Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

– Холодно, – выдыхает в сторону, оглядывая окрестный зимний ландшафт, очень похожий на сказочный. – Ты не замерзла часом, Евгения? Вижу, вижу, что замерзла, не отрицай! – спешит перебить меня. – Губы посинели и щеки. Мой повар готовит отличный горячий глинтвейн и французские булочки с заварным кремом. Именно то, что нам с тобой сейчас нужно, – терпеть не могу зиму. Ты как, не откажешь мне в компании?

– А у вас есть повар? – так и ахаю я. Впрочем, что я, глупая, понимаю в устройстве таких огромных домов, как вставший передо мной особняк? Наверняка есть и не один. – Спасибо, – спешу отказаться, хотя желудок реагирует на неожиданное предложение хозяина, как тощий пес на кусок аппетитного стейка, мелькнувший у морды, – бурным возмущением здоровой, но очень голодной среды. – Но я бы лучше съела горячий пирожок с картошкой и тарелку обычного супа. Не представляете, – неожиданно смеюсь, вспомнив свое пробуждение, – кажется, я сегодня забыла поесть. Но это я так, – верчу ладошкой в воздухе, – просто к слову сказала. Сегодня же праздник, так что я еще ка-ак наемся к вечеру до отвала!

– Эх, молодежь, – одними глазами усмехается мужчина. – Все-то вы несетесь по жизни без оглядки. Решено! Двадцать минут роли не сыграют, а мне будет приятнее.

– Роман Серге-еич! Вас ребята зовут! На пять минут подошли бы! – окликает отца Ильи с боковой аллейки вежливый голос одного из стоящих поодаль мужчин. Увидев наши обернувшиеся лица, крикун неловко топчется на месте. – Заждались уже.

– Ну, проводишь меня, Женя? За домом крытый манеж и конюшня, – решает нужным пояснить мужчина, предлагая мне локоть. – Посмотрим, чего мне там ребятки приготовили? А после пирожочки организуем. Я сам, надо признаться, с картошкой очень даже люблю.

Отец Ильи едва знает меня, но запросто предлагает пройти с ним к паддоку. Господи, неужели у него там и вправду настоящие лошади? Никогда не видела этих животных вблизи. Разве что пару неуклюжих меринов, запряженных в цыганские телеги, да пони в детском парке. Ах да! Еще в цирке! Белых, с золотыми кисточками в гривах. Но это было так давно, что воспоминания почти истерлись за сроком давности.

Я уже послушно шагаю за хозяином дома, но вдруг немею, чувствуя, как холодеет спина от одной только мысли о том, что вновь попаду на глаза брату Игоря.

– Я… э-э, Р-роман С-сергеевич… не могу, – лепечу обрывочно, отыскивая в голове вескую причину для отказа. – У-у меня дела!

– Ясно, – внимательным взглядом отвечает мужчина и подносит к уху сотовый телефон. – Борис? – произносит требовательно в трубку. – Позвони Егору Федоровичу, пусть отзовет Мишу. Да, прямо сейчас. Ну придумает что-нибудь! Так и скажи, мол, надоел он мне, суетливый больно, все на глаза лезет. А самому передай, что подарок я оценил, но отзвонюсь позже, гости у меня. Давай, Боря, бог тебе в помощь.

И еще один звонок, пока я облегченно выдыхаю из оледеневших легких воздух:

– Донг, я минут через двадцать подойду, сообрази чего-нибудь попроще к столу. Нет, для гостей фуршет остается в силе. Это для меня. Ну, что-что? Да хоть пироги с картошкой! Я тебе обойдусь, драконий твой зад! Ну хорошо-хорошо, думаю, пицца тоже сойдет. Сойдет пицца, а, Жень? – а это уже мне. – С индейкой и белыми грибами?

И я растерянно бормочу, глядя на довольного мужчину:

– Наверное…

…Я долго стою в стороне ото всех, вцепившись ладошками в край белоснежной изгороди, не в силах оторвать взгляд от красивого гнедого жеребца, беспокойно взбивающего копытами песок, послушно переходящего под всадником с тихого пассажа на более резвую рысь. «Галоп!» – негромко поясняет тренер, и все присутствующие у манежа люди в очередной раз убеждаются в отличном экстерьере чистокровного английского скакуна и послушной выправке.

– Тельт! – командует всаднику тренер. – Пасо фино! Молодец! А теперь выполни вольт!.. Умница, красиво прошел. Восьмерку! А-ай, красавец! Я думаю, пора выпускать в манеж Икара с Филоменой. Посмотрим, как Ахилл идет в манежных фигурах.

В конюшне двенадцать лошадей – я уловила это из разговора хозяина с конюхом, который только нынче приехал. Сегодняшний подарок – великолепный огненно-рыжий Ахилл – стал тринадцатым. Лошади не просто блажь богатого человека, они его страсть – вокруг все так и кричит о порядке и заботливой хозяйской руке, и я не могу не поразиться увиденному.

Икар – взрослый вороной жеребец: крупный, высокий, ширококостный. Филомена – серая с белой гривой лошадка, игривая и молодая. Я долго смотрю на нее, пока она разминается; помахивая хвостом, послушно выполняет команды, и мне кажется, она отвечает мне любопытным косым взглядом.

– Женя, а давай твое желание обменяем на мое? – внезапно предлагает отец Ильи, возникнув у плеча, словно змей-искуситель, и как-то слишком нервно барабанит пальцами по деревянной перекладине паддока. – Да ты не переживай, девочка, ничего неприличного я требовать не стану. Так, каприз стариковский, мелочь, не больше. Ты ведь хочешь прокатиться?

– Я?! – изумляюсь проницательности мужчины, открыв рот. Хотя чего гадать? У меня, должно быть, и так все на лице написано. – Н-не знаю, – поправляю очки и вновь отворачиваюсь к манежу. – Я не умею.

– Не важно! У меня отличный тренер, прокатит с комфортом. Ты подумай, девонька, пока я с гостями толкую, хорошо?

– Хорошо, Роман Сергеевич.

* * *

Я достаю здоровяка тройной связкой ударов. Три удара в секунду, нанесенных четко и технично: в угол челюсти, в солнечное сплетение и под ребро. Не во всю силу, но ощутимо.

Он рушится передо мной как подкошенный, падает на колени и уже не щерится щербатой улыбкой, как раньше, растягивая дурацкие усы. Не поигрывает под костюмом заплывшими жиром мускулами. Думаю, в это мгновение Борис навсегда получает для себя ответ на вопрос, что было бы, коснись меня его воля и судьба.

Я стою над ним до тех пор, пока он не приходит в себя и не поднимает на меня потрясенные глаза. Некогда веселые, горящие тайной надеждой мести. Теперь они никогда не взглянут на меня с прежней уверенностью и превосходством, я стал для парня неприятным сюрпризом.

Что ж, жизнь каждому преподносит свои уроки, и некому за них на нее пенять. Я эту догму рано усвоил и на отлично.

Я опускаюсь перед ним на корточки и отвечаю на незаданный вопрос:

– За то, что позволил Яшке увести тачку у тебя из-под носа. И за то, что моя девочка оказалась сегодня здесь. Понял?

– Понял, – кивает Борис, и я ухожу. Прохожу мимо охраны, неожиданно вытянувшей стойку, как перед хозяйским кнутом (смотрю, вышколил их на меня хозяин, неожиданно; никто кроме Борьки даже рыпнуться не посмел), и иду к дому.

В семейной усадьбе Градова ничего не изменилось за те два года, что я не был здесь. Все по-прежнему пафосно и незыблемо. Яшка сидит на крыльце, под самой колонной, свесив темную голову меж худых колен, и медленно раскачивается из стороны в сторону. Тощий, как жердь, и такой же одинокий. Он разделся до футболки и трусов – одежда темными пятнами сброшена на ступени и заледенела не меньше, чем снявший ее человек, и я понимаю, что сегодня он сбежал от меня.

Сволочь. Я подхожу и сгребаю Яшку на руки. Ударив дверь ногой, вхожу в дом.

– Донесешь? – передаю на руки выскочившему на перезвон колокольчиков дворецкому, и нестарый, довольно крепкий еще мужчина уверенно отвечает:

– Конечно, Илья Романович. Не в первый раз.

А я чертыхаюсь про себя: Черт! Босс совсем с ума сошел. И этот туда же.

– Не переживайте, – кричит мне в спину, когда на приглашение войти в дом я отвечаю молчанием и ухожу. – Сейчас разотремся, затем ванну – через пару часов будет наш Яков Романыч как новенький…

Он замечает меня сразу. Человек, давший мне жизнь, но не имя. Аллеи в усадьбе Большого Босса достаточно освещены, ветви голых кустарников острижены профессионально, и я чувствую, как взгляд отца еще издали выхватывает мой силуэт, движущийся в рассеянных фонарным светом сумерках.

– Мой младший сын – Илья. Прошу любить и жаловать, – громко сообщает господин Градов своим деловым партнерам, когда я останавливаюсь рядом с ним, и для кое-кого из присутствующих эта новость становится настоящим сюрпризом. Например, для русоволосого типа с прилизанной лысиной – владельца подпольного тотализатора и известных в городе брокерских компаний, с которого я лично получил пару недель назад двадцать пять штук призовых. Или для полного одутловатого субъекта – управляющего сетью отцовских гостиниц и турагентств, как-то купившего у меня за бешеные бабки бой для своего бойца.

Значит, открыто решил представить блудного сына двору? Занятно.

– Где она? – без предисловий и бесполезных рукопожатий бросаю я и упираю в отца холодный взгляд. Плевать я хотел на его зверинец.

– Кто? Евгения? – невозмутимо спрашивает Босс и изучает меня пытливыми глазами.

Что ж, смотри, старик, смотри, раз уж тебе выпал редкий случай увидеть сына. Мы не виделись с тобой два года и не увиделись бы еще столько же, если бы не одна доверчивая маленькая птичка, залетевшая в твою золоченую клеть. Не думаю, что за этот срок я сильно изменился. А вот ты, старик, постарел. Поблек. Но за надтреснутым фасадом вижу – ты все тот же умный и хитрый волчара.

– Тут, сынок. Любуется лошадками. Пытливая у тебя девочка.

Я смотрю на худого, ссутулившегося под непомерным грузом забот мужчину и чувствую, как на моих зубах скрепит эмаль.

– Я накажу Яшку, я тебе обещаю! – шепчет Градов. Наплевав на притихших, отступивших в сторону мужчин, подходит ближе. Он хочет коснуться моего плеча пальцами, но в последний момент под прямым взглядом опускает руку. Я вижу, как предательски ломается изгиб его тонких губ, как рушится линия плеч. – Пожалуйста, не трогай его, сынок. Он болен… И у него не все в порядке с головой.

Как предсказуемо. Когда-то я уже слышал нечто подобное.

– Он мог убить ее, не обещаю, что я сдержусь. Это наши с тобой игры, не ее. И не Яшкины. Ваши с ним счеты не должны никого касаться.

– Хорошо, – неожиданно соглашается старик, долго вглядываясь в меня. – Хорошо, сынок. Это твое право. Поступай, как сочтешь нужным.

Он отступает, а я удивляюсь про себя Воробышек: когда девчонка успела сорвать карт-бланш в глазах отца?

…Она стоит у дальнего края манежа, возле самой стены крытого паддока и смотрит, не отрываясь, вцепившись пальцами в перекладины ограждения, на серебристую лошадку, вышагивающую в испанском шаге и кокетливо помахивающую ей хвостом. Она смешная: щеки горят, шапка сбилась набок, кудряшки растрепались, а глаза… У Воробышек необыкновенно говорящие глаза – серые, бездонные и манящие. Глаза чистого осеннего утра.

Я чувствую, ей не хочется отрывать от лошади взгляд. И все же при моем приближении она поворачивается и радостно вскрикивает:

– Ой, Илья! Ты? Ты пришел!

Она поправляет очки, отпрыгивает от ограждения и осторожно касается моей руки. Но тут же, словно устыдившись излишней вольности, отдергивает пальцы, однако не отводит внимательного взгляда:

– Как ты? С тобой правда все в порядке?.. Ну и шутник у тебя брат, – прогоняет с лица улыбку и хмурится. – Зла на него не хватает! Такое выдумать! Я ведь думала, ты серьезно пострадал. Поверила. Хорошо, что все обошлось, иначе… Даже подумать страшно, чем бы закончился этот день!

– Я звонил тебе, Воробышек, сразу после разговора с Яшкой. Почему не брала трубку? – вместо приветствия спрашиваю я. Я рад видеть девчонку живой и здоровой. Я чувствую, как при взгляде на нее мой внутренний, запертый в камень дух смягчается, а дыхание учащается. В прошлом году Яшка разбил отцовскую «Ауди» в хлам, а до этого подаренный ему на двадцатипятилетие любящим родителем «Порше Кайен», и только удача, подушки безопасности и вовремя подоспевшая помощь дважды спасли ему и его друзьям их никчемные жизни. Она испугала меня – моя и не моя светловолосая Птичка, в этом я готов признаться себе, и мне действительно интересно, какого лешего девчонка проигнорировала от меня два десятка настойчивых звонков.

– Потому что Яков выбросил телефон из машины, – бесхитростно и послушно сообщает Воробышек. – Да ты не переживай, Илья, – пугается, уловив что-то в моем лице. – Жалко, конечно, маму вот с братьями поздравить с праздником не получится, но он старенький совсем был, что-нибудь придумаю.

«Что-нибудь придумаю…» Я смотрю на девчонку и даже не удивляюсь. Я давно догадался, что для нее это единственно применимый к жизни принцип.

Я подхожу и облокачиваюсь на ограждение, закрываю собой Птичку от любопытных глаз.

– Извини, Воробышек, – говорю тихо, почти нависнув над ней. – Я виноват.

– В чем? – неподдельно удивляется она, легко впустив меня в свое пространство.

– В том, что тебя коснулась неприятная сторона моей жизни. Поехали отсюда?

– Хорошо, – соглашается девчонка. Поворачивает голову и окидывает взглядом проехавшего совсем рядом всадника на вороном жеребце. – Посмотри, Илья, какой красивый, – не удерживается от восторженной похвалы и вновь приникает к ограде. – Совсем как в книжках! Ему бы стальные доспехи, шлем с пикой, как у единорога, и в рыцарскую кавалерию. Нет, лучше на королевский турнир! Люков! – смотрит на меня через плечо. – А знаешь, я почему-то уверена, что из тебя получился бы самый лучший рыцарь! Правда-правда, – улыбается в мое озадаченное лицо. – Есть в тебе что-то от средневекового героя, особенно сейчас.

– А что во мне не так сейчас? – поднимаю я бровь. Я никогда и не сомневался, что Воробышек отчаянный романтик.

– Ну-у… – Она поджимает губы, смущается и отворачивается. Жмет неуверенно плечом. – Ты сегодня без банданы.

– Ясно, – улыбаюсь я, пока она не видит. Поворачиваюсь и вместе с девчонкой провожаю взглядом разъехавшихся в очередной манежной фигуре всадников. – Всегда мечтал быть положительным героем. Тогда из тебя, Воробышек, вышла бы прекрасная дама сердца.

– Из меня? Да ну! – смеется она. Весело и открыто. Пожалуй, это первый раз, когда я вижу ее такой. – Илья, скажешь тоже!

– Ты любишь лошадей? – спрашиваю я.

– Не знаю. Наверное, да. Я никогда не задумывалась, пока не увидела их так близко. – Она поднимает на меня глаза и чуть вскидывает голову. Растягивает мягкие губы в легкой улыбке. – А ты?

– Это очень умные и норовистые животные. С ними непросто, – ухожу я от ответа.

– Илья – отличный наездник, Женя. Разве он не сказал тебе? В Китае верховая езда входила в обязательное обучение всех лет, проведенных Ильей в закрытом специнтернате. Как и боевое владение мечом.

– Где? Ч-чем? – распахивает глаза Воробышек, поворачиваясь к моему отцу. Черт, я и не заметил, как он подошел. – В Китае? – Она оторопело смотрит на мой, ставший вновь жестким рот и вдруг не очень убедительно хлопает себя ладонью по лбу. – Ах да, ну конечно! Китай! Как я забыла!

Градов удовлетворенно кивает и отходит в сторону. Остается стоять в нескольких шагах, сделав черное дело, пока пальчики Птички вдруг тревожно мнут мой локоть.

– Илья, я должна тебе сказать, – обеспокоенно шепчет девчонка. – Предупредить кое о чем важном.

– Да, Воробышек, – суше, чем мне того хочется, отзываюсь я. Чертов старик! Я по-прежнему для него продукт гребаного тщеславия и забавы! Осталось построить киностудию и снять меня в роли подросшего оборвыша-сироты Хон Гиль Дона, на потеху себе и многочисленной свите.

– Понимаешь, кажется, твой брат и отец… Они думают… Думают, – девчонка хмурит лоб и утыкается взглядом в мой подбородок, – что мы вместе. Представляешь? И я не знаю, почему.

– Тем лучше, Воробышек. Пусть так и будет.

– Да? – моргает она, и я устало замечаю:

– Да. Тебя это смущает?

Птичка отводит глаза и неопределенно пожимает плечом:

– Ну, в общем-то, не очень.

– У нас сложные отношения в семье. Я давно живу предоставлен сам себе, поэтому никто и не побеспокоил тебя в моем доме. В дом отца я несколько лет назад зарекся ступать ногой. Возможно, ты сочтешь это глупостью, но понятным тебе книжным языком поясню, раз уж я сегодня для тебя почти средневековый герой, а ты почти дама сердца. Вернувшись сегодня сюда за тобой после двух лет отсутствия, я заявил на тебя права. Так что здесь для всех все понятно.

– Ничего себе! – изумленно ахает Воробышек и смотрит на меня не отрываясь, словно впервые видит. – Точно средневековье! – качает головой. Я вижу, как ей неудобно от моих слов, она отворачивается, вновь рассматривает манеж и говорит: – Значит, отношение к людям в твоей семье построено на принципиально-классовых соображениях? Ровня – не ровня, достоин внимания или нет?

– Что-то типа того.

– Понятно. А ну и пусть! – неожиданно выдает и вдруг вновь становится сама собой. Прогоняет из глаз хмурь, складывает руки на ограде и утыкает в них подбородок. Спрашивает задумчиво, проводив взглядом всадника на гнедом жеребце, развернувшего коня под самым нашим носом: – Илья, а ты действительно умеешь вот так, как он? Умеешь держаться на лошади, как настоящий всадник?

– Умею, Птичка.

– Покажешь! – тут же вырывается у нее, и сразу же за блеснувшим за стеклами восторженным взглядом следует виновато-смущенное: – Конечно, не сейчас и не сегодня, я все понимаю… Но очень бы хотелось посмотреть.

Я не привык идти в поводу чужих желаний, это не в моих правилах. Но отказать таким ждущим и верящим в чудо глазам Воробышек, похоже, не в силах. Она моя брешь. Неожиданная брешь в броне, которую я ковал много лет. Почти все годы, что себя помнил.

– Не при них, – только и говорю, и она тут же легко соглашается:

– Хорошо. Тогда пошли отсюда, – с неохотой отступает от ограды и вдруг с тревогой смотрит на мою расстегнутую на груди куртку. – Ой, Илья, я совсем не подумала! Ты же, наверно, порядком замерз?

* * *

На нем лишь тонкий джемпер, джинсы, ботинки и черная кожаная куртка с воротником-стойкой, небрежно распахнутая на груди. Отросшие светлые волосы треплет студеный ветерок – вокруг сгущающийся зимний вечер, и даже мои раскрасневшиеся не пойми отчего щеки кусает злой декабрьский мороз, – а парню, похоже, все нипочем. И все же… Мне ужасно неудобно за свою невнимательность. Надо же было так отвлечься! Но вид ухоженных красивых лошадей совершенно сбил меня с толку, заставив позабыть обо всем. А ведь парень так быстро приехал и нашел меня.

Нашел. Как обещал. А мог не искать.

– Илья, холодно. Хочешь, я дам тебе шарф? – Я тянусь рукой к меховой опушке куртки и спешу развязать толстый вязаный узел под подбородком. Но в замерзших пальцах он совсем не послушен мне. – С-сейчас, подожди…

Он легко останавливает меня, перехватив у шеи руку. Осторожно выпускает запястье из горячей ладони.

– Не выдумывай, Воробышек, – говорит вдруг хрипловато. Так, словно холод и вправду пробрал его. Или нечто другое, не менее пронизывающее и колючее прокралось за пазуху. – Голубой цвет тебе больше к лицу. К тому же ты сама сейчас как ледышка.

Невероятный Люков, поражаюсь я. Из чего же ты сделан? И что на меня нашло? Стою и таращусь молча в темные глаза, подняв голову. Скольжу взглядом по волевому лицу, запоминая каждую жесткую складочку упрямого рта, линию скул, рисунок брошенных ветром на лоб прядей … Ну иди же! Чего ты стоишь, Женька? Ты ведешь себя глупо. Глупо! Что он о тебе подумает?

Не важно. Важно то, что шаг сделать от него я не могу.

– Илья! – окликает Люкова незнакомый голос где-то в стороне от нас, и я синхронно с парнем оглядываюсь. Разорвав взгляд, выдыхаю из легких расширивший их до непонятной тоски воздух. – Поверить не могу! Ты здесь!

Девушка. Не столь юная, как кажется на первый взгляд, но очень красивая. В этом месте слишком много света от прожекторов – я могу по достоинству оценить ее. Стройная, высокая, с потрясающе голубыми глазами, окаймленными темными ресницами, и пухлыми розовыми губками. Она торопливо перебирает модными сапожками разделяющее ее с Люковым расстояние и останавливается прямо перед парнем. Растянув рот в приветственной улыбке, картинным жестом запахивает на груди дорогую шубку из серебристой норки, так идущую к ее темно-пепельным волосам, и произносит с придыханием, кокетливо вспархивая ресничками:

– Здравствуй! Как неожиданно, что ты приехал! Неужели свершилось чудо, и ты помирился с отцом? Илья, это же замечательно! А Яшка знает? – спрашивает куда как тише, бросив осторожный взгляд на хозяина дома. – Наверняка нет, иначе уже копытом бы землю рыл от злости!

Случайно или нет, но девушка делает шажок в сторону, оттесняя меня плечом. Она не здоровается со мной и никакими знаками внимания не обозначает мое присутствие рядом с парнем. Напротив, едва появившись, дает ясно понять, кто из нас троих здесь лишний и нежеланный гость, и я под этим неожиданным натиском невольно отступаю. Стою, растерянно поправляя очки, решая, как быть: то ли вклиниться в разговор двух хорошо знакомых людей (а в этом, глядя, каким смелым взором шарит по парню девушка, сомневаться не приходится) и заявить о себе: «А знаете, между прочим, меня зовут Евгения, и вы отдавили мне ногу!», а то ли не мешать и сделать вид, что я сама по себе растворилась в пространстве. Но растворяться почему-то совершенно не хочется.

– Я скучала по тебе, очень. А ты? Ты скучал по мне, Илья?

Ну вот, началось. Похоже, мой удел, если и не вставать все время между Ильей и его девицами, то уж точно находиться рядом. Сказанное девушкой слишком интимно и лично, не для чужих ушей, и я, вспыхнув румянцем, отворачиваюсь к манежу. Натянув пониже шапку, чтобы не слышать продолжения разговора, возвращаюсь к ограде и впиваюсь в дерево пальцами. Под внимательным взглядом отца Ильи привычно прямлю спину. Довольно с меня вчерашнего вечера и брошенной в лицо перчатки Нарьяловой. Второй битвы за внимание Люкова я не вынесу.

Но Илья, как всегда, все решает сам. Без тени эмоций, как всегда холодно и отстраненно, он говорит, – достаточно внятно, чтобы я расслышала, а девица, продолжающая что-то ему щебетать, тут же умолкла:

– Я не один, если ты не заметила. Дань вежливости никто не отменял. Или правила в этом доме за время моего отсутствия изменились?

Я оглядываюсь и ловлю на себе внимательный взгляд голубых глаз. Очень красивых, оценивающих, и совсем недобрых.

– Почему же. Вовсе нет, Илья, – не теряется девушка, вновь раздвигая пухлые губы в уверенной улыбке. А я понимаю, что оценку знаком качества не прошла. Она достает из кармана шубки пачку сигарет, щелкает зажигалкой. Глубоко затянувшись, многозначительно выдерживает паузу. – Я просто не заметила, что ты не один. Вижу, сегодня ты изменил себе и решил показать Черехинский Диснейленд чьей-то младшей сестренке?.. Нет? – удивляется, не получив ответа. – Ах да! Наслышана-наслышана: у тебя появилась подружка! Так значит, это она, да? Хороша. Особенно очочки. Бедненькая! Должно быть, Большой Босс в восторге.

– Ирка, пасть закрой, если не хочешь остаться без зубов.

Девица вскидывает тонкую бровь, как будто не верит услышанному, и вдруг смеется в небо, выпуская сквозь фарфоровые зубки рваные струйки дыма.

– Стало быть «Ирка»? Ну хоть что-то. Прямо как в старые добрые времена! А то ни тебе привет, ни тебе дружеских объятий. Впрочем, не меняешься ты, Илюша. Все такой же черствый невежливый мальчишка.

Ирка. Ирина. Девушка-кукла, которая взбесится, если узнает, что я с Ильей, вспоминаю я слова Якова, оброненные парнем в машине. Я тоже способна оценивать людей, особенно когда их чувства и мысли невольно обнажаются, показавшись на миг из-под привычной кожуры самоконтроля, поддавшись эмоциональному всплеску, и догадываюсь, что она чувствует.

Она красива, очень, и знает это. Она привыкла быть первой, и ей непонятен выбор Ильи. Я так и чувствую раздирающие ее душу противоречия, при взгляде на меня, на ничем не приметную девчонку. Но почему? Кто она ему, чтобы так оценивать меня? Не просто ведь знакомая или подруга, нет, здесь что-то другое. Наверняка бывшая пассия. А может, даже любимая девушка, – слишком собственнический и жадный у нее взгляд, ползущий по парню (так смотрит человек, истосковавшийся и обиженный), а на Люкова я смотреть не хочу. Я вдруг вспоминаю темноволосую Марго и наш с ней неприятный разговор, состоявшийся в клубе «Бампер и Ко» в ту ночь, когда Илья впустил меня в свой дом с температурой. Мое сумасшедшее заявление о том, что Люков от меня без ума, сказанное не иначе, как в лихорадочном бреду, и возражение девушки на мои слова: «Это не ты. Не такая, как ты. Когда ты увидишь ту, кто была для него всем, сама поймешь, для каких…»

«Возможно ли, что речь шла об этой самой Ирине? – задаю я себе вопрос, гляжу на томно курящую фигуру, запахнутую в дорогой мех, многозначительно покусывающую полные губы, и тут же нехотя отвечаю на него, признавая правоту пирсингованной брюнетки. – Да, возможно. Такие яркие девушки, как стоящая передо мной пепельная блондинка, способны надолго оставить после себя след в сердцах парней».

И почему-то от этой мысли мне становится грустно и непонятно: зачем я здесь?

Я все еще смотрю на девушку, как вдруг что-то сильное и требовательное бодает меня в затылок. И сразу же за этим в помпон, сбив шапку на очки. Как будто мало мне дурацких ситуаций!

– Ой! – вскрикиваю от неожиданности, оборачиваюсь и оказываюсь нос к носу с мордой темной лошадки, подошедшей вплотную к ограде и косящей на меня из-под короткой челки черным блестящим глазом. – Ой! Ты кто?

Я знаю, что говорю глупость, но чувствую, что с этим животным надо либо по-человечьи, либо никак.

– Не бойся, Воробышек, – почти сразу же оказывается за моей спиной Люков (и когда только подошел?) и кладет руку мне на плечо. – Это жеребенок. Скорее всего, подросший сын вон той серой лошадки, что ходит по кругу. Видишь, какой серебристой изморосью отливает его грива? Наверное, выскочил вслед за матерью, – они в годичном возрасте все норовистые и любознательные. Ты ему любопытна. Ну дай же тебя погладить, пострел! – строго и вместе с тем ласково произносит парень и проводит рукой у конька за ухом; хлопает осторожно по шее, когда тот не отстраняется. – Какой хороший и бесстрашный нам жеребенок попался, Птичка. Жаль, нечем угостить мальца.

– Вот. Возьми, Женя. Думаю, Сантьяго понравится.

Отец Ильи подходит и становится рядом. Достает из кармана твердый белый кубик и вкладывает в мою руку.

– Смелее, девочка! – понукает к действию, когда я стою и рассматриваю подарок мужчины в своей раскрытой ладони: подумаешь, обычный рафинированный кусочек сахара, самое доступное в мире лакомство, но я держу его так, будто он хрустальный или под стать ювелирной поделке мастера Фаберже. – А ты будь умницей, Санти, и не балуй! – наставляет навострившего ушки конька, радостно дернувшего ноздрями.

Я оглядываюсь на Люкова, не зная, как поступить. Я никогда не кормила лошадей, и простое, казалось бы, действие, ставит меня в тупик, заставляя ощутить собственную беспомощность. Илья чувствует мое смятение и тут же подхватывает мою ладонь своею – горячей и такой уверенной, что на нее хочется опереться. Прижимается грудью к моей спине, и мне сразу становится легче. Уже без страха и волнения, с раскрытыми от восторга глазами, я наблюдаю, как тонкая шея чудного создания склоняется над белой оградой манежа, а мокрые губы касаются моей кожи.

– Он чудо! – не могу сдержать я возгласа и смеюсь. Честное слово, это замечательно – вот так запросто угостить лошадь! Не каждый день такое случается, и незнакомые доселе эмоции от простого общения с животным наполняют меня. – Спасибо! – говорю отцу Ильи и в порыве охвативших меня чувств, прижимаю ладонь парня к своей груди, незаметно оказавшись в его объятиях. – И тебе спасибо, Илья!

– Мне-то за что, Воробышек? – выдыхает негромко Люков в мое ухо, но я не готова честно ответить парню, что его присутствие странно-успокаивающе действует на меня, и просто пожимаю плечами. Отпускаю его и вновь вцепляюсь в ограду, любуясь приткнувшимся в хвост пробежавшей мимо серой кобылке молодым длинноногим жеребенком. Сегодня мы с Люковым играем в странную игру, и я должна об этом помнить.

– Славный конек. Сын Филомены и Валдая. Я возлагаю на него большие надежды, как и на его отца. Уверенно будущий чемпион.

Хозяин поместья смотрит прямо перед собой, говорит, ни к кому конкретно не обращаясь, но что-то важное, прозвучавшее в его фразе, заставляет Люкова напрячься и жестко сжать рот. Отозваться нехотя, в пример отцу, не отрывая глаз от открытого манежа:

– Разве ты не продал Валдая? Слышал, удачная вышла сделка.

– Чушь! С чего бы мне пришло в голову расстаться с лучшим конем моей конюшни? А если бы и захотел, так Донг бы из меня живо душу вытряс, а на тушке сплясал с чертями. Я пустил слух, и на то были причины. Нет, он по-прежнему у меня и находится в отличной форме. Думаю, выставить его весной в барьерных скачках – опыт и выучка позволяют. Тренера вот к нему пригласил – ирландца. Славный малый, мистером Конли зовут. Отличный наездник и просто добрый парень. Полчаса как прокат на открытом манеже закончили, осталось несколько упражнений с барьерами в крытом паддоке. Наверное, конюх Валдая еще и расседлать не успел…

Ох, что-то тут не так, настораживаюсь я. Пытаюсь разглядеть выражение глаз ссутулившегося в двух шагах мужчины, но вдруг тихий голос Люкова окликает меня, и я послушно поворачиваю голову. Смотрю в его напряженное лицо, отметив странно блестящий взгляд и обозначившиеся на скулах желваки.

– Воробышек?

– Да, Илья?

– Попроси, – неожиданно выдыхает парень, глядя в меня колко с надеждой. – Еще раз, попроси меня.

Я сразу же догадываюсь, о чем речь. Шагаю к нему и с улыбкой касаюсь пальцами запястья, наткнувшись на металлический ремешок часов. Говорю, чувствуя себя сейчас кем-то важным для него, и плевать, что обо мне думает какая-то расфуфыренная незнакомая Ирка.

– Ты сказал, что умеешь, как они. Покажи! Очень хочется посмотреть!

Мне действительно очень хочется увидеть, как держится в седле Илья. Вряд ли кто-то из знакомых мне людей способен запросто продемонстрировать подобное умение, и прочитав интерес в моих глазах, на лице парня появляется облегчение. Как будто я, пусть и на время, своим нескромным любопытством снимаю с его плеч непомерный груз.

– Хорошо, – чуть заметно кивает Люков и отворачивается. Порывается сделать шаг, но вдруг оглядывается через плечо и смотрит как-то уж слишком сурово. – Стой здесь, Воробышек. Никуда не отходи!

Парень ловко перепрыгивает через ограду и широко шагает к паддоку, игнорируя пытливые взгляды проезжающих по кругу всадников и знакомых его отца. Входит в высокие, распахнутые настежь ворота крытого манежа и исчезает внутри. Мне мало что видно с занятой мной позиции (у боковой стороны площадки), лишь кусок взрытого копытами песчаного грунта и забранной светлой доской стены, и я невольно наклоняюсь вперед, пытаясь рассмотреть пятно света, в котором растворился Люков.