Блондена скользили по кругляку бревна и неизменно оказывались на манежной тверди. Стало ясно – надо искать варианты.

Первое, что сделали, – стесали горбыль, и бревно приобрело ровную поверхность. Дело пошло. Но Блонден то и дело ошибался. Копыта по-прежнему не чувствовали хоть и прямую, но узкую дорогу. Они соскальзывали то влево, то вправо. Саламонский впал в отчаяние. Несколько месяцев упорного многочасового труда не продвинули его ни на фут. Он думал, думал…

Очередной ночью, снова во сне, пришла мысль: «Конь должен видеть… копытами, а не глазами». Как? Идея была простой. В центре бревна, где шагал Блонден, сделали едва заметный полукруглый жёлоб. Если копыто уходило в сторону, оно невольно упиралось в край, наклонялось в суставе, причиняло дискомфорт, и конь понимал – копыто надо ставить уже. После третьей репетиции они всё-таки дошли до конца дистанции. Ликованию Саламонского не было предела. Очередная победа! Он снова первый в мире! Такого ещё не делал никто! Конь, как всегда, снисходительно улыбался: «Хм! Он, видите ли, первый! А я?»

…Обласканный Блонден светился глазами, хрустел сахаром и морковью. Они повторяли трюк раз за разом. Сотню раз. Тысячу!..

Эйфория спала, как только бревно приподняли над манежем на каких-то десять-пятнадцать дюймов.

Блонден тревожно фыркал, прижимал уши и отказывался идти по шаткой поверхности. Особенно после того, когда задняя нога в первой попытке соскользнула. Он испуганно взвизгнул и стал метаться. Опытная рука наездника его остановила, привела в чувство, а ровный голос Саламонского через какое-то время успокоил. Похлопывания по взмокшей шее, ласковый голос убрали панику, снова настроили на продолжение репетиции.

Через неделю они с грехом пополам дошли до следующей площадки без сходов на опилки манежа. Блонден и на этот раз оказался молодцом. Саламонский в нём не ошибся. Преодолеть врождённые рефлексы, инстинкты самосохранения что у животного, что у человека – дорогого стоит. Тут надо найти подход. Ещё отец Саламонского говорил: «Я тебе придумаю любой трюк. Это не сложно. Ты найди метод объяснить животному, что от него требуется. Найдёшь – трюк твой. Нет – хоть забей его! Против природы не попрёшь…»

Прошёл очередной месяц. Они подняли бревно в рост человека. Страшно стало и наезднику, и животному. Блонден ступал по бревну, как по тонкому льду, прислушиваясь к биению собственного сердца и сердца дрессировщика. Теперь они громко стучали в унисон. Малейшая ошибка – и, даже если оба останутся без травм, второй раз Блонден на бревно не пойдёт. Это Саламонский понимал как никто. С этой минуты они оба были сама осторожность.

В этот день они прошли дистанцию трижды. Саламонский был мокрым до нитки, конь от пота стал серым до кончика хвоста.

– Что, Блонден, страшно? Поседел?

Конь посмотрел на него своим всё понимающим взглядом, устало фыркнул, словно сказал: «Поседеешь тут с тобой!..»

Саламонский до поздней ночи был с конём в его деннике, подкармливал с рук вкуснятиной и говорил, говорил. Рассказывал ему о своей жизни, о планах на будущее, где в этом мире циркового счастья теперь нашлось место и счастью лошадиному, то есть его – Блондена…

Бревно тщательно отбиралось и всегда подготавливалось самим Саламонским. Этого он никому не доверял. На кону стояла жизнь коня и его собственная.

Когда они впервые вышли на задуманную пятиметровую высоту, Саламонский внутренне ахнул и сжался. Высота пять метров была от бревна до манежа. А вот голова Блондена и его собственная находились почти в семи метрах над опилками. Отсюда арена казалась рыжим блюдечком, которое могло в любой момент разбиться вдребезги на мелкие осколки. Запомнился выразительный взгляд Блондена. Прочиталось в его умных глазах: «Надеюсь, ты помнишь, что я не Пегас?..»

Теперь вся надежда, как это водится в цирке, была на удачу, небесполезность многочасового кропотливого труда, на манежных ангелов-хранителей и на всё остальное, что уберегает от беды романтиков и отчаянных смельчаков, рождённых в опилках…

Глава двадцать вторая

Привычно затрещали цепные лебёдки. В груди вдруг тревожно заныло. «С чего бы это? Уж не боюсь ли я?» – Саламонский криво усмехнулся и попытался стряхнуть наваждение.

Над манежем медленно поднималось бревно. Вместе с ним и площадка, на которой стояли Блонден с Саламонским, ожидая начала трюка.

За полгода они достаточно вработались. Всё стало буднично, привычно. Но беспечности они не допускали, поэтому нештатных ситуаций пока не возникало. Риск был велик постоянно.

Здесь, в Берлине, этот трюк имел невероятный успех. Саламонского знали, помнили по прежним триумфам, также любили и продолжали восхищаться. Теперь его новые успехи и достижения пресса быстрее курьерского поезда разносила по городам и весям Германии. Народ ломился в цирк. Каждый купленный билет считался счастливым, потому что их было не достать. Конкурирующий Ренц нёс убытки, вертелся белкой в колесе, дабы исправить ситуацию. Менял программы, тратил прорву денег на рекламу, выбрасывал бесконечные анонсы, но всё было напрасно. Перебить успех Саламонского ему впервые в жизни было не по силам…

Шпрех своей тревожной речью привычно накачивал зал. Публика постепенно затихала, вжимала головы в плечи, предвкушая драму, которая вот-вот разыграется на их глазах.

Альберт Саламонский всю жизнь был сорвиголовой. Но временами страх посещал и его. Именно страх сейчас заставлял покрываться тело гусиной кожей, хоть он и удивлялся самому себе. Блонден тоже заметно волновался. Прядал ушами и пофыркивал более обычного.

«Да что такое? В чём дело? Так! Надо срочно всё выбросить из головы! Мандраж не самое лучшее подспорье. А ну, собрался! Алле!..»

Наконец бревно зафиксировали. Публика затихла.

Саламонский внутренней стороной стоп легонько тронул бока Блондена. Конь послушно отреагировал на шенкеля. Осторожно ступил на бревно. Медленно, щупая поверхность, отмерял шаг за шагом. Саламонский негромко говорил привычный текст, который магически действовал на публику. Актёром и психологом он был феноменальным, знал, где нажать на голос, где перейти почти на шёпот.

– Спокойно! Медленно! Медленней, говорю. Молодец, Блонден! Так, сейчас осторожней. Хорошо…

Публика не дышала. Дамы закрыли рты ладошками, прижались к своим кавалерам. Некоторые прикрыли глаза. Мужчины напряглись и посуровели. Их глаза горели по-звериному. Они ждали. Жаждали!..

Шаг, ещё шаг. Ещё. Полпути пройдено. Остаётся совсем немного. Ну!..

Вдруг раздался голос Саламонского. Резкий, требовательный, но подчёркнуто спокойный:

– Вниз! Сход! Осторожно! Без рывков.

Ассистенты замерли в нерешительности. Трюк не закончен. Сход всегда был только на противоположной площадке. До неё ещё шагать и шагать. С бревна никогда не сходили, опасно. Малейший толчок и они сорвутся! Что он задумал?

– Сход говорю! – рявкнул Саламонский. Ассистенты и зрители вздрогнули. Одни бросились к лебёдкам, другие зашевелились: «Это всё?..»

Их осторожно опускали на манеж. Бревно, как ни старались, покачивалось. Блонден и в этот раз оказался молодцом. Стоял как вкопанный, только ушами ловил малейшие вибрации происходящего.

Наконец они коснулись манежа. Раздались вялые аплодисменты. Зал был в недоумении. Чувствовалась какая-то незаконченность в увиденном.

Ассистенты увели Блондена на конюшню. Саламонский наклонился над бревном. Провёл по жёлобу рукой. Ладонь заскользила и заблестела.

«Масло!» – внутренне ахнул Саламонский. Он не увидел «сюрприза» из седла. Зато Блонден заупрямился и перестал шагать. На шенкеля не реагировал, только всхрапывал. Конь почувствовал опасность раньше человека, чем спас их обоих. Саламонский знал животных с пелёнок, сообразил почти сразу. Понял – что-то не так! Доверился. Дал команду на сход…

Зрители всё поняли без объяснений. Саламонский не стал прятать масленую ладонь. Демонстративно осмотрел её и вытер о рейт-фрак. Брезгливо поморщился.

Перед своим выходом он каждый раз обязательно осматривал конструкцию. Не выпускал её из виду до самого выноса на манеж – мало ли, уронят или ещё что. Это было неизменной традицией. Сегодня тоже ничего не насторожило. Значит, это случилось в последний момент, уже за занавесом, когда вынесли аппарат на манеж. Там толкотня, людей много. Провести сальной ладонью по бревну, мазнуть каких-то пару десятков дюймов – дело секундное, кто там что в суете заметит…

…Зал бесновался аплодисментами, выкриками, свистом. Это была и награда, и одновременно протест против человеческого коварства, низости, подлости.

Саламонский стоял в центре манежа и оглядывал своих помощников, которые суетились с конструкцией, быстро разбирали её и относили частями за кулисы. «Один из них Иуда! Кто? А может, и не один».

Несомненно, это был «привет» от Ренца…