Читать книгу "Саламонский"

Глава двадцатая третья

Саламонский выбрал время и в пересменку программы съездил во Францию. Там посмотрел представление в роскошном «Цирке Наполеона», который по инерции продолжали так звать, хотя в 1873 году его официально переименовали в «Cirque D’hiver» – «Зимний цирк». Построил его в 1852 году Луи Дежан, директор летнего цирка на Елисейских полях. Он пригласил известного французского скульптора Жан Жака Прадье, который создал неподражаемые барельефы для фасада циркового здания и древнегреческую колоннаду Коринфского ордера по периметру. Выглядело это необычайно презентабельно и богато. Увидев эти колонны, Саламонский утвердился в своём решении, что, когда будет строить цирк в Москве, непременно сделает подобное, но… внутри, в зрительном зале. Эти колонны будут как бы держать купол. Вот тогда-то он и утрёт всем носы!

До середины XIX века здания цирков обычно строили по образцу театров. «Цирк Наполеон» совершил революцию в цирковой архитектуре: он представлял собой двадцатигранник диаметром сорок два метра, металлический купол которого был без единой опоры.

Цирк открылся в присутствии самого императора Наполеона III. Тогда он и стал носить его имя. Здесь 12 ноября 1859 года случилось великое событие в жизни мирового цирка – состоялось первое в истории выступление артиста на воздушной трапеции. Звали смельчака, который совершал опасные прыжки и головокружительные полёты, Жюль Леотар. Он перелетал с одной трапеции на другую без всякой страховки, расстелив внизу обычные матрацы.

Его номер стал настоящей сенсацией и сделал Леотара первооткрывателем нового жанра – воздушной гимнастики. Именно отсюда начался его блистательный путь по лучшим циркам мира, который трагически закончится в далёком холодном Санкт-Петербурге…

Саламонский посмотрел программу, отобрал для гастролей в Германии дюжину интересных крепких номеров и сегодня утром назначил артистам встречу для подписания контрактов и обсуждения условий пребывания в его цирке на Фридрихштадт.

До означенного времени ещё было более часа. Сейчас Саламонский стоял, наслаждался парижским солнцем, ветерком французской вольницы, строил планы на вечер, который собирался провести в фешенебельном ресторане «Ёе Ргосоре». А ближе к полуночи, броситься в манящие объятия бульвара Клиши, как в омут, полететь, как махаон, на красный свет фонарей близ площади Пигаль. Кого-нибудь там подцепить и провести незабываемую ночь, многие из которых он давно забыл…

Саламонский любил бывать в «Ье Ргосоре» – одном из старейших заведений Парижа на Rue des Fosses, что недалеко от бульвара Сен-Жермен. Открылось оно ещё в 1686 году. Хозяина, родившегося в солнечном Палермо, звали Франческо Прокопио Деи Кольтелли, которого без затей все называли Прокопом.

Самолюбие Саламонского тихо тешило то, что за этими столами когда-то сиживали Вольтер и Дидро. Здесь же была штаб-квартира Марата и Робеспьера. А в XVIII веке это место облюбовали философы Руссо и д’Аламбер. За бутылкой доброго вина, уютно расположившись, Бенджамен Франклин обдумывал тут Конституцию США. Да что там, здесь, в витрине, на всеобщее обозрение выставлена треуголка самого Наполеона, которой он расплатился, когда был ещё беден. И хоть Саламонский был невероятно далёк ото всех этих людей и их устремлений, тем не менее его приводила в восторг одна только мысль, что он в какой-то степени равный им. Его имя здесь тоже не пустышка…

…Женщина о чём-то жарко просила директора «Зимнего цирка» Адольфа Франкони. Тот делал вид, что внимает, но явно хотел побыстрее избавиться от назойливой просительницы. Саламонскому хватило одного взгляда, чтобы по одежде и измождённому лицу женщины определить её бедственное положение. Так выглядит нужда. У неё везде, во всём мире, одно и то же лицо. Рядом с женщиной с отрешённым видом стоял понурый худой подросток лет десяти-одиннадцати. Длинные, слега вьющиеся смоляные волосы, из-за которых Саламонский сначала принял его за девочку, ниспадали на плечи.

Сегодня директор немецкого цирка на Фридрихштрассе пребывал в благодушном настроении. Всё складывалось, как он хотел, и даже лучше. На этой волне он открыл портмоне, достал купюру неплохого достоинства и направился к говорящим. Адольф заметил манёвр коллеги, благодарно улыбнулся. Когда Саламонский подошёл, Франкони тут же исчез, как мгновенно исчезла и купюра в складках видавшего виды платья просительницы. Та на ужасном французском стала быстро и сбивчиво что-то говорить. По акценту и коверканию слов Саламонский понял, что она никак не дочь Сены или Роны. Он сделал движение рукой, попытался продолжить беседу на немецком, хоть и мог сносно говорить на языке, который ему предлагали. Но не в таком же исполнении! Женщина замотала головой. Мальчик чуть ожил и ответил на баварском наречии, выученном где-то в эмигрантских подворотнях Парижа: «Мы русские».

Пришла очередь Саламонскому напрягать извилины и вспоминать весь запас русского. На Россию, её просторы и потенциал Саламонский имел серьёзные виды. Он давно понял: там золотая жила. В Европе стало не протолкнуться от цирковых монстров. За время гастролей в России с цирком Гинне он поднаторел в русском языке, к чему стал активно приучать и своих детей.

Саламонский переключился на русский, который ещё был далёк от совершенства. По инерции ввернул пару слов на идиш и попал в точку. Этим языком женщина владела свободно. Так они и стали беседовать, мешая русский, французский, немецкий и язык предков. Мальчик нет-нет переводил слова женщины на французский. Оказывается, он владел им свободно, как и русским с идишем.

На вопрос, откуда он так хорошо знает языки, тот скромно ответил:

– Мне сказали, что я родился в Одессе, но помню себя только здесь. В семье разговаривали на русском и на идиш. На улице – в основном на французском. Папа часто говорил, что «сколько ты знаешь языков, столько раз ты и человек».

Саламонский с интересом посмотрел на смышлёного мальчишку.

Вскоре узнал, что мальчик – сирота. Зовут его Евгений или на французский манер Эйжён. Женщина – его двоюродная тётка. Перебиваются тем, что она работает на дому прачкой и портнихой. Заработок от случая к случаю. Эйжен-Евгений устроился разносчиком газет, но продаётся у него плохо. Для этого требуется темперамент, настырность, хватка и напористость, которых у него нет. Сверстники Эйжена из-за его застенчивости и природной неторопливости в два счёта обставляют на ровном месте, гнобят, строят рожи и показывают фиги. В доме часто нет еды. Концы с концами не сходятся, как у старых, давно затупившихся ножниц. Тётя впала в отчаяние и давно бы наложила на себя руки, если бы не племянник.

История их была довольно типична для эмигрантов. В чужие края их погнала беда. Если почитать русские газеты тех лет, то можно узнать следующее:

«Поражение России в войне 1853–1856 годов предопределило крушение крепостнической системы и неизбежность реформы. В Новороссийском крае все шире распространялись оппозиционные настроения. Демократическое движение приобрело такой размах, что генерал-губернатор изрек печально-знаменитую угрозу: „Одесса шумит, я сделаю из нее Саратов”. В это время огромную роль в борьбе русской передовой общественности сыграла бесцензурная газета „Колокол”, издававшаяся А. И. Герценом и Н. П. Огаревым в Лондоне. Герценовские издания нелегально пересылались через границу. Одним из центров транспортировки была Одесса. В газете публиковалось большое количество материалов из этого города, которые беспощадно обличали местные власти, злоупотребления помещиков и чиновников. Эти сведения доставляли Герцену его одесские корреспонденты». Такими корреспондентами и были молодые родители Евгения. В 1859 году произошли еврейские погромы. Пострадали сотни еврейских шинков, лавок и домов. В 1862 году произошёл погром и в Аккермане. Погром в Одессе, как известно, больше, чем погром. Пришлось, побросав всё, бежать морем на чужбину. Сначала Константинополь, потом Марсель, Бордо и наконец Париж.

Перебивались как могли. Жизнь то загоняла в угол, то выводила на тропинку, которая давала надежду на сносную жизнь, то снова приводила к обрыву, с которого так и хотелось вниз головой. Родители Евгения, которого на чужбине вынужденно стали звать Эйженом, вскоре один за другим поумирали. Первой – мать, которую Эйжен помнил смутно, потом ушёл вконец отчаявшийся отец. Бездетная тётка беспросветно бедствовала. Услышала у кого-то, что детей отдают учениками в цирк. Вот пришла. Помогите!..

Саламонский призадумался. Ученики ему не нужны, у него уже есть двое приёмных детей. Кто-то – то ли ангел, то ли бес – нашёптывал: «Где двое, там и третий».

Он ещё раз внимательно осмотрел парня. Отправил тётю к Адольфу Франкони разузнать, какие нужны документы, чтобы вывезти мальчика из Франции. Как оформить ученичество. Он мог это сделать и сам, но ему хотелось остаться один на один с Эйженом. Что-то неведомое ранее возникло в душе Саламонского. Что-то необыкновенное он увидел в этом молчуне. Спросил:

– Цирк любишь?

Эйжен, не поднимая глаз, пожал плечами.

– Не знаю. Не видел.

Ответил просто, без прикрас. Саламонского это тоже тронуло. Он устал в своей жизни от поз, жеманства, деланного артистизма, наигранной таинственности. Сейчас перед ним стоял Человек. Личность. Которую захотелось познать. Тут же, не откладывая ни на секунду.

Саламонский сел на корточки. Осмотрел ноги. «Ага, прямые, без изъяна». Вытянул руки Эйжена, осмотрел суставы. «И тут порядок – переключения-недоключения нет. Теперь плечи. Норма, не затянуты. Можно в акробаты, жокеи и в ещё какие-нибудь жанры. Вот только его медлительность…» Взглянул в лицо, которое было непроницаемым. «Глаза! Бездна! Непознаваемая чёрная бездна! Из таких людей или ничего не выходит, или они становятся гениями!.. Я познаю тебя, тайна! Или я не Саламонский!»

Почти не осознавая, что творит, он взял худую руку мальчишки и своими мощными пальцами ущипнул, резко крутанув кожу. На руке мгновенно остался изрядный кровоподтёк. Эйжен вскинул голову, поджал плечи и, закусив губы, замер, не издав ни звука. В его удивлённых, широко распахнутых глазах читалось: «За что?!»

Саламонский в нахлынувших чувствах прижал мальчишку к себе, аж задохнулся. Жалость ударила стрелой в его сердце. «Вот это выдержка! Вот это самообладание!» Он был поражён, как отреагировал Эйжен на эту жестокую проверку. «Я сделаю этого необыкновенного парня счастливым, чего бы мне это ни стоило!..»

Тело Эйжена подрагивало в мощных объятиях Саламонского. Голос его дрогнул:

– Прости! Так надо было. Если согласишься поехать со мной, превращу твою жизнь в рай! Обещаю! Прошлое забудется. Едем?..

Глава двадцать четвёртая

Шустрый белобрысый Фредди втолкнул в комнату сестры смущающегося мальчишку. Тот смотрел в пол и не знал, куда деть руки. Фредди по-приятельски хлопнул его по плечу.

– Муха! Он теперь будет жить с нами! – объявил он сестре сногсшибательную новость. – Ему, как и мне, одиннадцать лет! Он русский француз! По-немецки почти никак. Давай с ним на русском.

Сестра жеманно повела плечиком и специально для гостя спросила брата на французском:

– Приехал наш папа?

– Да, вернулся. Сейчас новую программу из Франции по квартирам размещает, потом придёт. Вот, привёз, – ткнул он в плечо своего протеже, как если бы речь шла о каком-нибудь неодушевлённом предмете или новой лошади. Фредди на правах хозяина был показательно деловит, всезнающ и радушен.

Шестилетняя Мария Саламонская с восторгом смотрела на неожиданного пришельца. Перешла на русский, который ей, малышке, давался удивительно легко.

– Теперь он наш братик?

– Наверное. Отец сказал, что будет так.

Девочка смело подошла к парню, который был выше её почти вполовину. Поздоровалась, сделав лёгкий книксен, протянула руку:

– Здравствуйте, братик!

– Дамы первыми руку не подают! Так отец говорит. – Фредди скривил лицо от сестриной взрослой церемонности.

– Именно дамы первыми и подают! Ты невнимательно слушал папа! К тому же я пока ещё не дама, я девочка.

«Братик» для знакомства в ответ тоже протянул руку. Мария обратила внимание на синяк, который разросся на его запястье, как гигантский паук.

– Было больно?

– Почти нет.

– И мне почти нет. А Фредди пищал, как цыплёнок, и плакал.

– Ничего я не пищал! И не плакал. Это мне опилки в глаза попали! – Фредди насупился.

Стоявший перед малышкой подросток, с чёрными вьющимися волосами, приподнял глаза. Они были у него темнее ночи. Внутри девчонки то ли что-то пропело, то ли прозвенел радостный звоночек, как перед началом представления. Она с восхищением посмотрела на своего нового героя, широко улыбнулась и неожиданно громко выдохнула:

– Я – Мария. Маша!

– Эйжен, – едва слышно промолвил гость.

– Как?

– Эйжен. Маррдёр, – чуть громче представился он, назвав и фамилию.

«Пока ещё не дама» была удивлена:

– Имя, как у девочки!

– Ха! Точно! Девчачье! – поддакнул сестре Фредди. Ему сейчас хотелось хоть как-то на ком-нибудь отыграться.

Будущий «братик» засмущался от пристального взгляда смотревшей на него во все глаза шестилетки, которая своим умом явно превосходила Фредди. Перед ним стояло существо с белёсыми волосиками и пронзительно синими глазами. Её рот в улыбке растянулся до ушей.

– Ничего не девчачье! Нормальное имя! – робко возмутился Эйжен. – Муха тоже странное имя для девочки. Ты же не насекомое – человек!

– Козявка она ещё пока. Ничего, привыкай, Эйжен! Заживём душа в душу! У нас тут весело. Правда, с нашим отцом особо не забалуешь. С ним лучше не спорить. Но жить можно. Как-то так…

Эйжен Маррдер попал в удивительный мир звуков, запахов, разноязыких голосов, невиданных им ранее животных и странных людей. Всё было странным.

Общаться было несложно. В мировом цирковом сообществе исторически сложилось так, что редко кто говорил на одном языке. Условия постоянных передвижений, гастролей диктовали свои реалии. Цирковые могли быть плохо образованы, но знали с дюжину диалектов и языков для того, чтобы общаться с себе подобными, а главное, с работодателями. Это было непременным условием выживания. В основном разговаривали на французском, итальянском, испанском, немецком, реже на английском и русском. Временами слышалась польская речь.

В семье Саламонских предпочитали немецкий и русский, хотя глава семейства с глубокими польско-еврейскими корнями мог изъясняться и на языке предков.

Глава двадцать пятая

Грудь Фредди была горделиво выпячена, движения неторопливы, вальяжны, даже ленивы, словно он в свои десять лет смертельно устал от внимания и славы.

Он водил Эйжена по цирку, показывал и рассказывал где что. Говорил тоже с ленцой в голосе, растягивая слова и чуть кривя губы, будто презирал кого-то невидимого или собирался это сделать.

– Это у нас тигрятник. – Фредди сделал небрежный жест в сторону высоченных дверей, за которыми что-то порыкивало и откуда остро пахло диким зверьём.

– Сюда ни шагу! Запомни! Отец увидит – отдаст тиграм на сожрание, не пожалеет!

Эйжен невольно поджал плечи. Ему никак не хотелось быть сожранным ни тиграми, ни львами, никем другим, чего в цирке, как видно, было навалом.

– Тут слоновник. – Очередной короткий жест расслабленной рукой на очередную дверь. – Сейчас в программе у нас их нет, но есть медведи. Здесь стоят. Сюда тоже – ни боже мой! Отец тут же узнает, если даже одним глазом заглянешь. Так с одним глазом и останешься!..

Эйжена от такой перспективы аж замутило. Там – тигры, тут – медведи, тут – сожрут, там – останешься без глаза. Ничего себе! И как тут люди выживают?..

Тем часом Фредди продолжал водить новичка по закулисью. Встречающиеся работники цирка и люди в затасканных, видавших виды трико, – надо понимать, артисты, отрепетировавшие свои номера, – почтительно раскланивались с сыном Саламонского. Тот им отвечал небрежным кивком. Это не укрылось от зоркого глаза Эйжена. Он отметил немалый статус своего, скорее всего, будущего родственника. И это его не обрадовало. Ему как-то стало вдруг обидно за людей, которые были много старше Фредди, вынужденных лебезить и заискивать перед малолеткой. Эйжен старался компенсировать неприятное для себя открытие широкой улыбкой и внятным громким приветствием тех, кого Фредди обделял своим вниманием. Те с готовностью улыбались ему в ответ.

В этот час на манеже полным ходом шли репетиции групповых акробатов, жонглёров. За барьером манежа суетились униформисты. Тут же напрягал голосовые связки, осваивая новый трюк, дрессировщик собачек. Рядом клоун-ковёрный пытался научиться стоять на руках. В этом ему довольно громко и нетерпеливо помогал опытный коллега-эквилибрист.

– Прёднос! Группировка! Сошёл! – зло рычал он хриплым голосом. – Встал! Тянись! Тянись наверх, говорю! Локти! Носки тяни! Спину держи! Бездарь! Так с размалёванной рожей и проживёшь всю жизнь! – Увесистый толчок коленом в спину и ответное «Ох!»…

Вокруг слышались громкие возбуждённые голоса, непонятные команды на каком-то птичьем языке. Звучали вроде и знакомые слова – французские, итальянские, немецкие, но абсолютно не совпадающие с действием и непонятные по смыслу.

По периметру закулисья водили лошадей, чтобы те остыли после изнурительной репетиции. Озабоченные люди сновали туда-сюда. У каждого явно была своя цель и задача. Цирк был полон какой-то удивительной жизни – яркой, солнечной, загадочной, как недосягаемые горные вершины, на которые можно смотреть, но о покорении которых можно лишь мечтать.

Фредди с непроницаемым лицом повёл Эйжена в святая святых цирка – на конюшню. Знаменитую конюшню цирка Саламонского, где разместились более пяти десятков элитных лошадей для конников всех мастей и жанров.

Два ряда стойл и денников с фыркающими созданиями всех окрасов уходили вдаль. Лошади тянули к рукам красивые вихрастые морды. Ну как пройти и не погладить! Ноздри мягкие, что твой пух! Дышат в руку жарко.

– Эй! – Фредди громко и строго одёрнул Эйжена. – Без рук хочешь остаться? К незнакомым лошадям лучше не походи. У них зубы почище, чем у тигров – откусят по плечо, не успеешь глазом моргнуть!

«Да что же это такое! – думал вконец растерянный Эйжен. – Куда ни сунься, кругом что-то чем-то грозит!» Настроение упало окончательно. Солнечность цирка затянуло хмурыми тучами…

– Пойдём дальше. Там за углом продолжение нашей конюшни, покажу кое-что.

Они завернули за угол и увидели ещё бесконечные ряды стойл. Здесь топали, постукивали копытами и так же пофыркивали ещё несколько десятков лошадей. Рядом с ними служащие по уходу за животными, берейторы. Раздавались громкие команды «Прими!». Гремели опустевшие вёдра, вдоль стойл выстроились в цепочку тазы с овощами. Некоторых лошадей чистили, расчёсывали. Готовили к представлению. Гривы и хвосты лоснились чистотой и пышностью. На крупах некоторых животных виднелись шахматные квадратики.

– Это как? – Эйжен был в недоумении.

Фредди снисходительно скривил губу, усмехнулся:

– Сахарным сиропом и специальной расчёской. А ты думал, они такими родились? Скоро сам узнаешь. Тебе этих квадратиков каждый день придётся начёсывать не по одному часу.

– А что такое «Прими!»?

Фредди тяжело вздохнул, всем своим печальным видом давая понять, насколько дело Эйжена безнадёжно и сколько тому ещё всего придётся познать.

– «Прими» – это команда лошади подвинуться, когда кто-то входит к ней в стойло. Когда их чистят, нужно, чтобы одна сторона была более-менее свободной, иначе не размахнёшься.

Посреди прохода стоял зафиксированный кордами к столбам вороной конь. Некто в кожаном фартуке держал в руках поджатую ногу коня и расчищал копыто, состругивая специальным ножом лишние роговые наросты. На пол падали обрезки, напоминающие крупные деревянные стружки.

– Тебе это не доверят, можешь не таращиться. Это умеют делать только специальные мастера. Здрасьте, Иван Карлович! – Впервые в голосе Фредди Эйжен услышал нескрываемое почтение и даже некий униженный трепет.

Тот строго взглянул на них, сказал с каким-то странным акцентом:

– Проходите, некогда. Быстро! Коня не потревожьте!..

Фредди взял руку Эйжена, и они ртутью просочились мимо лошади, которая сопроводила их спокойным, насмешливым взглядом маслянистых карих глаз.

Через несколько шагов Фредди с нескрываемым облегчением выдохнул. Видимо, его статус на Иване Карловиче резко заканчивался. Они двинулись дальше.

– А чего он так странно говорит? Вроде русский. – Эйжен был в недоумении.

– Русский-то он русский, да немец. Поволжский. С давних времён они тут. Если честно, никакой он не Иван – Йоханн. Но это тайна! Тсс! – Фредди сделал лицо заговорщика и приложил палец к губам. Перешёл на шёпот:

– Он страшно не любит, когда с ним кто-то пытается заговорить по-немецки. А вот с отцом говорят всегда nur auf Deutsch – только на немецком. Я почти ничего не понимаю…

В дальнем конце конюшни спина Фредди распрямилась, в его движениях опять появилась надменность.

– А вот и моё хозяйство!

Перед взором Эйжена предстали маленькие рыжие в белых пятнах лошадки – пони. Они тоненько заржали, увидев Фредди.

– Мои! – Глаза Фредди засверкали. – У меня с ними три номера. С пяти лет работаю. Сегодня увидишь. Вечером буду работать наездника. Завтра «Почту», послезавтра отработаю «Свободу». Отец всех чередует, чтобы было ощущение новой программы. Самое сложное для меня – работать наездника. Знаешь, как трудно! – Фредди горделиво задрал подбородок. «Свободу» – тоже нелегко. Все мои ровесники работают с четырьмя, максимум с шестью пони. А у меня восьмёрка! Я – единственный в Европе! Так отец сказал!

Было полное ощущение, что Фредди сейчас или взлетит, как воздушный шар, или лопнет от распираемой его гордости.

Эйжену показалось, что Фредди говорит как-то странно и не преминул задать вопрос:

– Ты тоже плохо говоришь по-русски?

Фредди выпучил глаза:

– Ты чего? Да я свободно говорю на четырёх языках и ещё на пяти могу объясниться!

Увидев в сомнении изломанные брови Эйжена, поспешил исправиться:

– Ну… на трёх. – Ещё немного подумал. Почесал затылок: этот «залётный», приехавший из Европы, если что, может враз его проверить, – тоже, судя по всему, не лыком шит, – поэтому на всякий случай уточнил:

– Ладно, поймал, не на пяти, где-то на двух. Но на трёх основных и вправду говорю свободно, можешь проверить. Почти все цирковые так умеют. Отец тот вообще говорит на всех языках. Знаешь, у нас тут сколько народу отовсюду! А что?

– Да ты как-то по-русски странно фразы строишь. «Работаю почту, работаю свободу, работаю наездника». Я понимаю – можно работать наездником, работать на почте, быть на свободе. Как её можно работать?

Фредди хохотал долго и как-то уж очень обидно, показывая пальцем на неуча.

– У нас так в цирке говорят. И только так! «Почта» и «Свобода» – это номера с лошадьми. Их названия. Да, я работаю наездником, но все говорят работаю наездника. Это жанр так называется. Так принято. Дрессировщики говорят: «Работаю тигров, собачек, слонов». Да кого угодно. Потом так же будешь говорить.

Эйжен пожал плечами в непонимании: «Чего мудрить, язык ломать?»

– Ладно. Привыкай. Будешь моим ассистентом, пока не втянешься, – так отец приказал. Придётся начинать с нуля – ты же не из опилок. – Сказано это было подчёркнуто небрежным тоном, снова обидно и с гримасой неоспоримого превосходства сюзерена над вассалом.

– В смысле? – Эйжен в который раз не понял сути сказанного. Конечно же, он не из опилок. Не из глины. И даже не из снега с морковкой вместо носа. Он из плоти и крови, как все.

– Сразу видно – не цирковой! – Фредди безнадёжно махнул рукой. Его грудь сейчас напоминала зоб токующего глухаря. Губы скривились, слова снова полились через губу:

– «Из опилок» – это те, которые родились в цирке, от цирковых родителей. О нас, таких, говорят – «родились в опилках», понял? Ты – пришлый! Со стороны. Лишь те, кто родятся от тебя, вот те станут рождёнными в опилках. Если доживёшь до этого, конечно, не сбежишь. А пока – извини!.. – Фредди широко развёл руками, мол, кесарю кесарево…

– Слушай и учись, пока я жив. Меня держись – не пропадёшь. Как-то так…