Читать книгу "Саламонский"

Глава тридцать седьмая

…Это была цирковая семья итальянцев из Кремоны. Их город расположился в провинции Ломбардии, на севере Италии, что и определило их характеры и устремления. Ломбардия – трудолюбивый, интересный и разнообразный регион, который разительно отличается от остальной, немного бесшабашной, ветреной и темпераментной Италии.

Славу Кремоне принесли скрипичных дел мастера Амати, Страдивари, Гварнери, Бергонци. И вот теперь на улицах Кремоны зазвучала и цирковая фамилия Труцци.

Максимилиане Труцци, основателю семьи, – далеко за сорок. Его жене Луизе – тридцать восемь. Дочери Эстерине и племяннице Эльзире – чуть более двадцати. Сыновьям – и того меньше: старшему, Рудольфе, – двадцать, Жижетто – пятнадцать, а Энрико – всего десять лет. Но это уже были известные мастера. Слухи о них дошли и до России. Саламонский тут же отреагировал на рекомендации коллег, видевших Труцци в деле. Он рискнул предложить артистам долгий путь из Италии к берегам России.

За много дней пути итальянские цирковые странники обогнули греческий архипелаг, лавируя между бесконечными гористыми островами сине-зелёного Эгейского моря, миновали пустынные берега узкого пролива Дарданеллы, прошли лазурную гладь Мраморного моря и наконец ранним утром вошли в бухту Золотой Рог Константинополя. В лёгком розовом тумане их взорам предстал восточный город с дворцами и мечетями, освещённый восходящим солнцем. В центре возвышался символ «золотого века» Византии – Софийский собор с его четырьмя, как стрелы, минаретами.

Насладившись зрелищем, Труцци озаботились пересадкой на другой пароход.

Через несколько дней итальянцы прибыли в порт Одессы, где их встретил доверенный Саламонского Николь, как всегда шустрый, деловитый, весьма бойко говоривший по-итальянски.

Он поприветствовал прибывших от имени директора и сообщил, что для них в городе уже заготовлены номера в гостинице, лошадей будут выгружать немедленно и их сразу же можно переправить в цирк. Женщин администратор посадил в экипаж и укатил с ними в гостиницу. Максимилиано, его сыновья и присланные грузчики занялись лошадьми и багажом.

К вечеру, когда семья собралась в гостинице, туда приехал сам Саламонский. Перед итальянцами предстал среднего роста, плотно сложённый, сорокалетний красивый мужчина. Из-под широкого, открытого лба на них пристально смотрели озорные голубые глаза, под крупным носом верхнюю губу прикрывали пышные светлые усы, для которых в наружном кармане лежала специальная расчёсочка.

Саламонский тщательно следил за собой, уделяя внешнему виду массу времени и средств. От него всегда пахло дорогим одеколоном. Он предпочитал продукцию фирм «Брокар» и «А. Сиу и Ко». Последние его поразили, когда выпустили аромат «Свежее сено». Его композиция раскрывалась нотами свежескошенной травы и цветов. Работая всю жизнь с лошадьми, мимо «Свежего сена» Саламонский ну никак не мог пройти.

Он привык нравиться женщинам. Эрос был его всепоглощающей страстью. И этого не могли изменить ни время, ни мораль, ни незаметно увядающая плоть…

Появился лакей с подносом в руках, на котором стояли две бутылки с шампанским и бокалы.

– Синьоры, здравствуйте! – произнёс хозяин по-итальянски.

Заметив первой черноволосую красотку Эстерину, он подошёл к ней и галантно поцеловал руку. От директора заметно попахивало ещё и коньяком. Саламонский так же любезно поцеловал руку Эльзире и Луизе.

Крепко, по-мужски, обнялся с Максимилиано. С юношами, которые взирали на Саламонского во все глаза, ограничился рукопожатием.

Хозяин цирка сам открыл шампанское с хлопком в потолок и пенное содержимое разлил по бокалам. Взяв свой, сделал знак лакею обнести остальных и громко произнёс на неплохом итальянском:

– Синьоры! Выпьем за ваш благополучный приезд в Россию!

Далее он много говорил, почему-то подбирая и путая то немецкие, то русские и даже французские слова. Из этого лингвистического калейдоскопа итальянцы поняли, что сегодня они могут посмотреть представление, а уже завтра у них первая репетиция.

Уходя, Саламонский ещё раз остановил свой пристальный взгляд на молоденькой Эстерине.

На завтра, когда Максимилиано вывел на репетиции первых двух лошадей, Саламонский воскликнул:

– Плохо! Очень плохо! Разве это лошади для работы в цирке Альберта Саламонского? Нет денег? Возьмите в долг у меня. Поезжайте в Лифляндию, в имение Ратсгофа, там, я уверен, вы подберёте то, что вам нужно. И помните: хорошая лошадь – хорошая работа, хорошая работа – хорошие деньги!

И тут же с ласковой улыбкой обратился к Эстерине:

– Не могли бы вы, синьорина, показать, что приготовили для сегодняшнего представления?

– Пожалуйста, синьор директор, – улыбкой на улыбку ответила Эстерина.

Рудольфе вывел на манеж лошадь, и стройная наездница, в плотно облегающем тело голубом трико, вскочила на широкую спину коня.

Саламонский, откинувшийся на спинку стула, жадно следил не столько за трюками, сколько за гибкой, соблазнительной фигурой молодой артистки.

– Да-а, хороша итальяночка! – пробурчал он себе под нос и покрутил кончик уса.

Глава тридцать восьмая

Гастроли Труцци шли своим чередом. Саламонский не упускал случая выказать Эстерине своё расположение и знаки внимания, которые с каждым днём становились всё прозрачнее и прозрачнее…

Когда германские лангобарды вторглись на большую часть Италии во второй половине VI века нашей эры, Кремона оставалась неприступной византийской крепостью в составе экзархата Равенны. Тогда крепость не сдалась. Не пала она и сейчас в лице Эстерины…

Однажды, откровенно прижатая к стене нетрезвой плотью хозяина цирка, Эстерина была вынуждена доходчиво объяснить отсутствие у неё желаний в этом направлении. Как аргумент она коленом послала короткий, но довольно точный сигнал в страждущее место Саламонского. И пока известный знаток и ценитель эротических наслаждений, согнувшись, приходил в себя, пытаясь отдышаться, Эстерина чисто по-итальянски, объяснила Саламонскому, что не он герой её будущего искромётного романа. А если он, не дай бог, каким-то образом и случится с ними, то роман будет коротким и зубодробительным. В прямом смысле этого слова.

Через полчаса в кабинет Саламонского табором ворвалась вся семья Труцци, которая шумно, перебивая друг друга и размахивая руками, исполнила итальянское «bel canto». В нём, несмотря на всю северность наших кремонцев, отчётливо слышались пылающее жарким югом неаполитанское грозное fortissimo и угрюмая сицилийская решительность.

Распушив усы, как мартовский кот, улыбающийся хозяин цирка, австрийский подданный, но рождённый в благословенной Италии и вроде неплохо знавший язык малой Родины, был несказанно удивлён обилием новых для себя идеоматических выражений и малоцензурных слов этого солнечного края, в коих выражалась основная мысль лишения его права на дальнейшее размножение путём хирургического вмешательства в его личную жизнь.

Оценив перспективы, Саламонский решил подытожить:

– Синьоры и синьорины! Думаю, на этом ваш контракт закончен. Где выход из моего цирка вы знаете. Если что, спросите, проводят…

Но последнее слово оказалось за семейством Труцци. Те дали клятвенное обещание, что больше никогда не встретятся. А если это и произойдёт, то…

Произошло это спустя много лет, когда слава Труцци уже вовсю гремела по миру. Они колесили по городам России, где быстро прославились благодаря оригинальным номерам, не имевшим здесь аналогов. Однажды захотели построить собственный цирк. Для этого выбрали Воронежскую губернию, где были невероятно популярны и любимы. Тут и осели, периодически выезжая на гастроли, измеряя днями своих жизней путаные, неизведанные цирковые дороги и такие же судьбы…

Человеческая память коротка, как осенний день в октябре, как цирковой сезон, когда только и видишь, что вращающийся циферблат манежа с крупа бешено несущегося коня. Со временем всё забылось, страсти улеглись и переросли в крепкую человеческую дружбу семейства Труцци с Альбертом Саламонским.

Глава тридцать девятая

Гастроли в Одессе шли полным ходом. Цирк ломился от зрителей. После нескольких удачных программ и постановок масштабных пантомим слава Саламонского достигла небес.

Вильгельм Санценбахер, как и его дочь Оттилия, были здесь частыми гостями. Санценбахер с шиком подкатывал к цирку в собственном роскошном экипаже. Он недавно приобрёл крупную донскую игреневую лошадь и теперь демонстрировал её по всякому поводу, как говорится и в хвост и в гриву, которые у коня были белее белого. Прохожие не могли отвести от неё взгляды. Санценбахеру нравилось привлекать внимание зевак, которые, узнавая в нём популярного человека города, тыкали в его сторону пальцами, раскланивались, выказывая почтение. А когда он неторопливо входил в здание цирка, его фамилия тут же начинала звучать рядом с героем афишных тумб Саламонским. Слава последнего была в зените.

Время шло. Программа менялась за программой. Многочисленные знакомства, которых так поначалу желал Саламонский, стали тяготить. От Оттилии, этой страстной девочки, которая откровенно вешалась на шею, хозяин цирка тоже уже не знал, куда деться. Хотел было намекнуть Санценбахеру, чтобы прекратить всё это раз и навсегда, но что-то сдерживало: то ли расцветшая за последний год красота этой особы и её многообещающая порывистость, то ли его вечно неудовлетворённое эго, которое сейчас тешилось фактом, что он всё ещё востребован у юных девиц. Невольно хотелось продолжения. В конечном итоге Саламонский принял Соломоново решение. Оттилию он не отталкивал, но и не приближал к себе ни на дюйм, чем распалял её ещё больше…

Сейчас мысли Саламонского всё больше занимала Москва. В Одессе стало тесно. Он её перерос. Чувствовал, что созрел для покорения одного из самых больших городов России. В сторону Санкт-Петербурга он даже не смотрел – там всё занято. А вот Москва, купеческая Москва – вот его Мекка!..

…Саламонский сидел в «Яре», лучшем и самом дорогом ресторане Москвы. Осматривался, попивал коньяк, сытно ужинал.

Ресторан жил своей жизнью: гудел ульем, звякал столовыми приборами, стеклом посуды, вскрикивал пьяными голосами.

Слегка пошатываясь, к столику Саламонского подошёл усатый человек, с угадывающейся военной выправкой и ростом гренадера.

– Позвольте представиться: князь Куракин, Фёдор Алексеевич. – Подошедший театрально щёлкнул каблуками и коротко кивнул. – Разрешите с вами, mon ami, выпить.

– Мы уже друзья? – Саламонский приподнял бровь, отреагировав на французское «мой друг».

– Без сомнений! Одиночество двух мужчин, скреплённое алкоголем, возносит души на Олимп дружбы легче и быстрее огненных крыльев Жар-птицы. Друзья в этой жизни дают любовь и пороки! Враги – мудрость и силу.

– Вы поэт?

– Нет! Я начинающий алкоголик и законченный дурак.

– Тогда присаживайтесь. – Саламонский кивнул на свободное место напротив себя и взялся за бутылку коньяка.

– Тут, в «Яре», водятся знатные анчоусы и керченские сельди. Но закусывать ими лучше «Смирновскую» с потиночкой. – Князь повелительным жестом позвал официанта и распорядился, чтобы все его напитки и закуску немедленно переместили за этот стол.

– Немец, австрияк, еврей? Давно в России? – Нетрезвый, но проницательный и насмешливый взгляд Куракина внимательно ощупывал Саламонского. – Судя по акценту, думаю, всё вместе. Этакий vinaigrette.

– Добавьте в этот «винегрет» ещё поляка с французом.

Саламонский хоть и был слегка шокирован бесцеремонностью неожиданного компаньона по ужину, но в этот вечер настроение было лёгкое, и эта неожиданность скорее в радость – всё развлечение. И, потом, было что-то привлекательное в этом человеке. В нём чувствовалась внутренняя сила и мужская отвага. С первой минуты поражала нестандартность и независимость, которая выражалась в смелых суждениях, позах и в неординарных поступках. Саламонский сам был близок к подобному типу людей, поэтому сошлись быстро.

Куракин опрокинул рюмку подоспевшей «Смирновской», сопроводив движение жестом, похожим на тот, каким цирковой акробат после трюка приветствует зрителей, ожидая аплодисментов. Вместо закуски задал вопрос:

– Чем промышляете, дружище?

– Простите?

– Профессия, занятие? Чем добываешь хлеб насущный?

– А-а… Я артист. Цирковой антрепренёр. Альберт Саламонский. – Наконец-то появилась возможность представиться и Саламонскому. Реакция «визави» была неожиданной.

– Пардон! Неужели тот самый Саламонский, что когда-то блистал на Воздвиженке в цирке Гинне?

Настала очередь удивляться хозяину стола. Прошло немало лет, а его всё ещё помнят в Москве, надо же!..

– Где сейчас обретаешься со своим цирком? – Князь вальяжно откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на груди, предварительно вытерев их о салфетку.

Саламонский даже не успел заметить, когда Куракин стал обращаться к нему на ты. Опять же фривольно, запросто, бесцеремонно, что возмущало и очаровывало одновременно. Саламонский обычно не терпел амикошонства, а тут лишь улыбнулся – магия Куракина была непреодолимой.

– В Одессе.

– Чудный город… В Москву какими судьбами?

– Хочу здесь построить цирк. Не знаю, как это… – Саламонский искал слово, наконец обнаружил в недрах памяти, – осуществить. Год назад открыл каменный цирк в Одессе. Поэтому в средствах пока стеснён для подобного прожекта в Москве.

– Я знаю человека, который тебе нужен! У него денег!.. – Князь сделал жест рукой, определяющий, с его точки зрения, гигантскую прорву. – Давно мечтает вложиться в какое-нибудь стоящее дело. Завтра же поедем к нему в контору. Это купец Данилов. Слыхал о таком? Ну как же! Это известный строитель и прочая и прочая. Буду твоим поручителем. А пока, как утверждают мудрецы Талмуда «ничего так не радует сердце мужчины, как мясо и вино». Сдвинем бокалы, друже! Опять же, как говорят твои соплеменники, – лэхаим! За твой будущий цирк, Саламон!..

Глава сороковая

Данилов встретил Куракина как закадычного друга. Обнялись, трижды расцеловались.

– Рекомендую, Никита Семёнович! Тот самый знаменитый циркач Саламонский, что когда-то поразил нас с тобой своими выкрутасами на Воздвиженке у Гинне. Помнишь? Собирается строить цирк в Москве, да пороху не хватает. Надо бы подсобить.

Данилов, приземистый, лысоватый человек, невероятно энергичный, хоть и в возрасте, не тратя времени на расшаркивание, продырявил Саламонского озорными глазками.

– Вос махт а ид? (идиш – Как поживает еврей?).

Саламонский от неожиданности вскинул брови, но с ответом не стал медлить:

– А данк. Нишкоше. Алц из ин ордэнунг. (Спасибо. Нормально. Всё в порядке.)

Куракин, услышав тарабарщину, схожую с немецким языком, подал голос:

– Господа евреи! Извините, что мешаю вам жить, но, может, вспомните и о православном?

– Я не еврей, просто знаю несколько слов на идиш. Хотел показать себя. – Данилов расплылся в улыбке, протянул Саламонскому руку.

Куракин не упустил случая, чтобы не вставить свои пять копеек.

– Никто не совершенен, Никита Семёнович. В следующей жизни, может, тебе повезёт больше, так уж и быть, обрежут.

Все громко рассмеялись.

Далее разговор занял не более получасу. Данилову понравилась идея с постройкой цирка. В это предприятие он готов был вложиться, чуя доход. Тут же подкрепился гарантиями со стороны Саламонского, хотя особенно ничем и не рисковал. Составили план договора, который устроил обоих. Саламонский со временем должен будет возместить купцу потраченное и только после этого стать полным хозяином заведения, которое с каждого представления будет выплачивать Данилову оговорённые проценты, как компаньону.

– Нотариус днями заверит договор гербовыми печатями, придаст ему степень официального документа, и работа начнётся без промедления.

– Почему вы мне решили помочь? Вы же меня практически не знаете. – Саламонский был немало удивлён благоприятным для себя решением сложнейшего вопроса и лёгкости, с которой это произошло.

– Молодой человек! Во-первых, вы производите впечатление порядочного, и за вас хлопочет сам князь Куракин. Во-вторых, наша с вами затея – прибыльное дело. И наконец, в-третьих, как утверждают умные люди, рука руку моет, а две руки – лицо. От себя лично добавлю: и всё остальное тело. Мы скоро будем купаться. В деньгах, разумеется…

Окрылённый Саламонский метался между Одессой и Москвой, не замечая времени и вёрст, съеденных паровозом, летящим в будущее по тонким полоскам отполированной стали. В такт колёс в душе радостно звучало: «Скоро у меня будет два цирка! Два!..»

Строительство нового здания в Москве было поручено архитектору Августу Веберу. Немало времени провёл Саламонский с Вебером, доказывая необходимость воплощения его идей с колоннами в зрительном зале и полукруглым фасадом, похожим на подкову. У строптивого архитектора были свои взгляды, которых он придерживался и отступать не хотел ни в какую. В какой-то момент пришлось вмешаться Данилову, который скоро объяснил зодчему, что тот, кто платит, обыкновенно заказывает не только музыку, но и всё остальное. Вебер раздосадовано кивнул. Но вскоре загорелся идеями Саламонского так, что стал выдавать их за свои. Данилов с Саламонским улыбались: «Лишь бы строил быстро и качественно…»

Менее года потребовалось им всем, чтобы возвести на Цветном бульваре, на месте бывших складов Данилова, двухэтажное каменное здание цирка.

Входом в него служили высокие, узкие арки, над которыми возвышался длинный балкон с литым ограждением, в свою очередь забранный в широкую арку. По её дуге выпуклыми буквами лепнины было написано: «Циркъ Саламонскаго». А в зрительном зале, словно атланты, купол подпирали римские колонны. Всё как хотелось, как не раз виделось во снах будущему хозяину цирка на Цветном.

20 октября 1880 года новый цирк распахнул двери перед своими первыми зрителями.

Глава сорок первая

Санценбахер был в очередном поиске. Заводы его работали исправно, как хороший часовой механизм. Но хотелось уже чего-то нового, неизведанного, неохваченного.

Он перебирал в уме чем бы ещё этаким заняться. Заработанные капиталы позволяли осуществить любой проект. Но пока, кроме цирка, ничего на ум не шло, а эта ниша в городе теперь была занята пронырой Саламонским.

Тем не менее Санценбахер, как бы невзначай, при встрече всё чаще стал задавать вопросы Саламонскому по цирку, в которых тот мгновенно услышал сокрытый интерес дельца с далекоидущими планами. Начал отвечать общими фразами, сбивающими с толку. Было понятно – Санценбахер явно что-то задумал, это чувствовалось…

А пока Вильгельм Санценбахер заприметил ещё одно дело, которое его не волновало до поры до времени.

В Одессе процветала пивная отрасль. Пиво в городе всё больше завоёвывало популярность. Одесситы постепенно привыкли к этому «немецкому», как его называли, напитку. Открывались новые пивные рестораны, разного рода кабачки для посиделок.

Санценбахера осенило – вот оно!

В городе уже стояли пивзаводы Аксельма, Пахомова, Абаза, Унгерн-Штернберга, братьев Дурьян. Но кроме Аксельма, всё это была мелкота, на которую можно было не обращать внимания. А вот завод Фридриха Енни – это да! Вот бы кого подвинуть! Санценбахер тут же поставил себе цель и, как гончая, пошёл по следу.

Завод Санценбахеру построил лучший архитектор Бруно Бауэр в загородной зоне за Ботаническим садом. Пиво производилось по классической технологии с выдержкой 60 суток, разливалось в дубовые бочки, часть в бутылки с фарфоровыми пробками и фирменной этикеткой. Санценбахер и тут оказался впереди всех, используя новейшие технологии с охлаждёнными подвалами для стерилизации пива, машинами для изготовления льда и многими другими нововведениями, которых не было у конкурентов.

Вскоре пиво «Санценбахер» заняло свою нишу в Одессе и за рубежом, потеснив пивного короля Фридриха Енни, под которым неожиданно зашатался трон.

Нужно было срочно что-то делать. Хитрец Енни сообразил, что воевать с Санценбахером – себе дороже, в конечном итоге оба могут вылететь в трубу или куда там вылетают дураки. Он помозговал и пришёл к мысли, что надо объединяться, становиться монополистами. При таком раскладе капиталов хватит на всех с лихвой. Встал вопрос – как?..

Идею подсказал Санценбахер, который тоже не жаждал крови. У него дочь Оттилия. Это товар. А вот кто «купец» со стороны Енни? Думали-гадали, решили, что лучше племянника Енни, которого тоже звали Фридрих, им не найти. Теперь надо было как-то познакомить этого племянника с Оттилией. Ничего другого, как манеж цирка Саламонского, эти два опытных стратега не придумали…

Оттилия с развевающимися волосами и восторгом в глазах носилась по кругу арены. Саламонский с центра манежа, сопровождая лошадь шамбарьером, внимательно следил за наездницей.

В первом ряду зрительного зала, глотая пыль, сидели Санценбахер, Енни-старший, с которым Саламонский познакомился только что, и юноша, которого представили ему тоже как Фридриха. Он изъявил желание прокатиться.

Худосочный, сутулый, высокий, под стать Оттилии, чем-то напоминающий вопросительный знак, Фридрих-младший, в душе обмирая от страха, но держа фасон перед Оттилией, довольно лихо вскарабкался на коня. Саламонский хмыкнул в усы, мгновенно оценив ситуацию и доблесть прыщеватого племянника.

Покатались. Поговорили. Саламонский то и дело уходил от призывных взглядов дочери Санценбахера, которая даже не пыталась сдерживать обуревавшее её обожание. Оно плескалось через край, как созревшее пиво из бочек на заводах сопровождающих её отцов города.

Санценбахер с Енни переглядывались, понимая, что в этой дурной головке с огромными агатовыми глазами ещё «дует ветер», и им придётся приложить немало усилий, пока их план сработает…

Первый сезон в Одессе у Саламонского пролетел, он и не заметил. Столько всего! Тут тебе и триумфальное начало. Шумный разрекламированный приезд из Италии семейства Труцци и такой же громкий скандал с ними, с последующим скоропалительным их отъездом в неизвестность. Знакомства с сильными мира сего одесского «разлива». Сумасбродная Оттилия, постоянно подогревающая собственное, ещё не зрелое либидо, с первого дня провоцирующая ненасытную похоть Саламонского. Бесконечные многочасовые репетиции с детьми, масштабные постановки. Труд! Труд! Труд! Бессонница. Похмелье. И снова труд, труд…

До окончания сезона 1880 года Саламонский успел поставить в Одессе ещё несколько новых пантомим: «Парижская жизнь», «Медведь и часовой», «Последнее бракосочетание кузнеца, или Английская охота на оленей», «Атаман разбойников Марко Спада, или Нападение на лорда Мильфорд в Абруцах», «Разбойники». В конце апреля, перед самым закрытием сезона, Саламонский показал бенефисы своей жены Лины Шварц и музыкальных клоунов братьев Геретти. А завершил сезон наилучшей своей пантомимой, которая принесла ему всемирную славу ещё в цирке Ренца, – «Нибелунги, или Неуязвимый Зигфрид», в главной роли собственной персоной.

«Одесский вестник» с грустью сообщал: «В настоящее время содержатель цирка Саламонский строит цирк в Москве. Там его цирк будет открыт в декабре…» Далее продолжал: «На днях отправлены все вещи и предметы, находившиеся в здании одесского цирка. По полученным нами сведениям, цирк явится в Одессу, но не раньше февраля будущего года».

…Цирк в Одессе простоит пустым около двух лет. Его даже не станут сдавать в аренду. Одесситы, проходя по Коблевской, будут грустно взирать на тёмные окна цирка, где ещё недавно жизнь била ключом. Всё это время зрители Одессы оставались без настоящих масштабных цирковых программ, пока Саламонский завоёвывал московскую публику.

Словно предчувствуя долгую разлуку с полюбившимся городом, Саламонский обратится к жителям города через газету: «Перед выездом моим из Одессы, долгом считаю душевно поблагодарить почтенную публику за благосклонное внимание, которое она мне оказала в бытность мою здесь. Вместе с тем приношу свою искреннюю благодарность местным властям за их содействие и редакторам за их расположение. Уезжая, прошу не забывать меня и при будущем моем приезде в Одессу обратно, почтить меня тем же расположением, каким я пользовался теперь: Директор А.Саламонский».