Читать книгу "Саламонский"

Глава пятнадцатая

Не прошло и десяти дней, как чёрным вороном к Альберту Саламонскому в Одессу прилетела срочная депеша, где коротко, по казённому, сообщалось, что его родители скончались в Венгрии. Холера…

Это была четвёртая по счёту пандемия, известная миру. Продолжалась эта напасть с 1863 по 1875 год.

Предположительно, всё началось в дельте священного Ганга, в регионе Бенгалия. Далее она посопровождала мусульманских паломников, которые шли в Мекку. В короткий срок унесла 30000 жизней из 90 000 совершающих хадж.

Холера распространилась по всему Ближнему Востоку, была завезена в Российскую империю, Европу, Африку и Северную Америку.

Этому немало способствовали железные дороги с морскими судами и кораблями, особенно после открытия «Суэцкого канала». Он-то и обеспечил провоз инфекции из Индии в Европу. Всё что ходило по морям и отплывало тогда из египетской Александрии, доставляло её «с ветерком» в порты Италии и Франции. А далее, как говорится, со всеми остановками.

Все порты Черноморского побережья оказались в зоне риска. Правительства прибрежных стран спешно принимали чрезвычайные меры, но в этой ситуации каждый становился сам хозяином своей судьбы…

Альберт Саламонский не без труда выехал из благоухающей солнечной Одессы в Будапешт поездом. Понимал, что на перекладных придётся с боем прорываться через санитарные кордоны на границах, просить, умолять, давать взятки, чтобы добраться до места, дабы похоронить дорогих ему людей, с которыми он как-то наскоро попрощался, рассчитывая на скорую встречу. Сердце не предсказало беды…

Из Венгрии уезжал обескураженным, опустошённым. Осиротевшим.

На прохладные берега Балтии Альберт Саламонский приехал почерневшим от горя, с опущенными плечами и потухшим взором. Красивые морщинки солнечной улыбки молодого парня превратились в заметные борозды печали…

Карл Гинне, полный сочувствия, обнял Альберта, долго не выпускал из объятий.

– Мой мальчик! Тебе придётся научиться жить без родителей. Все проходят через это. Теперь ты – Саламонский-старший. У тебя сёстры. Им сейчас нужна твоя поддержка! И Якобу надо как-то сообщить, брат всё же. – Гинне отодвинул от себя своего любимца. Долго смотрел в глаза. Продолжил:

– Чтобы иметь душевные силы, не чувствовать себя сиротой, продолжить жить и работать – держи свой разум открытым! Думаю, самое время тебе обзавестись семьёй. Лина!.. – Карл Гинне ткнул указательным пальцем в грудь Альберта, словно поставил жирную точку в одной из закончившихся глав книги судьбы под названием «Саламонский». И добавил:

– Поверь, это ещё далеко не всё! Представление продолжается…

Лину поразила перемена в нём. Вернулся совсем другой человек. Эта первая в жизни личная трагедия так потрясла Альберта, что он преобразился как внешне, так и внутренне. Ветер неожиданных перемен унёс привычную ветреность. С лица сдуло маску вечного повесы-ловеласа. Он стал менее разговорчивым. Резко прекратил по поводу и без острословить и каламбурить, ловить подолы юбок и платьев. Саламонский в свои двадцать восемь лет неожиданно стал по-настоящему взрослым.

Но Лина заметила в глубине серо-синих глаз Альберта тщательно скрываемую беззащитность, какую-то наивную детскость с проблесками ярко выраженной мужественности. По её мнению, это был ещё только формирующийся мужчина с потрясающими задатками, из которого ещё совсем не понятно, что вырастет…

Сказать, что Лина Шварц всё это время не обращала на Альберта Саламонского никакого внимания – значит сказать неправду. Она прекрасно видела, что перед ней необыкновенно одарённый артист, редкой красоты и обаяния молодой человек. Но её отталкивала и настораживала его неугомонность, постоянный флирт направо-налево, демонстративно подчёркнутая бесконечная погоня за любовными приключениями. Казалось, не было ни одной крепости, которая бы не сдалась без боя только при одном его виде. Если и были такие, то недолгая осада заставляла их вскоре выбросить белый флаг. Но бастион Лины Шварц продолжал мужественно держаться. Джакомо Джироламо Казанова в лице Альберта Саламонского не был пределом её мечтаний. Если она чего и хотела, то уютного семейного гнёздышка со всеми его прелестями. Или, как подразнивал её Альберт, ежедневно призывая к сдаче: «Тихий мутный омут, где дохнут от обилия тины и тоски…»

Саламонский привык к лёгким победам. Но тут нашла коса на камень. Он был крепко озадачен. И всё потому, что Лина Шварц его просчитала. Она догадалась, что вся показная бравада и бесконечные любовные похождения были необходимы Альберту всего лишь для самоутверждения, для победы над тщательно скрываемой неуверенностью, которую он нещадно давил своими триумфами на манеже и в женских альковах. Это помогало, как ему казалось, выработать стойкий характер, решительность и мужскую мощь. В чём он, безусловно, преуспевал.

Сейчас, слушая утешительные речи Гинне, Альберт вдруг вспомнил, как однажды они стояли в центральном проходе цирка и смотрели выступление Лины Шварц. Тогда Карл Гинне шепнул ему на ухо:

– Запомните, мой молодой друг! Когда приспичит создать семью, жениться нужно на таких, как Лина! Не стоит выбирать красивых – это проходит. Не нужно выбирать умных – это наскучит. Выбирай добрых. Это навсегда…

Глава шестнадцатая

Саламонский воспользовался советом старшего товарища создать семью.

Альберту после смерти родителей нужна была точка опоры. Поэтому решился на брак скоропалительно и, с его точки зрения, безрассудно. Понимал: чем дольше он на эту тему размышляет, тем больше шансов остаться холостяком. А тут два цирковых рода объединятся. И это будет сила немалая, что в цирковом мире весьма существенно и полезно.

На удивление, Шварц согласилась легко, тоже особо не рассуждая. Скорее всего, она для себя всё давно решила, дело оставалось за будущим мужем…

Свадьба была пышной, но какой-то обыкновенной, пресной. Не так себе всё это представлял почти что двадцатидевятилетний Альберт Саламонский. Не так! В этот день он впервые в жизни напился до потери сознания. Или сделал вид, что напился. Точно не помнил…

Да, Лина была доброй, образцовой женщиной, созданной исключительно для семьи. Также была весьма неглупа. Давая в дальнейшем Саламонскому советы, часто повергала того в немалое удивление – откуда, как?..

Шварц не была дурнушкой. С точки зрения Гинне – даже красавица. Молодость сама по себе самодостаточна.

Однажды, когда Саламонский залюбовался на очередную прелестницу рода Давидова, он предостерёг: «Еврейки в юности красивые как черти, а в старости похожи на чертей! Не обольщайся. А твою ничем не испортишь…»

У Саламонского с первых дней супружеской жизни не было удовлетворения в ином. Лина Шварц фригидной не была, но чего-то в ней не хватало для того, чтобы молодому, полному сил Альберту чувствовать себя как мужчине на седьмом небе. Да бог с ним, с седьмым. Его устроило бы и шестое с пятым. Но никак не ниже. Увы, небеса «обетованные» и желаемые он находил лишь среди продажных девок в борделях, когда семейная жизнь окончательно начинала превращаться в рутинную скуку и сплошные «постные дни».

Саламонский, конечно, понимал, что продажные девицы умело и показательно темпераментно отрабатывали деньги. Какие они там были на самом деле, его не интересовало. Не только женщины любят ушами, мужчинам тоже нужна «обратная связь» с «подзвучкой». А тут, как на кладбище – ни вздоха тебе, ни аха…

За эти три года супружеской жизни Лина так и не смогла родить ему наследника. Многочисленные травмы, вечные цирковые сквозняки на репетициях и представлениях, безмерные нагрузки, начавшиеся ещё в далёком детстве, видимо, сделали своё дело. Лина оказалась бесплодной. Так они считали. Она тихо страдала… «А может, бодливой корове бог рогов не дал и бесплоден он?» – Саламонский гнал от себя эту мысль. Проще было винить во всём Лину. Эта ситуация давала ему преимущество и моральное право на вольную жизнь без особых супружеских обязательств…

Швеция! Ему нравился этот край! Сплошь озёра, морские фьорды, леса, поля. Своим климатом и просторами очень напоминало Россию. Опять же, недалеко родственники – семейство Каррэ, где младшая сестрёнка Амалия замужем за отличным парнем Оскаром Каррэ.

Именно здесь, в Швеции, случилось то, что заложило основу молодой семьи Саламонских как таковой.

В труппе Альберта Саламонского, которую он привёз сюда на гастроли, работал блистательный и невероятно куражный сальтоморталист на лошади швед Ларс Хансон, которого Саламонский считал своим другом и едва ли не единственным, кто равен ему по мастерству.

В развитии жанра конной акробатики громадную роль сыграло изобретение американским наездником Джеймсом Мортоном нового седла – панно. Сшитое из кожи, войлока и конского волоса, панно сверху имело ровную и удобную для работы наездников широкую площадку. Благодаря большой толщине нового седла гасились резкие точки и колебания, возникавшие во время бега лошади. Наездники получили отличную возможность для исполнения ещё более сложных акробатических прыжков.

Хансон был, как никто, близок к исполнению двойного сальто на лошади. Ещё чуть порепетировав, он бы его точно исполнил. Саламонский в этом даже не сомневался.

Месяц назад в семействе Хансонов случилась трагедия. При родах умерла горячо любимая жена Ларса. Ребёнок выжил. Девочка. Назвали Марией.

Ларс Хансон рвал на манеже жилы, чтобы забыться в работе, притупить боль. Отчаяние его, видимо, достигло наивысшего предела…

В тот день Ларс увидел, что его выступление смотрит Альберт. И то ли его накрыло отчаяние от недавно постигшей беды, то ли ещё что-то – он неожиданно решил сделать двойное сальто.

Ларс Хансон воткнулся головой в жёсткую тырсу манежа. Сломал шею. Смерть была мгновенной…

Лишь через полгода, в 1872 году, английскому наезднику Роберту Стиккей удастся впервые исполнить на галопирующей лошади двойное сальто-мортале, что в переводе означает «смертельный прыжок».

А в тот злополучный вечер представление продолжили, будто ничего и не случилось. А что особенного произошло в жизни Цирка и какого-то там ещё одного артиста? Ровным счётом ни-че-го. Особенного…

Остался сиротой ещё один ребёнок – Фредди. Ему чуть больше шести. Уже работает свой номер с поньками. В этом Хансонам помог Саламонский, как друг семьи. Теперь отец Марии и Фредди лежал в холодном подвале местного госпиталя. Мать – в сырой земле. Малыши остались одни. Из привычного – лишь опилочный круг в тринадцать метров…

Фредди нужно было как-то объяснить неожиданное отсутствие отца. Ему сказали, что он улетел на небо. Маленький Фредди отреагировал на событие как истинный цирковой ребёнок:

– Папа сделал новый номер?

На что Саламонский, прижав мальчика к груди, ответил своё традиционное:

– Ну как-то так…

Глава семнадцатая

Малышка беззаботно лежала в люльке, пускала пузыри и что-то весело гукала. Малютка пока не имела словесной связи с окружающим пространством, но в ней уже вовсю бурлила жизнь, которая изливалась через пронзительно синие глаза.

Саламонский, который не имел собственных детей, с любопытством рассматривал это крохотное существо. Удивлялся – всего месяц, а уже Человек!

Он протянул к ней указательный палец, легонько ткнул в тельце. Существо издало какие-то радостные звуки, схватилось за палец, осознанно взглянуло в лицо усатому дядьке и улыбнулось во всю ширь пока ещё беззубого рта. От этой улыбки словно солнце осветило комнату. Именно в это мгновение Саламонский бесповоротно решил, что удочерит кроху. Тут же высказал своё решение Лине, которая всё никак не могла забеременеть. Шварц покорно кивнула.

– А Фредди?

– И Фредди усыновим. Не разлучать же брата с сестрой. Теперь мы просто обязаны это сделать. Хансон был нашим другом. Да и семья без детей – это не семья. – Саламонский многозначительно посмотрел на жену. Та опустила голову…

Через два месяца в России они оформляли документы на взятых под опеку детей…

Тщедушный, но напыщенный клерк скрипел пером, то и дело поглядывая на счастливых, замерших в нетерпеливом ожидании пока ещё неродителей. Теперь в его власти было, как он решит сей момент. От понимания этого грудь конторщика раздувалась, как у токующего сизаря. Он не торопился, то и дело макал перо в чернильницу, оправлял его от невидимых соринок о массивное пресс-папье, тянул время. Саламонский внимал этой пьесе, в душе чертыхался, но подыгрывал, заискивающе улыбаясь.

По комнате ртутью прокатывался неугомонный шестилетка-непоседа. Саламонский то и дело осаживал его, тихо рявкая:

– Фредди! Halt! Es ist verboten! Нельзя!

Мальчишка на мгновение останавливался, как цирковая лошадь по команде, но через несколько секунд снова бросался исследовать окружающий мир пытливо и с жадностью. Сначала его глаза находили интересующий предмет, затем руки непременно должны были ощупать намеченное. То резные балясинки на канцелярской перегородке его привлекали, то отливающие латунными боками чернильница с пресс-папье. Руки тянулись туда. Секретарь, морщась, убирал казённое имущество от греха подальше и всем видом показывал, что пришедшему это так просто не обойдётся. Саламонский виновато пожимал плечами – дети, мол, что возьмёшь. Гаркал очередное: «Halt!», «Zuriick!», «Назад!» – и вполголоса жене:

– Весь в своего папашку Хансона. Тот минуту не мог усидеть на месте, и этот туда же! Одним слово – шведы!

– Да какой он швед! Там кровей намешано, как всякой всячины в фарше баварской колбасы. Но свободу и вправду любит, не укротишь!

Клерк от резких команд Саламонского периодически вздрагивал и выразительно смотрел на будущего отца странного семейства.

– Не слишком строго?

– В цирке иначе нельзя! Дети должен знать свой platz. Свой место! Ordnung! Порядок во всём!

Клерк, соглашаясь, кивнул. Вчитался в очередной документ. С Фредди вопрос решился относительно быстро. Мальчику уже больше шести лет, чего тут рассусоливать. Но делопроизводитель так или иначе находил поводы, сыпал как из рога изобилия каверзные вопросы, так и рассусоливал, пока не понял, что уже нарассусолил себе как минимум на «красненькую». Для Саламонского это были не деньги, он подмигивал, намекал, мол, давай дальше и побыстрей, за мной не станет, а то эти маленькие тигры выйдут из повиновения и тогда…

В отсутствие старшего чиновника канцелярист вдохновенно играл вершителя судеб. Теперь вертел и так и сяк казённую бумагу другой страны, выданную при рождении малышки, деловито вчитывался, строго сдвинув редкие брови. Ни шведский, ни немецкий, видать, не были его коньком, но прочитать постарался:

– Ну и имена у вас! Хе-а! Всё не как у людей! Забавно!

Саламонский играл с малышкой, которая улыбалась, хватала его за подставляемый усатый нос. Будущий отец всячески отвлекал, чтобы ей не было так же тугомотно, как сейчас без пяти минут её родителям. Фредди и тот, наконец устав, угомонился, сейчас тихо сидел в углу на стуле, покачивая ногами, ковыряясь в носу.

Саламонский на возглас секретаря не сразу отреагировал:

– Что тут есть забавный? Замечательный имя!

– Хм! Замечательное! Мария Муха Хансон! И как ей с этим жить? Саламонский, продолжая играть с ребёнком, вдруг замер. Лина тоже вскинула брови. Смотрела то на мужа, то на чиновника.

– Как-кая ещё муха?

– Какая, какая, Хансон! Вот же, написано по-вашему.

Саламонский глянул в документы и долго заходился смехом, не в силах остановиться и объяснить что-либо опешившему представителю земной канцелярии.

– Мух… мух… Нет, я сейчас умереть! О, Mein Gott! Тут написано – Маша! Маша! Вы читать латинские буквы как русские!..

Все присутствующие согнулись пополам. Смех сотрясал казённые стены, которые привыкли к тишине и строгости. Смеялась Лина. Гоготал во всё горло Саламонский. Попискивала Маша, она же Муха. Конторщик распластался на столе, едва не уронив пресс-папье, и повизгивал тоненьким голоском. Фредди смотрел на взрослых с недоумением, забыв о важных делах в носу.

В этот час, казалось, хохотали даже ангелы с Богом.

Именно с той поры в домашнем обиходе Мария Саламонская стала Мухой. По тому, как глава семьи произносил имя дочери, можно было определить его настроение. Если он сердился, называл Марией. Если был в добром расположении духа, то на русский манер – Машей. Ну а если в душе Саламонского сияло солнце и ему хотелось как-то особо подчеркнуть свою любовь и нежность к дочери, то в эти мгновения Маша-Мария непременно звалась Мухой.

Это домашнее имя ей шло. Она была темпераментна, отчаянна, порывиста в движениях и поступках. В ней текла скандинавско-немецкая кровь с примесью множества маленьких красных ручейков, принадлежащих разным народам мира. Синие глаза оттеняли светлые волосы. Невероятно красивые губы редко прикрывали жемчуг ровных зубов. Муха была улыбчива и открыта этому миру не только сияющим лицом, но и душой нараспашку.

Глава восемнадцатая

После Швеции Саламонский успел отработать со своей труппой ещё и в нескольких городах России. Вскоре получил письмо от Гинне. Тот писал из Риги: «Дорогой Альберт! Есть возможность закрепиться в этом Прибалтийском краю. Немцы и скандинавы лезут сюда со своими театрами изо всех щелей. Цирков пока мало. Но стоять бок о бок с тобой в два цирка будет разорительно. Есть интересное предложение от одного дельца с Рижского взморья. Он мечтает поставить сезонный цирк в курортной зоне в Дуббельне. Сезон короткий, дело не очень денежное. Но потом, когда я уеду в Германию навсегда, сменишь меня, развернёшься. Может, даже построишь в Риге стационар. Надо с чего-то начинать. Держу этот куст исключительно ради тебя. Отсюда и до Ренца рукой подать. В путь, мой мальчик! И благословит тебя Бог! Твой Карл Гинне».

Идею эту, при случайном знакомстве, подсказал Карлу Гинне некто Дивель – удачливый предприниматель, содержатель курортных гостиниц на взморье.

Дивель тогда даже не подсказал, а попросил: «Вот бы у нас в Дуббельне ставить небольшой цирк на пару месяцев пока сезон. Озолотились бы!..» Гостиницы временами пустовали. Дивель искал способ заполнить эти «пустоты Торричелли», как он выражался.

Саламонскому дважды повторять и обращать его внимание туда, где что-то отливало или хотя бы поблёскивало металлом цвета солнца, не имело смысла. У него был нюх кладоискателя. Удачливого кладоискателя. Он находил его даже там, где остальные и не думали искать. Юрмала, Дубулты-Дуббельн были именно тем местом. Он в несколько дней собрался и оказался в Риге, в гостях у Гинне.

Саламонский, прежде чем принять решение, всегда хорошо изучал историю и конъюнктуру места, куда направлялся с гастролями. Просчитывал риски. Опрометчивых ходов никогда не делал. Покер – мудрая игра, – научила. В ней Альберт Саламонский был Мастером, не меньшим, чем в цирке. Его интересовал в жизни только «флеш-рояль», на меньшее он не соглашался.

Маленький цирк Саламонского в курортном Дуббельне стал быстро приносить стабильный доход.

Юрмала – это дюны. Привольно раскинувшиеся сосновые леса. Затейливые деревянные застройки всего в 22 километрах от Риги. Курорт Дубулты – административный центр Юрмалы. Своё название получил от находившейся здесь в XV веке корчмы латыша Дубултаса.

После войны с Наполеоном в посёлке появились первые дачники, те, кто принимал участие в этой кампании. Среди них, говорят, сам фельдмаршал Барклай-де-Толли. С этого времени всё и началось.

Посёлок развивался стремительно. Офицерам-курортникам, залечивавшим на взморье свои военные раны, рыбацких домов вскоре перестало хватать. Начали строиться небольшие гостиницы и пансионы. Дачная колония разрасталась. Из Риги по выходным пустили дилижанс. У горожан появилось больше возможностей провести несколько дней у моря.

Именно тут возник первый юрмальский пляж, на который тогда можно было попасть только на небольшом судёнышке, курсировавшем из Риги.

Со временем наладили пароходное сообщение. Увеличился поток отдыхающих, которым нужны были уже не только купания и прогулки, но и какой-никакой досуг. Что и было услышано. В 1837 году в Дубулты открылась гостиница с рестораном, кондитерской и танцевальным залом на 300 человек. С 1841 года посёлок стал называться Дуббельн.

В 1848 году местными немцами Фольвартом и Шепфером в Дуббельне был построен первый курзал, или акциенхауз, – акционерный курортный дом, которому мог бы позавидовать любой европейский курорт. В этом палаццо располагались меблированные и семейные комнаты, целых шесть залов и столовая. В отдельном здании были комнаты для прислуги, а также конюшни и каретные сараи. Гостей радовали иллюминацией и фейерверками, балами и бесплатными концертами в парке. И даже деревянными тротуарами! Эти тротуары, однако, мало помогали в борьбе с песком, который оставался главным врагом курортников и дачников ещё долгие годы, пока улицы не начали мостить.

В этом же 1848 году Рижское взморье было переполнено как никогда, потому что рижане бежали сюда от эпидемии холеры, которой заболело около семи тысяч жителей столицы. Эпидемия продолжалась 142 дня и унесла более двух тысяч человек. Взморье холера не затронула, и теперь уже все, кто сомневался в необходимости выезжать летом из города на природу, поверили в целебность свежего воздуха.

Вскоре число отдыхающих увеличилось до 15–20 тысяч. Дуббельн уже не мог вместить всех желающих, и началась застройка соседних участков, поросших лесом, где к восьмидесятым годам XIX столетия выросло до двух тысячи дач.

Рижское взморье становилось всё популярнее. Сюда на отдых стремились известные люди. В Дуббельне отдыхал писатель Лесков.

Здесь случилась трагедия с литературным критиком Писаревым, который утонул в море во время купания. По воспоминаниям Витвицкого, Дуббельн был любимым местом отдыха Гончарова – автора романов «Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв», который тут бывал ежегодно в течение девяти лет. Витвицкий напишет: «В восьмидесятых годах И. А. Гончаров проживал неоднократно на даче в Дуббельне. Это дачное место ему очень нравилось, и морские купанья, а также целебный морской воздух, напоенный ароматом сосны, действовали благотворно на его увядавшие силы. Каждый раз, проведя лето в Дуббельне, он возвращался в Петербург закаленным к борьбе с дурными влияниями сурового климата нашей северной столицы». Нечто подобное писала и В. М. Спасская: «Он любил Рижское взморье, часто проводил здесь лето и, перебывав на всевозможных заграничных морских купаниях, все-таки находил, что нигде нет тянущегося на такое далекое пространство пляжа, как здесь, такого мелкого, устланного тонким песком дна, такой целебной по своему составу воды».

Прогулка по пляжу в обиходе тогдашних курортников обозначалась фразой «гулять по штранду» (нем. Strand – морской берег, пляж, береговая полоса).

«…Стоило только Гончарову пойти на штранд, как он становился объектом всеобщего внимания: все шушукались, переглядывались, толкали друг друга, забегали вперед и пристально смотрели на Гончарова, который постоянно гулял несколько тяжеловатой, но тихой и размеренной походкой».

Никто лучше Гончарова не описал состояние дел в латышском обществе, которые Саламонский, как никто другой, ощутил на себе, когда пытался построить цирки в Риге, сначала сезонный деревянный, а потом, со временем и каменный.

Антисемитизм процветал тут «махровым» цветом. Немецкие заезжие конкуренты всячески выставляли Саламонскому в укор его еврейство, заваливали власти подлогами, гнусными изветами, взятками, что тормозило постройки цирков. Сами же немцы скоренько получали разрешения на возведение своих театров. Возникло грандиозное столкновение финансовых и политических интересов. Борьба шла в прессе и судах нешуточная. Саламонский крутился как уж на сковороде. Приходилось доказывать, что его праотцами были не только Авраам, Исаак и Иаков, но и многочисленные представители Европейских народов. Отчаянно боролся, предоставляя судам проекты построек, решения компетентных комиссий, исследования инженеров, заключения пожарных инстанций, которые противоречили тем же заключениям пожарных инстанций, предоставляемые конкурентами. И выигрывал процесс за процессом, упорно делая своё цирковое дело. В конечном итоге побеждал!..

Когда Саламонский получил предложение от Дивеля построить сезонный цирк в Юрмале, он несколько озадачился. Смущало обстоятельство, о котором он хорошо знал. С середины XIX века большинство земельных владений на взморье стало принадлежать барону Фирксу, запретившему проживание евреев на своих территориях. Их численность здесь была достаточно высока. Местные немцы, коих тут было тоже немало, нередко называли юрмальский Дубулты Юденбургом. Запрет Фиркса существовал на поселение евреев везде, кроме… единственного посёлка на Рижском взморье Дубулты-Дуббельн. Дуббельн как раз и не входил в число баронских владений. Здесь Саламонскому никто чинить препятствия не мог, что и объяснил ему его будущий «компаньон» Дивель.

Но всё было непросто. Тот же Гончаров в письме к одному из ярчайших представителей правящего Дома Романовых Константину Романову от 27 июня 1884 года даёт национальнополитическую оценку не только Дуббельна, но и всего местного края: «Вот уже три недели с лишком, как я перенес сюда, в этот немецко-польско-жидовско-латышский угол, свои пенаты, т. е. свою лень, нелюдимость и уединение. Край бродит и не убродится, по-видимому, долго. Амальгамма немцев, латышей, евреев, поляков и иных – еще не отливается в одну массу. Пока – все врозь. Немцы, сказывали мне, стараются в поместьях своих не давать латышам ничего, а латыши стараются взять себе всё, жиды хотят брать как можно больше и у тех, и у других и т. д. Все это натурально и практикуется всюду между людьми. И лютеранские пасторы противятся переходу латышей в православие, теснят наших священников и тех, кто смел перейти в православие. Словом – „борьба за существование¹¹, как везде! Дай Бог, чтоб победителем из нее вышел русский элемент!»