Читать книгу "Саламонский"

Глава двадцать шестая

Вечером перед представлением цирк преобразился. После небольшой сонной паузы по окончании утренних репетиций вдруг снова всё задвигалось, ожило, обрело новую жизнь. Добавили света. Билетёры протирали кресла в партере от осевшей пыли, прихорашивали ложи для особой публики. Оркестр пробовал голоса инструментов. Вскрикивали трубы. Барабан рассыпал дробь на крещендо, словно музыканты собирались исполнить собственный смертельный трюк. Тарелка серебряным звоном огласила благополучное окончание этого невидимого трюка. Кажется, все остались живы, потому что звуки, летящие с оркестровки, только нарастали. Внизу униформисты стройными рядами заправляли манеж, ровняя опилки. За кулисами водили лошадей на разогрев. Иногда останавливались, подправляли сбруи, султаны на головах, смахивали с крупов незамеченные ранее пылинки. Артисты гримировались, разминались, здоровались друг с другом, словно не виделись много лет. Для Эйжена это было удивительно. Он точно знал, что эти двое уже виделись на манеже, когда утром репетировали рядом и снова: «Здрасьте!» с пожиманием рук. Немного позже он познает одну из многочисленных традиций цирка – приветствовать друг друга при встрече, сколько бы раз это ни происходило. Работа такая… Через минуту, час, мгновение может так случиться, что здороваться будет не с кем…

Саламонский распорядился, и Эйжена препроводили на галёрку.

Ему поставили персональный стул в удобном месте, откуда всё хорошо было видно, где он никому не мешал и ему никто не досаждал. Рядом почётным караулом замерла билетёрша и смотрела на остальных галёрочников цербером: шутка ли, под её надзором подопечный самого Саламонского – хозяина, благодетеля, кормильца! Поговаривают, этот пацан – то ли ученик, то ли претендент на усыновление. Кто на самом деле – лучше не знать. Сунешься – нос откусят!

О появлении Эйжена в цирке сразу же узнали все. Вести в цирковом мире разносятся мгновенно. В Берлине чихнут, в Зауралье пожелают быть здравым уже через час.

Все местные билетёрши, как правило, жёны, сёстры или дочери цирковых, кому на манеж не выходить. Но есть и те, которые работают и там и здесь. Зрителей по местам рассадили, проверили – и бегом гримироваться. Отработали своё – и снова по проходам цирка. Манеж – он круглый. Тут всё по кругу. Лишних людей здесь не бывает. Чужие тут не ходят. Ну разве что зрители…

Эйжен никогда в цирке раньше не был и ни одного представления в свой жизни не видел. Саламонский в Париже пообещал ему рай. Да, было похоже, что он не обманул. Ослепительный свет многочисленных люстр мажором лился прямо в душу.

Гремела радостная музыка. Сверкающие костюмы артистов! Лошади в плюмаже и в искрящихся бриллиантами сбруях! Озорные собаки! Гимнасты, акробаты, жонглёры и клоуны, клоуны! Весело так, аж сердце заходится! Аплодисменты счастливых, улыбающихся людей. Море радости! Столько радости в одном месте!..

Его ещё недавняя беспросветная голодная жизнь казалась теперь каким-то нереальным сном, кошмаром, из которого так долго не было выхода. Он смотрел на происходящее внизу на арене во все глаза, в которых копились невольные слёзы. И они неудержимо брызнули через край на щёки, губы, руки, которыми он прикрыл лицо. Билетёрша подскочила, пугливо дотронулась до плеча:

– Тебе что, плохо? – В её глазах поселился ужас.

– Нет, – замотал головой Эйжен, – мне… мне хорошо…

Билетёрша облегчённо выдохнула, на шаг отступила. Её озабоченность сменилась недоумением: «Хм, хорошо! А чего тогда плакать?..»

– Наша-то сегодня словно королева!

– А она и есть королева! – Сбившиеся в хлопотливую стайку соек билетёрши, опережая друг друга, закивали наперебой головами, подтверждая незыблемый статус Лины Шварц – жены Саламонского, а следовательно, их цирковой хозяйки. Та сегодня работала школьную выездку на вороном коне в классическом костюме амазонки. Чёрная шляпа с широкими полями оттеняла белизну благородного лица, длинное тёмно-бордовое платье с плотно облегающим корсетом делала фигуру наездницы безукоризненной. Лина держалась в дамском седле с лёгким эротичным прогибом. С тем самым, который художники непременно старались отобразить в женских ростовых портретах, заставляя зрителей видеть на них так называемую латинскую «S». Сия пикантность, подчёркнутая турнюром, будоражила воображение всех без исключения мужчин. В этом был бесспорный притягательный шик и изящество дам XIX века, особенно наездниц.

– А в шляпе «Рембрандт» и на Грифоне она мне нравится ещё больше!

«Сойки» снова наперебой загалдели. Каждая старалась погромче выразить своё восхищение и верноподданничество. Получилось громче, чем ожидалось. Галёрошники зашикали, а некоторые вообще в голос начали возмущаться.

– Сидите себе там, говоруны! – Билетёрши тут же в ответ открыли рты и дружно шагнули вперёд. – Не видите – работаем!..

Галёрка, по своей сути тоже не лыком шитая, в этот раз смекнула скоро: «Этим пальцы лучше даже не показывать не то, что в рот класть. Оттяпают вместе с руками. Одно слово – цирковые!..»

Билетёрши, чтобы никому не мешать, отошли поближе к входной лестнице. До антракта ещё было далеко. Скукота, и поговорить не дают! Две вскоре ушли, готовясь к своим номерам. Три остались.

Эйжен сидел в гуще событий. Всё было ново: и то, что происходило на манеже, и то, что он невольно слышал. Лина Шварц, такая домашняя, радушная, сейчас царила на манеже под аплодисменты зрителей со строгим, непроницаемым лицом. А если и улыбалась, приподнимая царственную руку, то совсем чуть-чуть. Недоступная! Волшебная! Недосягаемая!..

Эйжену сейчас хотелось кричать всей галёрке, что он знает эту женщину! Знает! Она кормит их завтраком, говорит: «Доброй ночи, дорогие мои!» и целует в лоб на прощание. Да кто ж поверит! Он и сам сейчас не верил. Нет, это сон, сон! Вот сейчас он проснётся и снова будут подворотни Парижа, сырой полуподвал, что рядом с вечно мутной, дурно пахнущей Сеной, издёрганная нуждой тётка, урчащий от голода живот и холодный утренний рассвет, которого бы лучше не было…

Эйжен снова уткнулся в ладони. Его спина пару раз дёрнулась. Билетёрша заметила, но в этот раз не подошла…

Первое отделение близилось к завершению. Шпрехшталмей-стер зычно объявил:

– Премьера сезона! На манеже юное дарование! Наездник Фредди Хансон-Саламонский! Маэстро, музыку!

Эйжен очнулся. Грустные мысли унеслись, как стая голубей, которых подняли в воздух озорным свистом.

На манеж, взбивая опилки, выскочил рыжий пони, на нём собственной персоной Фредди.

Эйжен уже давно забыл, что Фредди утром говорил: «Буду работать наездника…» Эйжен ничего не помнил, что было до этого часа. И не хотел помнить. Сегодня началась новая жизнь. Он попал в новый мир – Волшебный и Радостный! И сейчас Фредди, этот задавака и хвастун Фредди, казался невероятным сказочным героем. Эйжену снова захотелось крикнуть на весь цирк: «Это Фредди! Мы с ним живём в одной комнате! И, возможно, мы с ним скоро станем братьями!»

Но зрители сейчас внимательно смотрели на манеж, и им было глубоко всё равно кто кому брат, мать, отец. Их интересовал только цирк, трюки, ощущение опасности. Может, сегодня повезёт и кто-то из этих циркачей свернёт себе шею…

Эйжен застыл. Двигались только его широко открытые глаза. Не хотелось ничего пропустить. Ни секундочки, ни детальки!..

Фредди был хорош! Он мчался по кругу. Белая блузка с воротником апаш раздувалась парусом, зелёное в обтяжку трико, перехваченное широким испанским поясом, подчёркивало мускулистые ноги.

В центр манежа неторопливым шагом вышел высокий поджарый мужчина, в строгом чёрном комбинезоне, с длинным, как удочка, хлыстом в руке. Он тут же пустил его в дело, громко на весь цирк щёлкнул, оглушив сидящих в первых рядах.

Эйжен уже знал, как его зовут – Иван Карлович. По профессии – берейтор, то есть, специалист по дрессировке лошадей, первый помощник дрессировщика, который выходит на манеж как артист. Эйжен ощутил прилив гордости: он уже многое что знает! Он свой!

Иван Карлович, выставив хлыст в сторону пони, медленно поворачивался вокруг себя, ни на секунду не выпуская из виду животное и наездника. В этот момент Фредди по команде «Ап!» то откидывался на круп коня, освободив одну ногу из стремени, то оказывался на полном скаку в стойке лицом к манежу. «Носки!» – тихо, но внятно подсказал берейтор наезднику и, коротко взмахнув хлыстом, чуть коснулся наконечником его ног. Фредди тут же послушно вытянул подъёмы, которые слегка ослабили тонус.

Продолжая галоп, Фредди поднимал руки в приветствии зрителей, что в цирке почему-то называется комплиментом (Фредди не успел объяснить почему), а зрители, посвистывая, громко аплодировали. У Эйжена, аж защемило в левой стороне груди от восхищения и восторга: «Ай да Фредди!..»

Вдруг Иван Карлович, ни слова не говоря, едва заметно для зрителей, жгучим, как жало осы, наконечником гибкого хлыста снова тушировал Фредди. Тот от неожиданности ойкнул и вскинул голову на берейтора.

– Фальшь! Поправь! Не видишь, что ли? – голос Саламонского из центрально прохода цирка заставил зрителей повернуть головы туда, а Фредди вздрогнуть и собраться с мыслями. Пони под ним шла мелким галопом, каждый раз ставя первой на пйсту (специальный наклон у барьера) не ту ногу, которую следовало, что было чревато повреждением связки плеча. На что молча и указал с центра манежа многоопытный Иван Карлович.

Фредди передёрнул поводья, на мгновение придержал животное, и лошадка пошла как надо.

Финальный трюк заставил зал греметь овациями, а оркестр исполнять туш. На полном скаку Фредди разбросал вдоль барьера по кругу разноцветные платочки, а потом, наклонясь к манежу, бесстрашно и виртуозно начал их поднимать, промахнувшись лишь два раза. Когда собрал оставшиеся, зал наградил героя громкими аплодисментами. Таких Эйжен никогда не слышал. Но на лице Фредди восторга он почему-то не увидел, скорее наоборот…

Шпрехшталмейстер объявил антракт, и возбуждённый Эйжен понёсся за кулисы искать Фредди, чтобы его обнять.

Они вошли за кулисы одновременно с Саламонским, но только из разных дверей. Фредди стоял, потупив взгляд. Иван Карлович не глядя передал Саламонскому хлыст и пошагал на конюшню. «Удочка» дёрнулась, раздался шелестящий свист, громкий щелчок и вопль Фредди. Саламонский хлыстом ожёг его бёдра, зацепив ягодицы. Фредди подпрыгнул, заорал как раненый заяц, затанцевал на месте, перебирая ногами и растирая ужаленные места. Слёзы градом потекли из глаз ещё недавнего триумфатора.

Эйжен от неожиданности вжался в стену, переводя испуганный взгляд то на рыдающего Фредди, то на побагровевшего от злости Саламонского. Тот вдруг заговорил на русском с диким немецким акцентом, словно в раже всё забыл:

– Сколько раз говорить! Один завал для интерес публикум – das ist gut! Хорошо! Zwei – есть катастрофф! Ты сорвать номер, сорвать триумфф! Сегодня Iss nicht! Schlaf nicht! Ни спать, ни есть! Репетировать! Scheisse! Arschloch! Говнюк! – И хлыст снова оглушительно щёлкнул, а вслед за ним новый вопль, который потом всю ночь слышался в беспокойном сне Эйжена…

Глава двадцать седьмая

Долгое время самым сложным для Эйжена было просыпаться в шесть утра. После нагрузок всё немилосердно болело, просило пощады. Ладони из-за бесконечных и пока безрезультатных подтягиваний на перекладине пылали мозолями, в груди что-то покалывало. По утрам состояние – словно вчера весь день били. Били. Но не весь день, а всего пару раз. Да и то не сильно, скорее для вразумления, чтобы слова наставников доходили с первого раза. Вот Фредди, тому да, доставалось по полной. И подзатыльниками, и хлыстом, и поясным ремнём, и бранным словом. Тугодум был Фредди, хоть и шустрый, как серая мышь. Проныра, коих ещё поискать. Свою вину на чужие плечи перекинет, не моргнёт. Поймают за руку: «А чё? Я ничё…» В цирке об этом знали, сторонились – сын Саламонского.

Постоянный, без всяких ограничений, доступ к телу этой «августейшей особы», особенно к его худым филейным частям, был у Ивана Карловича – самого опытного и надёжного берейтора Саламонского. Тот на репетициях не щадил задницы своего подопечного, экономя слова. Фредди как-то пожаловался, Саламонский только улыбнулся: «Природа в тебе перепутала низ с верхом. Мозги у тебя не там, где у всех нормальных людей. Значит, терпи!..»

Маше-Мухе доставалось редко, да и то в основном когда она со своим независимым, свободолюбивым характером отчаянно вступала в споры с отцом, защищая от рукоприкладства Эйжена или того же Фредди. Особенно бесился Саламонский, когда Мария при всех начинала защищать кого-нибудь из труппы, у кого прав было на копейку. Ему, всесильному директору, знаменитому Мастеру, возражать, дерзить, говорить колкости! Ну уж нет! Получите, мадемуазель!..

Сегодня глаза Эйжена ну никак не хотели открываться, а нагретая за ночь подушка непреодолимо тянула голову назад в негу и ласковый сон. И только строгий громоподобный голос Саламонского с его ежеутренним беспрекословным «Aufstehen! Schnell!» мгновенно срывал завесу дрёмы и переносил Эйжена с Фредди в монотонные будни наступившего дня. Приходилось вскакивать с кровати, словно тебе плеснули скипидара под известное, постоянно просящее пощады место. В противном случае плеснут по-настоящему, даже сомневаться не стоит…

Резкий подъём начинался с лёгкой зарядки тут же, у кроватей. Взмахи руками из стороны в стороны, приседания, отжимания. И всё это под громкие ритмичные хлопки Саламонского и его счёт: «Рраз-два! Рраз-два! Eins-zwei-drei! Eins-zwei-drei! Ритмичней! Резче!..»

Потом их загоняли в туалетную комнату. И под строгие окрики того же наставника нужно было по пояс умыть себя противной, невероятно холодной водой и затем «гусиную кожу» растереть до красноты жёстким полотенцем. Если Фредди пытался хоть как-то увильнуть от процедуры умывания, Саламонский засовывал того под кран целиком. Поросячий визг закаляемого оглашал стены дома. Эйжен покорно переносил эту ежедневную пытку, к которой вскоре привык и даже стал получать некоторое удовольствие. Он всё делал неторопливо, степенно, что Саламонского тоже не радовало. Ему хотелось видеть огонь! Жизнь! «Вы же – цирковые! А не дохлые крысы! Schneller!..»

Далее бегом возвращались в спальню застилать кровати по придуманному Саламонским стандарту – длинным конвертиком. И никаких отступлений от его требований, никакой отсебятины, никаких неровностей и складочек. Подзатыльники и прочие физические вразумления и тут были не редкостью.

Эйжен с Фредди жили в одной комнате. Маша имела отдельную. «Принцесса! – ехидничал Фредди. – Всё для неё, всё для неё!» Хотя жизнь Марии ничем не отличалась от будней «принцев»…

Потом перед репетициями был лёгкий завтрак.

Свежая, как утренняя роса, и всегда улыбающаяся Маша с едва заметными следами былого сна неторопливо являлась к семейному столу с неизменным «Guten Morgen!», на что Саламонский, хмуря брови, каждый раз требовал: «Муха! По-русски, будь любезна!» На что Маша-Муха, с незатухающей улыбкой, словно дразня отца, каждый раз отвечала: «Бонжур, папа! Бонжур, мама! – и далее уже по-русски: Здравствуйте, братики!»

Саламонский в сотый раз сообщал, что Эйжен Маррдер, он же с недавних пор Эйжен с ударением на «Э», пока ей не брат! На что Эйжен опускал голову, словно стесняясь своего сиротства. Эти разговоры были чуть ли не ежедневным ритуалом перед завтраком.

Сегодня Саламонский был в хорошем, игривом расположении духа. После того как Эйжен в очередной раз расстроился из-за отсутствия родства с Саламонскими, отец семейства, пряча улыбку в усы, добавил:

– Может, он тебе не братом, а мужем когда-нибудь станет… а, Муха? – И подмигнул дочурке, которой уже шёл седьмой годок.

Та кокетливо повела плечиком, ласково посмотрела на Эйжена и вполне серьёзно, с улыбкой Моны Лизы, подвела черту под этой темой:

– Я подумаю…

Под сводами обеденной залы Саламонских ещё долго летали осколки смеха, которые с серебристым звоном бились о стены, потолок, широкие окна, отскакивали, возвращались на круги своя с повторяющимися на разные голоса «Я подумаю…».

Лина Шварц, с некой грустью, чуть слышно произнесла понятное только ей одной:

– Сиротское слово… Богу в уши…

Через какое-то время за очередным завтраком Саламонский подвёл первые итоги пребывания Эйжена в его семье:

– Хилый, медленный. Что это за руки – спагетти! Нужны мышцы! Твои мозги цирку ни к чему. Тут – рефлексы, сила, реакция! Тогда выживешь, чего-то достигнешь.

Тихо вмешалась Лина:

– Хотела бы я на тебя посмотреть, Альберт, на безмозглого. Стал бы ты тем, кем стал? Замуж за тебя я точно бы не вышла!

Саламонский спрятал в усы самодовольную улыбку.

– Сама взгляни! Жокей из него явно никакой, о сальтоморталисте даже думать не приходится. Мой номер с мостами до сей поры никто повторить не может. Вся надежда на этого шалопая. – Саламонский без всякого энтузиазма кивнул на Фредди, который беспардонно ковырялся в носу. – Если палец не сломает. Фредди! – рявкнул Саламонский. – Eine Schande! Позор! За столом!

Фредди замер с пальцем в носу, потом резко его оттуда выдернул.

– Да, папа! Согласен, папа!

– С чем?

– Со всем! – Фредди, сидя, вытянулся, как солдат перед фельдфебелем.

Саламонский махнул рукой:

– Этот не пропадёт, из любой ситуации выкрутится. Но настоящим сальтоморталистом ему не быть: куража – ноль, целеустремлённости – столько же. Одни амбиции, да и те дутые. Пустышка!..

Лина снова вмешалась:

– Альберт! Вспомни, с чего начинал ты. Когда смог превзойти Якоба?

Услышав имя брата, Саламонский вспыхнул, сверкнул глазами, усы его вздыбились, как у кота перед схваткой. Невероятным усилием воли сдержался, чтобы при детях не вспылить, всем своим видом дал понять Лине, чтобы в эту тему она лучше не совалась – быть беде!

Лина прикусила язык и опустила глаза.

Саламонский перевёл дух и продолжил семейный совет в единственном лице:

– Тебе, Евгений, свою дочь не доверю, пока не буду уверен, что ты её не уронишь. Будут мышцы – будет и разговор о вашем па-де-де. Па-де-труа тоже пока не вижу. Партнёрства нет! О каком вольтиже на лошадях втроём может идти речь? Один – сильный, но слишком шустрый и глупый, другой – чуть умнее, но вечно в облаках витает, хилый и заторможенный. Одна Муха более-менее готова к работе. Что за дети! Мы такими не были, хоть убей вас!..

Лина подала голос:

– Эйжен, уверена, создан для «Свободы» и «Школы». Кстати, о школе. Альберт! Детям нужны учителя, моих знаний уже не хватает…

Глава двадцать восьмая

– Знакомьтесь, дети! Это пани Катажина.

Она полька, но говорит на многих языках. Относитесь к ней уважительно и с любовью. Пани Катажина – в прошлом известная балерина. Непослушные будут наказаны! – Шварц выразительно посмотрела на Фредди. Тому так и хотелось заорать: «Да почему всё время я?» Вместо этого он показал язык вслед удаляющейся матери. Пани Катажина тут же отреагировала:

– Ай-ай-ай! То не ест добре! Недобже, Фредди! Выдает щёу бычь бардзо негжечным хвопцем. Естэщ непосвушный малчик! Будем работать. Много!..

В некоторых случаях привычное для слуха «л» пани Катажина произносила, заменяя буквой «в». Выходило забавно, как-то мило и даже «меВодично»…

– Ну что, мивые кошки-собаки! Пожавуй, начнём!

И они начали…

Уже через десять минут «мивым кошкам-собакам» хотелось выть, шипеть и царапать пол.

Улыбки начинающих танцоров померкли. То, что виделось игрой, оказалось адским трудом. Мышцы рук-ног не слушались, плавные округлые балетные движения так и норовили сорваться в акробатическую резкость. То и дело слышалось: «Вокти до гуры! Выжей вокти! Выше! Плецы выпростованэ! Э-э… спина выпрямлена! Рамёна! Э-э… плечи! Не пбднощь рамёна! Не задирайте плечи! Опущть рамёна! Зруб то ёшчэ раз! Ёшчэ! Бардей элеганцке, бардей зграбнэ двбне! Изящней… э-э… кисти! Розчёнгний стопы! Э-э, тяните подъёмы! Коляна! Э-э… колени!

И-рраз, и-два! И-рраз, и-два! И ёшчэ! И-рраз, и-два! И-рраз, и-два!..

И усьмехачь щёу! Улыбаться, кошки-собаки!

Начинающие артисты натужно растягивали губы в улыбку, которая никак не удавалась, скорее это напоминало предсмертный оскал. До судорог, до треска в сухожилиях тянули подъёмы, по которым пани Катажина постоянно лупила длинной бамбуковой тростью.

– Тяните! Тяните, кошки-собаки! Увыбайтесь!

Марылько! Бардзо добже! Эйжен! Добже зробёнэ! Фредди! Ай-ай-ай!.. Бардзо жле! Очень пвохо! Не ма цо лежечь пляцкем! Працовачь, працовачь! Работать, работать, не лениться! Пруббвачь завше и вшенде! Стараться всегда и везде!..

Через несколько дней, когда они валялись на полу танцкласса, охая, как старики, и снова умирая от боли в мышцах – крепатуры, о которой уже было забыли, пройдя ад акробатики и растяжек на шпагаты, подвели итоги этого истязания балетом:

– За что на каторгу? Что я такого сделал? – Фредди едва шевелил языком.

– Пани Катажина – изверг! – подал голос Эйжен.

– Она – пани КатаРжина… – еле слышно отозвалась уставшая Муха.

Все на последнем издыхании вяло хохотнули.

С этого дня дети стали звать своего балетного наставника пани Катаржина.

Взрослые артисты, работавшие в труппе, которые по приказу Саламонского и Лины Шварц так же были обязаны посещать её уроки, вскоре тоже стали звать балетмейстера не иначе как «пани Катаржина».

Она какое-то время сопротивлялась, обидчиво поджимала губы:

– Я – Катажина! Чы розумете? Понимаете? Ка-та-жи-на! Кася! По-вашему – Катерина. Катя!

– Ну раз Катя-Катерина, значит, Кася-Катаржина – чего тут непонятного…