Читать книгу "Саламонский"

Глава двадцать девятая

По кругу мелкой рысью шла восьмёрка Шетлендских пони. В отличие от Шотландских, которые напоминают маленьких тяжеловозов, эта линия породы, приобретённая Саламонским, обладала тонкой костью, изящной головой и высоко посаженным хвостом. Шея у всех прямая, крепкая, с выраженной холкой. Ноздри широкие, уши маленькие, широко поставленные. Глаза крупные, тёмные. У двух лошадок голубые. Одним словом – красавцы! Саламонский залюбовался своими животными.

– Удивительное дело! Чем меньше рост, тем умнее. Правда, касается это не всех… – Саламонский строго и выразительно посмотрел на Фредди, который стоял рядом в центре манежа и ковырял опилки носком мягкого репетиционного сапога, похожего на татарские ичиги.

– Значит, так! Слушать меня внимательно! – Саламонский в этот раз повернул голову к Эйжену. – Через несколько репетиций выйдешь на манеж вместо Фредди. Наездник он пока хоть и так себе, но собственных похорон не испортит. «Почту» тоже может отработать прилично, когда мозги вместе с ним на манеже, а не по отдельности кто где. А вот «Свобода» – не его! Как говорят русские, «это ясно, как божий день». Тут деликатность нужна, вдумчивость, а не суета, от которой животные дуреют вместе с горе-дрессировщиком. – Саламонский зло зыркнул на Фредди. Тот на всякий случай отодвинулся. – Так что, Фредди, готовься распрощаться со «Свободой». Не позорь фамилию!

Слушая этот монолог, посторонний человек мог подумать, что Фредди собираются упрятать в тюрьму. В данном же случае, теряя «Свободу», Фредди приобретал её в ином смысле, чему в душе был несказанно рад. Но весь его вид сейчас демонстративно вопил: это подлый удар ниже пояса! Так нечестно!.. Удар, действительно, был – по его самолюбию! Тем более кому передают его «Свободу» – пришлому, неумехе! Сколько ему, Фредди Хансону-Саламонскому, пришлось вытерпеть! Сколько шрамов осталось от шамбарьера на его теле, пока он освоил этот жанр! В душе же ликовал: «Теперь подобных шрамов будет не счесть у этого „французика“! – Фредди мысленно потирал ладошки. «Бери, бери, на свою… куда там тебе будет прилетать!..»

Фредди, для приличия, попытался отстоять своё «добро» и уже было открыл рот, чтобы выразить протест, но Саламонский так взглянул на него, что челюсть Фредди молниеносно закрылась, аж было слышно, как щёлкнули зубы.

Эйжен наконец обрёл дар речи, развёл руки в стороны:

– Я… Я не смогу! Я же не умею!

– Сможешь! Для чего тут я, для массовки? Пони сами могут отработать. Им, главное, не мешать. Давно всё отрепетировано. Они у меня не первый год. Каждая из них умнее Фредди в десятки раз. Их не собьёшь, как этот бездарь не пытается каждое представление. Вытворяет, что ему в голову взбредёт! По ночам гоняй потом из-за него животных, которые уже очумели от непонятных им репетиций.

– Я… я никогда не был на манеже. Я же не артист! Я… боюсь!.. – Эйжен выглядел растерянным.

– Учат плавать на большой воде…

Саламонский невольно вспомнил дела давно минувших дней, когда отец сбросил его, шестилетнего, в холодные воды Вислы близ Кракова и отплыл на лодке. Как он тогда цеплялся за жизнь! Как махал руками, когда голова уходила под воду и в ушах стоял глухой гул. Выныривал. Отплёвывался. И снова тонул. Опять выныривал. Пытался кричать, но рот был полон воды. Изо всех сил грёб к лодке, где, склонившись, сидел улыбающийся отец с напряжёнными глазами. И ждал!.. Лишь теперь Саламонский понимал, чего тот ждал от него. Действий! Борьбы за жизнь. За существование. Которая с тех пор не покидала его ни на мгновение…

– Все когда-то с чего-то начинали. И тебе пора. Ты уже больше полугода с нами. Хуже этого не отработаешь. – Саламонский кивнул на Фредди, раскрасневшегося от куснувшей его обиды. – Потому что хуже некуда!.. Своих рабочих лошадей, естественно, не дам, собьёшь, потом возвращай утерянное. В цирке проще отрепетировать новое, чем исправлять ошибки. Есть такая штука – мышечная память. Она где-то там, куда шамбарьером не дотянешься. Но им можно ту самую память вернуть, да, Фредди?

Тот невольно коснулся ягодиц.

– Запомни, Эйжен! Самое главное препятствие на пути к цели – это твои сомнения. Сомнения в своих возможностях. Они – якорь, который тянет тебя на дно. Пока их не преодолеешь, вперёд не двинешься…

Фредди показательно хмуро потащился с манежа за кулисы, где, как только закрыл за собой занавес, радостно хлопнул ладонью о ладонь и сделал отличное боковое арабское сальто.

– Йи-ха-а!..

Он понял, что сегодня вытащил счастливый билет. Теперь в его жизни наконец-то появится свободное время, которого вечно не хватало. Двадцать четыре часа – только цирк, только круг манежа! Сдохнуть можно от однообразия и тоски! А теперь и ответственности поубавилось, и лишние заботы с плеч долой! Фредди ещё раз радостно хлопнул ладонью о ладонь:

– Вот так, друг Эйжен! Как-то так!..

Глава тридцатая

Саламонский держал изящный хлыст и объяснял Эйжену азы дрессировки лошадей.

– Начнём сначала. Вот это, как тебе уже доподлинно известно, основной инструмент конника. – Саламонский покачал хлыстом из стороны в сторону. Тот заиграл своей гибкостью. – Название ему – шамбарьер. Так зову его я и весь мой род Саламонских.

Эйжен поинтересовался:

– А почему мадам Лина называет его «шамберьер»?

– Её предок, этот старый чёрт с оленьими рогами, Блюменфельд, тот вообще всю жизнь говорил «шамбриер». Это, вообще-то, правильно изначально. Слово французское. Но мало кто так его называет. Цирк – штука интернациональная. Тут люди говорят на многих языках, но терминология практически одна и та же. Чуть искажённая. Кому как легче, тот так и произносит. Французы говорят так, немцы чуть иначе, итальянцы по-своему, но всем всё ясно, на каком языке кто бы как ни говорил.

– А почему «старый чёрт с оленьими рогами»? – Эйжен воспринял слова Саламонского прямолинейно, представив себе этот образ, сравнив его с красивым лицом нежной с ним Лины Шварц.

– А чёрт его с оленем знает! Так его все называли. Может, потому, что детей нарожал целый табун. Или помогли…

Саламонский стоял в центре манежа и поигрывал гибким хлыстом на длинной рукоятке, обмотанной плетёной кожей.

– Шамбарьер сродни музыкальному инструменту, которым хороший берейтор должен владеть, как Паганини скрипкой. Кончиком хлыста можно достать из центра до любой лошади с точностью до миллиметра, когда это необходимо. Называется – «тушировка». Стань около барьера там, где идут лошади по кругу. Да-да, на первой пйсте. Теперь будь внимателен – дважды показывать и говорить не стану. Ничего не бойся.

Эйжен отошёл, послушно встал у барьера шагах в пяти-шести, зная, что Саламонский возражений не принимает, взрывается как бочка с порохом, если что не так. Замер, с напряжённой улыбкой стал смотреть на своего наставника.

Саламонский озорно сверкнул глазами, поправил большим пальцем над верхней губой красивый ус. Играючи взмахнул шамбарьером. Гибкий шнур из тонкой полоски хорошо выделанной кожи чуть присвистнул и змеёй метнулся в сторону Эйжена. Наконечник из сплетённых нитей ощутимо качнул воздух около его ушной раковины и словно что-то шепнул. Эйжен даже не отклонился, не успев ничего понять.

– Обрати внимание, шамбарьер тебе спел свою песню ласково. Так объясняют лошади, когда её не нужно тушировать, а только намекнуть, подправить темп в движении. Но можно «спеть» и так. Очередной лёгкий замах – и около уха Эйжена, послушно стоящего у барьера, словно кто щёлкнул пальцами. На этот раз он слегка отпрянул в сторону.

– Особо непонятливых шамбарьер может ужалить, как оса.

Взмах, сухой щелчок – и парень громко ойкнул от неожиданной боли в бедре.

– Это я так, для ознакомления. Поверь, едва прикоснулся.

Саламонский выждал, когда Эйжен придёт в себя, с гримасой боли перестанет потирать «ужаленное» место. Продолжил:

– Шамбарьером можно кожу вспороть до мяса, рассечь до костей. Вон там на барьере яблоки для подкормки. Брось одно вверх.

Эйжен послушно подбросил краснобокий плод. Не успел толком понять, что произошло, в ушах его зазвенело, как если бы рядом выстрелили из револьвера. Он почувствовал, как его обдало яблочным соком. К ногам упали разрубленные хлыстом половинки спелого плода.

– Ну как-то так… – Саламонский поигрывал шамбарьером, пуская змейки, явно довольный произведённым успехом. Виртуозом владения сим цирковым инструментом он был знатным, можно сказать, редким. Это мастерство ещё в детстве вбил в него отец. Пришло время передавать эстафету.

– Шамбарьер – инструмент с большими возможностями. Старайся не пользоваться его мощью. Демонстрируй, объясняй, но без нужды никогда не применяй. Особенно в ярости, когда не получается. Увижу – пеняй на себя!.. Запомни мои слова на всю жизнь, если хочешь работать с животными. На репетициях прежде всего не жалей себя.

Они вошли на конюшню, чтобы вывести лошадей на манеж. Эйжену предстоял второй урок. Вдруг Саламонский увидел, как вдоль стойл по деревянному жёлобу неторопливо шествует большущая крыса. Мгновенный взмах шамбарьером, подсечка и… Как рыба на удочке, на конце хлыста затрепетало серое существо, пойманное за шею. Раздался отчаянный писк.

Эйжен стоял выпучив глаза, парализованный зрелищем. Саламонский дёрнул кистью, заставил шнур шамбарьера исполнить зигзаг, поддёрнул его вверх – и крыса, освободившаяся от пут, попискивая понеслась по жёлобу в поисках убежища. Саламонский стоял поглаживая большим пальцем ус и улыбался во всю ширь красивого лица.

– Почему вы её не убили? Это же крыса! – Эйжен от омерзения дёрнул плечами, словно ему вдруг стало зябко. В своём парижском полуподвале он насмотрелся на них вдоволь.

– Всё живое должно жить! Особенно то, что живёт в цирке. Тут все равны – запомни!

Глава тридцать первая

…Ренц не находил себе места. Он привык к быстрым и сокрушительным победам, а тут столько времени без видимых результатов. Точнее, результаты были, но не в его пользу. Уж он-то чувствовал это, как никто другой, при кажущемся благополучии.

Вот уже шесть сезонов они кружатся с Саламонским в каком-то затянувшемся танце без финала. Публика давно остыла. Всем стало всё равно, кто кого победит. Приутихла пресса. Много других событий затмили мышиную возню двух цирковых титанов. Внимание сместилось к другим воюющим – к Шуману с Бушем. Те насмешили так насмешили. Хотя чего тут смешного – обычное дело…

Безграмотному Ренцу помощники прочитали недавнюю статью, которая его изрядно повеселила и одновременно напрягла: «И эти туда же!..»

Газета писала: «…Перечисленные господа директора умели прекрасно импонировать публике и внушать должное уважение к труппе. Но как это бывает у настоящих королей, между собой они нередко воевали, и вражда переходила из поколения в поколение. Такая война, например, очень долго продолжалась между Ренцем и Саламонским. Они были соперниками, и как в настоящей войне тут всё имело место: и шпионаж, и измены с выдачей цирковых планов, и перебежчики, и прямые стычки.

Подобная стычка недавно произошла между труппами враждующих ныне Шумана и Буша. Случилось это на маленькой узловой германской станции, где обе труппы со своими директорами неожиданно встретились.

Шуман и Буш сначала крепились и как бы не замечали друг друга. Но в конце концов не выдержали и подлетели друг к другу, как разъяренные петухи. В тот же миг ринулись в драку и артисты, ждавшие только сигнала. Многолетняя ненависть королей передалась и им. Они были почти неразгримированными, на многих еще красовались фантастические костюмы, не снятые впопыхах после выступления, и битва произошла между горами реквизита, узлами, сундуками, ржавшими лошадьми, отчаянно лаявшими дрессированными собаками и порывавшимися в битву из своих клеток яростно кричавшими попугаями. Клоун вцепился в жонглера, жокей сплелся с акробатом, женщины царапали всех, кто им попадался под руку и только геркулесы, знавшие свою пагубную силу, искали геркулесов же, не решаясь тронуть никого из посторонних.

Растерявшийся вначале начальник станции догадался, наконец, дать сигнал к отправлению, и все, не додравшись, бросились в вагоны, продолжая еще на ходу, а потом из окон вагонов воинственно грозить друг другу кулаками. К счастью, поезда двинулись в разные стороны…»

– Ну газетчики, ну борзописцы! Напридумывают же! – Ренц хмыкал и крутил головой. – Хотя с наших станется. Шуман с Бушем – эти могут… – И тут же вспомнил свои отношения с Саламонским. И он был готов растоптать того при встрече, да случая не представилось.

Злился стареющий Ренц, ярился, а в душе всё равно что-то ворочалось: «Мой ученик, мой! Сколько я в него вложил! Где бы он сейчас был, если бы не я! Да-а… Поторопился я тогда, поспешил. Может, сейчас зятем мне был. Хотя, что изменилось бы…»

Безликая публика все эти годы приходила, смотрела представления, аплодировала и равнодушно утекала из цирковых входов-выходов, как река Шпрее, что неспешно смешивается с другими холодными водами, впадая в Эльбу. Всё давно смешалось: успех-неуспех, будни-праздники. Какая-то утомительная малоподвижная суета.

– Устал… – Ренц тяжело выдохнул. – Пора перебираться в Вену…

В это самое время на другом конце Фридрихштрассе возмужавший Саламонский самодовольно улыбнулся и, подмигнув жене, озвучил своё решение:

– Здесь всё закончилось. Ренц на лопатках. Возвращаемся в Россию. Там будем строить свою империю. По-настоящему. Начнём с Одессы…

Глава тридцать вторая

Для многих цирковых светлое будущее начиналось здесь, под щедрым южным солнцем, где их мечты, омытые и обласканные изумрудными волнами черноморского побережья, становились реальностью. Благословенная Одесса…

Цирковой предприниматель Рудольфе Гверра подаёт прошение одесскому градоначальнику на постройку временного цирка:

«1852, августа 1-го дня. Я, нижеподписавшийся, Римский подданный Рудольфе Гверра, даю сию подписку, в присутствии Одесской городской Думы в том, что мне дозволено на площади, между театром и клубом, построить цирк для вольтижерных представлений моей труппы, сроком на три месяца, по 1 ноября сего года, за что я обязуюсь ежемесячно платить в городскую казну доход по двадцати пяти рублей серебром, и по истечении срока цирк должен быть снесен, и площадь очищена за мой счет.

Рудольфе Гверра»

И пошло, и поехало…

Следующий документ. Письмо одесского градоначальника в городскую думу от 21 октября 1852 года гласило, что в связи с окончанием представлений и выездом труппы Гверры помещение цирка целесообразно сдать «прибывшему в Одессу с дрессированным зверинцем иностранному подданному Генриху Бергу».

В расписке Берга говорится, что он уплатил за пользование цирковым строением по 24 февраля 1853 года.

Не успел выехать из Одессы «дрессированный зверинец» Генриха Берга, как «Одесский вестник» в № 26 от 5 марта 1853 года уже уведомлял своих читателей: «В Одессу прибыл один из знаменитейших ныне в Европе фокусников, бывший в прошедшем году в Петербурге, г-н Герман. С будущего воскресенья, 9 марта, он предполагает начать свои представления Индийских игр и „Китайской магии “».

Далее сообщения о строительстве цирков и балаганов в Одессе сыпались как из рога изобилия, одинаково пестрея пышными заголовками о титулованных гастролёрах.

Считается, что первый стационарный цирк в Одессе открылся в 1857 году, принадлежал он известным артистам и антрепренёрам Жан-Батисту и Луи Годфруа.

Жан-Батист Годфруа появился в России сразу же после Крымской войны 1853-56 годов. Известно, что во время войны в Евпатории высадился десант в 50 тысяч человек для осады Севастополя – целый палаточный город. После ухода англо-французских войск из Крыма предприимчивый и смекалистый Жан Годфруа скупил по дешёвке весь оставшийся брезент, множество лошадей, заодно запасся кормом для них на несколько лет вперёд и развернул цирковое дело на широкую ногу.

В Одессе построил из купленного брезента цирк-шапито на полторы тысячи зрителей и напечатал афиши, где именовал себя ни много ни мало «Шталмейстер Наполеона III».

Одесса стала чем-то вроде зимней квартиры Годфруа. Он часто наезжал сюда. Хранил имущество. Долгие годы чувствовал хозяином, пока не появился Вильгельм Сур…

Тёплой осенью 1870 года, 31 октября, «Ведомости» Одесского городского общественного управления под № 75–76 опубликовали прошение на имя г-на Городского головы от австрийского подданного Франца Штрамаера следующего содержания:

«Состоя в товариществе с известным здесь содержателем цирка г-ном Суром, мы решились, если нам городом дана будет возможность, построить в Одессе постоянный цирк. Единственное удобное место для цирка – та часть внутреннего бульвара „Александровский проспект“, которая находится на Полицейской улице, против дома господ Бернштейна и Леондари.

Если только Ваше превосходительство… найдете возможным отвести нам просимое место безвозмездно и свободным от платежей повинностей, то мы готовы сдать цирк в совершенной исправности в собственность городу.

Цирк предполагается построить каменный под железной крышею, с изящной внутри отделкою, по одной линии с домами левой стороны. Здание цирка должно иметь фасад со всех четырех сторон, с Полицейской улицы идя к западу, по фасаду к дому Ансельма.

В здании цирка устроить две лавки и несколько лавок с каждой стороны вдоль боковых улиц, против домов г. г. Леондари и Бернштейна. Пространство, оставшееся свободным перед главным фасадом цирка, а также вдоль цирка с двух сторон обсадить деревьями и все это содержать в наилучшем порядке. Подобное здание теперь же украсит пустопорожнюю местность и независимо того, через 10 лет, когда цирк сделается собственностью города, составит весьма значительную статью дохода – так как при увеличивающемся народонаселении необходим постоянный цирк, за которым содержатели трупп всегда будут платить повышенный наём. Представляя при сём план цирка, приемлю смелость все-почтительнейше просить Ваше Превосходительство приказать объявить мне резолюцию, какая последует в возможно скорейшем времени, дабы ввиду скорого приезда труппы г. Сура, – я мог бы в случае отказа в моем ходатайстве принять надлежащие меры».

«Хозяйственно-строительное отделение, по обсуждению настоящего вопроса совместно с техниками своими и по обозрению местности Александровского бульвара, пришло к тому заключению, что просимое сооружение каменного цирка на Александровском бульваре, против дома Ансельма, может быть разрешено и необходимое для сего пространство длинною в 20 сажень и шириною 14 сажень может быть с пользою для города отдано под постройку, с соблюдением нижеследующих условий.

Согласно представленным проектам:

1) Не дозволять иметь при цирке постоянных конюшень, а также устраивать лавок, о которых упоминается в прошении г. Штрамаера.

2) Работы сооружения цирка должны быть производимы под наблюдением члена отделения и городского техника.

3) Материалы для этой постройки должны быть употребляемы лучшего качества предварительно освидетельствованы городским техником и членом отделения, так как здание это по истечении 10 лет поступит в городскую собственность.

4) Для обеспечения города в исправной сдаче цирка предприниматель обязан вносить ежегодно залог в 3000 рублей. Деньги должны храниться в кредитном учреждении, и по истечении 10-летнего срока, если цирк будет сдан городу в исправности, деньги эти возвращаются предпринимателю; в противном же случае они могут быть употреблены на приведение в порядок сказанного здания. На основании вышеизложенных условий хозяйственно-строительное отделение находит возможным принять предложение г. Штрамаера и имеет честь представить настоящий доклад господину Одесскому Городскому голове, для предъявления его на рассмотрение и утверждение общей Думы.

Одесский Городской Голова, тайный советник

Николай Александрович Новосельский»

Всё случилось, как хотел того оборотистый Франц Штрамаер. На Александровском проспекте, возле старого базара, выросло здание цирка. Город постоянно испытывал недостаток во вместительных помещениях для театра, поэтому, как только закончились гастроли цирка Сура, здание тут же перестроили в «Народный театр».

Но город без цирка не остался. Прусский подданный Вильгельм Сур в очередной раз взял всё в свои руки, и спустя четыре года в Одессе появился большой деревянный цирк на 4000 зрителей.

Сур был отличным администратором. Это только кажется, что цирк должен был быть гигантским, коль там должны были уместиться четыре тысячи охочих до зрелищ душ. Они и умещались… в основном стоя на галёрке. Тех же, кто тесно сидел на лавках, а ниже ярусом – в креслах, всего-то было менее полутора тысяч.

Помимо цирковых представлений, одесская публика восторженно принимала и лирические пантомимы, поставленные Суром. О! В этом он был превосходный мастер! «В цирке Сура даются грандиозные мифологические и исторические пантомимы с маршами и сражениями. Впечатляют пышные феерические зрелища с массовыми сценами, требующие эффектных постановочных решений, серьезной хореографической подготовки, высокого профессионализма от исполнителей…» – взахлёб писали местные газеты. К тому же в его программах неизменно работали хорошие клоуны, которые привлекали публику. Это были буффонадные клоуны семейства Давене, а также не менее замечательный мастер смеха соло-клоун Аволо, о которых в своих статьях и в книге «Старая Одесса» вспоминал знаменитый Александр Де-Рибас.

Кроме цирка, дальновидный Сур какое-то время продолжал содержать Русский драматический театр на Александровском проспекте, тот самый, «Народный». Также под опекой Сура был и театр на Канатной улице, где ставились спектакли-оперы и оперетты с участием известных артистов со всего мира. Это меценатство не оставалось без внимания властей города. Отсюда Суру многое позволялось и прощалось…

И вот тут на сцене, точнее на арене, во всей красе появился не кто иной, как Альберт Саламонский!