Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

– Но ты сказал, что не сможешь. Не сможешь быть рядом. Не сможешь, как было. Ты сказал…

– Сказал, – соглашаюсь я, пытаясь дать Воробышку хоть какую-то опору. – Потому что я хочу тебя, Женя, так сильно, что твоя близость приносит боль, но это моя проблема, и я не собираюсь тебя ни к чему принуждать.

– Но как же, Илья… – шепчет она предавшим ее голосом. – Как ты можешь хотеть после всего, что видел? После того, что я рассказала тебе?.. Как ты можешь? Пусть раньше, когда рядом была Ирина, чтобы досадить ей, но теперь?.. Ты… ты из жалости так говоришь, да?

Глупая, глупая птичка Воробышек!

У меня перехватывает дыхание от таких слов девчонки. Но, черт! Я сам виноват: нашел время для признания! И сейчас, пытаясь сгладить сложный момент между нами, я отворачиваюсь от нее, от ее распахнутых серых глаз, чтобы хоть немного ослабить ту нить притяжения, что с невероятной силой влечет к ней, и говорю как можно суше:

– Раздевайся и ложись спать, Воробышек, должен же этот чертов день когда-нибудь закончиться! Я выйду…

– Илья…

– …в ванную комнату. А после устроюсь на полу. Ничего, – предупреждаю ее новый вопрос, почти сорвавшийся с языка, – не замерзну, не переживай, я привычный.

И ухожу, отчаянно желая дать телу почувствовать наконец так необходимый ему сейчас остужающий холод жестких струй воды и освободить его, пусть на короткое время, от вконец истерзавших мук желания.

* * *

Это неправда. Это не может быть правдой – то, что сказал Илья. Не может! Пусть и прозвучало так искренне, что напрочь огорошило меня. Это просто нелепость, просто участие, сочувствие, жалость, да что угодно, но не влечение к женщине само по себе, вовсе нет! Во всяком случае, не то, что приносит боль, не то, о котором он говорил.

Да, я встала на его пути – навязалась с учебой, попалась так глупо сначала с Яковом, потом с отцом. Затем заслонила собой от Ирины… Могла ли я внезапно оказаться той, на ком свет сошелся клином? После всех ярких подруг Ильи?.. Нет, не верю. Да и не о чувствах он говорил, я пока еще не сошла с ума. Я – просто еще одна девушка, одна из многих, оказавшаяся к Люкову слишком близко. Оказавшаяся в его личном пространстве, привлекшая временное внимание проблемная девчонка, с которой почти удалось то, что удавалось со всеми… Почти, если бы не ее проблемы, вставшие преградой на пути к удовольствию. Женщина, с которой не удалось и к которой не пропало желание. Желание, разбуженное страстью к другой.

Да, он хотел меня и был готов к близости, я чувствовала это в доме его отца. До сих пор хотел ту, через которую не получилось просто перешагнуть и отпустить, как других. Забыть уже наутро. Это куда ближе к истине, куда ближе к тому, что можно назвать желанием, назойливым, быть может, неутоленным, но могу ли я за то пенять ему? Тому, кто сам вызывает во мне столько чувств, что впору бежать от них сломя голову. Бежать от парня, рядом с которым мне так спокойно, словно я напрочь отрешена от мира со всеми его бедами. К которому меня тянет точно магнитом. Рядом с которым… Да, я должна признаться себе! Рядом с которым я хочу быть больше всего на свете и которому никогда не признаюсь в том.

И все же как он может меня хотеть? Измятую чужими руками, с исцарапанным лицом и измученными губами, представшую перед ним в таком неприглядном свете? Как? Ту, из-за которой пострадал его дом? Из-за которой он едва не пострадал сам! Это жалость, это сочувствие и все, что можно считать человечностью, это минутное притяжение, – ведь я давно поняла, что Люков вовсе не ледяная глыба.

Господи! – я вновь вспоминаю все, произошедшее с нами, и закрываю лицо руками. – Какая ужасная ситуация! И как ужасно, что мое прошлое сегодня коснулось Ильи.

В комнате достаточно тепло, однако меня все равно бьет непреходящая дрожь. Я стягиваю джинсы, но остаюсь в свитере и послушно забираюсь в постель – похоже, слушаться и доверять Люкову уже входит у меня в привычку.

Постель большая и холодная, неуютная, чужая. Я ложусь на самый край и укрываюсь одеялом до подбородка, желая по минимуму ощутить себя ее частью. Жду Люкова, не смыкая глаз, так и не выключив свет, и не прикрываю глаза даже тогда, когда он выходит из ванной комнаты и подходит к кровати. На мгновение склоняется надо мной, обдав запахом мужского геля и свежести, сдергивает подушку, свернутый в валик плед, еще один и расстилает себе на полу походную постель вблизи от меня. Щелкнув выключателем, раздвигает шторы – так, чтобы снежная ночь осветила комнату, и, не раздеваясь, ложится на пол, оставшись в джемпере и джинсах, забросив руки за голову.

И замирает, не выдает себя в тишине ни одним движением. И лишь спустя длинный выдох…

– Спокойной ночи, Воробышек.

И мой прервавшийся вздох…

– Спокойной, Илья.

И вновь тишина. И густая полутьма ночи, в которой мы долго лежим молча без сна, думая каждый о своем.

Я знаю, что он не спит. Его спокойное дыхание едва слышно, но ему не обмануть меня. Я поворачиваюсь набок, затем на живот и чуть сползаю с края кровати, желая видеть хотя бы тень Люкова.

– Илья… – окликаю шепотом парня, упирая подбородок в подушку. – Ты спишь?

– Нет, – тихо отвечает он, подтверждая мою догадку. – Так же, как ты. Что случилось, Птичка? Тебя что-то беспокоит?

– Нет, – дергаю я подбородком, пусть он этого и не видит, и тут же признаюсь: – То есть да…

– Что? – бесцветно интересуется Люков.

– Собственная глупость. Илья, извини, я так глупо повела себя, когда ты сказал, что… когда я спросила тебя… Как маленькая, честное слово!

– Ну, не такая уж ты и взрослая.

– Но и далеко не подросток же, чтобы так шарахаться от слов на ровном месте! Глупо.

– Нет. Это мне не стоило говорить. Не знаю, что на меня нашло, – он шумно вздыхает. – Спи, Воробышек, уже поздно, я не собираюсь набрасываться на тебя.

– Знаю. Просто я хотела…

– Что? – Я чувствую, как Люков напрягается, поворачивая лицо в мою сторону. – Что же ты хотела, Птичка? Кристальную слезу единорога? Или звезду с неба? Сегодня до неприличия звездная ночь, пожалуй, я мог бы попробовать.

Улыбка сама собой трогает мои губы: он все еще пытается приободрить меня.

– Сегодня я не стану загадывать желание, Илья.

– Почему?

– Потому что глупо желать большего, чем ты для меня сделал.

– Жаль, – серьезно отвечает Люков, снова направляя взгляд в окно, где светит заметно пополневшее с нашей прошлой встречи ночное светило. – Веришь, так и чешутся руки ухватить эту проклятую луну за хвост.

Он опускает руку на бедро полусогнутой ноги. Сдернув плед, чертыхается, недобро помянув градовский отель.

– Я хотела объяснить, о завтрашнем дне…

– Я говорил, Птичка. Тебе не стоит больше бояться Ящера. Просто забудь о нем.

Просто забудь… Если бы это было так легко! Но…

Как он может так чувствовать меня? Буквально угадывая то, о чем я думаю? Разве так бывает? Но Люков удивительный, и я не могу не сказать ему об этом, выудив из водоворота мыслей самую неожиданную.

– Ты удивительный человек, Илья. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив. И сердце у тебя вовсе не с желудь размером, – это Донг в сердцах сказал, – а большое и отзывчивое.

Он вновь молчит и смотрит на меня, а я… Я, подавшись вперед, высвободив руку из-под одеяла, черчу пальцами непонятные узоры на ковре, все крепче прикипая к парню взглядом.

– Не знаю, смогу ли я забыть Игоря. Позволит ли он мне забыть о себе, но Илья, я очень тебя прошу, не связывайся с ним. Грег злопамятный, он не привык к унижению, не привык получать отпор.

– Все когда-нибудь бывает в первый раз, Птичка. Если понадобится, я закреплю за Ящером это знание.

– Бывает, – соглашаюсь я. – Да, я теперь знаю, что даже такого, как он, можно остановить, и все же… Я не хочу, чтобы у него появился хоть малейший шанс навредить тебе. Я так испугалась, когда ты вернулся, я видела, каким он бывает жестоким…

– Воробышек…

– Возможно, я в конце концов сдамся, – я говорила, Игорю под силу причинить вред моей семье, он не остановится ни перед чем, – но я никогда не соглашусь быть… никогда не буду с ним по доброй воле. Понимаешь?

Я протягиваю руку, нахожу его ладонь и вплетаю в нее свои пальцы. Новая неожиданная мысль вместе с пробуждающимся в моем теле теплом всплывает из водоворота на поверхность, и я признаюсь:

– Знаешь, а ведь я купила елку и новогодние игрушки. Я помню, ты хотел. Только, кажется, их разбили.

– Воробышек, что ты делаешь? – шепотом спрашивает Люков, безвольно встречая мое прикосновение.

– Не знаю.

– Женя…

– Илья…

– Ты понимаешь, что я не смогу остановиться?

– Не останавливайся…

Люков осторожно высвобождает ладонь из моих пальцев и садится на полу, уронив волосы на лицо.

– Черт! Птичка, – шепчет с досадой, – это выше моих сил! Все же мне лучше уйти! – Стремительно поднявшись, бросает подушку и плед в кресло, направляясь к двери. – Ты спи. Я вернусь за тобой утром.

Вот так – коротко оборвав нити, уходит светлой тенью в ночь, оставляя меня одну, а я понимаю, что не хочу отпускать его. Не могу! Потому что это тоже выше моих сил – остаться без него. Потому что все, что я думала о нем, думала о себе, – все ерунда! Глупость! Тлен! Ничто! Пыль перед откровением, накрывшим меня с головой. Пониманием, что только он сейчас важен для меня, только его близость, только его руки, только его тепло.

Только это наше общее с ним мгновение.

Глупая, глупая птичка Воробышек! Что же ты наделала?!

Я вскакиваю с кровати, путаюсь в одеяле и падаю на пол. Вскочив на ноги, отбрасываю одеяло прочь и нагоняю Люкова уже в прихожей. Вцепившись в предплечья, приникаю лбом к широкой мужской спине и выдыхаю, взмаливаюсь, останавливая, но мне плевать:

– Не уходи! Да! Люков, слышишь, да! Пожалуйста… Не оставляй меня.

Он замирает под моими руками, а я крепче прижимаюсь к нему.

– Помоги узнать, как это – быть с тем, кто хочет тебя и кого хочешь ты. Кого очень хочешь! Если ты сможешь ко мне прикасаться после Игоря.

Он вновь словно статуя – напряженный, твердый, и только сбившееся дыхание выдает его. Я отпускаю руки, обхожу его и заглядываю в лицо, скрытое сейчас от меня полумраком ночи.

– Илья, не молчи. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь! Я все равно тебя не отпущу, не отпущу, слышишь!

Он не молчит, напрасно мое зашедшееся в волнении сердце пропускает удар, он просит, опустив голову, жарко выдохнув в мой лоб:

– Да, не отпускай. Дотронься до меня еще раз, Птичка. Ради бога сделай это!

Сделай это! – мягкий шепот опаляет меня, и я с радостью встречаю овеявшее душу тепло. Прикасаюсь к Люкову, подступаю еще ближе, медленно поднимая ладони вдоль рук к широким плечам.

– Нет, не так! Мало! – он сдергивает через голову джемпер и отшвыривает его в сторону, снова замирая в ожидании моего прикосновения.

Какие сильные у него руки. И плечи. Он весь словно соткан из мышц – живое воплощение силы и красоты. Должно быть, именно такими испокон веков создавала природа лучших своих детей. Я опускаю руки на горячую, потрясающе упругую обнаженную кожу и веду ладони вдоль гладких мышц, отмечая вниманием каждую выпуклость, каждую впадинку, чувствуя в душе нарастающий трепет от безумно смелого прикосновения. Прикосновения женщины к мужчине. К своему мужчине.

Странная мысль, неожиданная, но сегодня я позволяю себе безоглядно верить ей. Я действительно трогаю, ласкаю своего мужчину. Впервые в жизни не стесняясь себя и проснувшегося желания. Глажу его грудь, спускаюсь к животу и провожу пальцами по рельефному прессу. Увожу ладони за спину Люкова, приникая щекой к крепкой груди. Трусь об нее, как кошка – осторожно, пытливо, с наслаждением впитывая в себя эту нечаянную радость – быть к нему так близко.

Он тут же обнимает меня в ответ, замыкая на мне руки. Утыкается губами в макушку.

– Же-еня… – пробует мое имя на вкус, шевеля дыханием волосы, перекатывая его на языке так бережно, будто в чаше ладони хрустальные шарики. – Женя…

– Теперь ты, – наверно, я сошла с ума, но я тоже хочу гораздо большего. И я одним движением уверенных рук стягиваю с себя свитер и бросаю под ноги, оставшись в одном белье. Не колеблясь ни секунды, прошу парня, отыскав в рассеявшейся полутьме прихожей колючие глаза. – Ты, Илья! Сейчас. Дотронься до меня.

Он не расцепляет рук, но прижимает меня крепче, и я целую его в ключицу, в шею, заставляю с силой втянуть в себя воздух.

– Пожалуйста.

– Я боюсь обидеть тебя, Птичка, – ласковые пальцы зарываются в мои волосы, шершавые подушечки оглаживают щеку, висок. – Как, подскажи?

– Вот так, – я беру мужскую ладонь и опускаю себе на грудь, подаюсь на остром вздохе навстречу новому прикосновению. – Подожди! – завожу руки за спину, желая расстегнуть застежку бюстгальтера и сбросить с себя досадную помеху, мешающую коже впитать желанную ласку… но он останавливает меня.

– Нет, – ловит руки, опуская к бокам, поворачивает к себе спиной, скользя осторожными пальцами по обнаженным плечам. – Не надо, Воробышек. Я сам.

Не знаю, скольких женщин ему довелось раздеть, сейчас я не хочу об этом думать, но он долго играет с нашим общим желанием, трогая, перебирая пряди моих волос, опуская ладони вдоль спины до самых ямочек на пояснице. Оглаживая талию, касаясь живота, возвращаясь к плечам, – познавая меня так же внимательно, как я его минуту назад.

Вот пальцы скользнули к лопаткам, замерли на секунду, и деталь моего белья исчезла где-то у стены, освободив грудь. Вот медленно огладили позвонки, отвели на плечо волосы, подбираясь к затылку и обнажая шею. Теплые губы прошептали за ухом, прежде чем коснуться кожи и лишить дыхания, так тихо, почти сливаясь с тишиной комнаты и все же позволяя услышать. Понять, как сильно он меня хочет.

– Женя…

И вновь кольцо сильных рук и губы на пульсирующем виске. И мое третье по счету «да» за сегодняшний вечер. И подкосившиеся колени, когда его ладони наконец накрывают в долгожданной ласке грудь.

* * *

– Да… – шепчет она протяжно, и на ее шепот откликается каждый натянутый нерв моего тела, сводя с ума звенящей дрожью плещущегося в нем желания.

Птичка. В моих руках. По своей воле. Расслабленная и одновременно возбужденная. Обнаженная, теплая, близкая. Опьяненная одной со мной страстью. Искренняя в своем выборе. Настоящая.

Ее ладонь тянется к моему лицу, а я тянусь к раскрытым на вздохе губам. Ловлю их осторожно, сдерживая себя на остатках самообладания, помня о том, что сегодня напугало ее, но едва касаюсь обветренной кожи, едва чувствую сладкий вкус удовольствия, проникший в кровь… со стоном выпиваю девчонку до дна, теряя голову. Приникаю к ней, как к единственному источнику утоления снедающей меня жажды, готовый проклясть себя за несдержанность, когда внезапно понимаю, что Птичка отвечает мне тем же.

С не меньшей страстью припадает к моему рту, с не меньшей силой обнимает руками спину, прижимая к себе. Отзываясь, увлекая, позволяя двигаться дальше.

Руки скользят по бедрам, и черные бикини Воробышка уже на ее красивых щиколотках, а мои губы мнут мягкий живот. Она оказывается на узком комоде у стены прихожей раньше, чем я успеваю сообразить, что сделал. Откидывает голову, разводит колени, притягивая меня к себе, а я внезапно понимаю, что поступаю сейчас с ней ничем не лучше урода Ящера, готовый немедленно ворваться в ее податливое тело. Взять девчонку у гребаной стены в чужой прихожей гребаного отеля.

Черт! Как в дешевом рейтинговом кино для взрослых. С одной лишь разницей: все, что в эту ночь происходит между нами, – отнюдь не инсценировка чувств, не короткая схватка желаний, все куда серьезнее.

Я останавливаюсь, тяжело дыша, нависая над плечом Птички. Не в силах отступить и вместе с тем боясь ранить. Испортить все к черту своей порывистостью!

– Нет! – неожиданно твердо говорит она. – Не смей! Только ты… Только ты сейчас, слышишь! Его для меня не существует! – и вновь эти сумасшедшие губы на моей коже и смелые пальцы, отыскавшие ремень джинсов. И голос моей нежной девочки, утонувший в глубоком поцелуе. – Я хочу тебя, Илья…

Хочу тебя…

Два ключевых слова, сорвавшие последние оковы с моего желания. Сулящие телу освобождение от боли, заставившие сердце в ответ на них удариться о ребра с двойной силой, пламенем сказанного напрочь лишив дыхания.

Да, только я. Только для тебя. Только с тобой.

Не сейчас – всегда.

Господи, Воробышек, как же долго я ждал! Кажется, века. Слышал голоса многих, был со многими, а отозвался лишь на шепот залетевшей в душу сероглазой золотоволосой Птички.

Я вхожу в нее медленно, на прерывистом вдохе, держа раскрытыми губами ее губы и закрыв глаза. Выпивая ее первый стон удовольствия до последней капли, новым толчком побуждая еще больше раскрыться для меня.

Да, моя девочка, вот так встречай меня. Неизменно горячей и отзывчивой. Стонущей. Оплавляющейся свечным воском в моих руках.

– О-ох! – выдыхает она, прочерчивая напряженными ноготками кожу на спине, сжимая вокруг моих бедер колени, и я тут же прячу в изгибе ее открытой шеи довольный рык. – Ты… большой, Люков.

– Птичка… – на миг замираю от такого признания, не зная, что сказать и что ожидать от девчонки, но она уже скользит пальчиками к затылку, зарываясь ими в мои волосы, шепчет, притягивая меня к себе, опаляя жарким дыханием ухо.

– Большой. Мне нравится…

Ах ты, хитрая плутовка! До самых кончиков мизинцев ног настоящая женщина, пусть и не ведающая о том. Я нахожу мягкие губы и вновь заставляю Птичку ответить мне протяжным стоном. С трудом оторвавшись от нее, честно предупреждаю, осторожно прикусывая нежную кожу на запрокинутом подбородке, жадной рукой прогибая ее под талией к себе.

– Воробышек, осторожней. После таких признаний я не продержусь долго. Ты и так сводишь меня с ума. Ты невозможно…

– Я тоже… – тонкие ноготки ложатся на лопатки, соскальзывая вниз, сердце девчонки гулко бьется о мою грудь, – тоже не продержусь… Ох, Илья!

– Что? О господи! – Я чувствую, как Птичка сжимает меня, задерживает вздох… и отпускает себя, тихонько вскрикнув, нанизывая на бьющееся во мне желание волны своего удовольствия. И задыхаюсь сам, растворяясь в ней, встречая хриплым стоном раскроивший меня надвое цветной мир. Целую девчонку, крепко прижимая к себе, чувствуя переполняющую сердце радость от нашего общего с ней финиша встретившихся желаний.

Вот теперь она моя. До последней клеточки, вся и неделимо. Только бы подобрать слова. Только бы успокоить и уверить, что никогда больше Ящер не коснется ее даже взглядом и не встретится на пути. Только бы не испугать напором.

Черт! Как же много этих «только»! И как больно ранит сердце ее неверие!

Но как тепло ласкает душу блестящий взгляд.

«Помоги узнать, как это – быть с тем, кто хочет тебя и кого хочешь ты. Кого очень хочешь!»

Птичка-птичка, невеличка, надеюсь, ты простишь мне мой голод. Потому что я едва насытился. И потому, что не могу отказать тебе в любой просьбе.

– Воробышек, – я отрываю от нее губы, спускаю руки по плечам и приподнимаю в осторожной ласке упругую грудь, наполнившую мою ладонь, – ты чудо! – Провожу большими пальцами по соскам, вновь прерываясь в дыхании от эмоций, так и не отпустивших меня, склоняю голову и играю с грудью губами, вызывая в Птичке ответный трепет. Сжимаю гладкие ягодицы, оглаживаю разведенные для меня бедра, пока не чувствую, что готов войти в нее снова.

Однако же я оценил ее смелость, и продолжим мы уже не здесь.

– Илья, я не против, но мой копчик помнит, что где-то в номере есть кровать, – словно подслушав мои мысли, улыбается Воробышек, и я на руках уношу свою девочку в комнату, не позволив ее босым аккуратным ступням коснуться пола. Опустив на постель, сам ложусь рядом, укрываю нас одеялом и долго просто смотрю на нее, не в силах отвести взгляд от рассыпанных на подушке волос и точно фарфоровых в лунном свете плеч.

Рассветная девчонка, такая хрупкая и такая живая. Манящая, как родник с ключевой водой. Пробуждающая телесную жажду одним только взглядом. Дарящая чувство покоя и непреходящее желание быть рядом. Доверчиво и так щедро раскрывшаяся для меня. Отпустившая себя на волю.

«Я хочу тебя, Илья!»

Больше я не намерен спешить, какой бы силы голод ни владел мной и каким бы призывным блеском ни горели сейчас в сумраке ее серые глаза. Я хочу насладиться близостью с ней. Хочу, чтобы Птичка позволила мне пройти каждый шаг на пути к удовольствию, позволила снова познать ее, принимая для себя эту ночь, неожиданно ставшую нашей. Принимая мое не остывшее к ней желание.

Или смогла остановить, если на то ее воля.

Край одеяла ползет вниз, к самым ногам, я приподнимаюсь на локте и, нависнув над Птичкой, накрываю пальцами ее мягкие, чуть припухшие губы. Глядя девчонке в глаза, очертив линию скул, спускаю пальцы в неторопливой ласке вдоль шеи к груди… к животу… ниже… Задерживаю их там, в развилке стройных ног, встречая легким поцелуем ее участившееся дыхание и собственную влагу…

Не оттолкнула.

И вновь поцелуй – мягкий, успокаивающий, тягучий: верь мне, девочка моя, просто верь. Пусть я пока не найду слов, ты должна чувствовать, что я схожу с ума, касаясь тебя. Теряю голову, вдыхая один с тобой воздух. Пропадаю. И она верит. Все это время она лежит без движения, позволяя мне смотреть на нее, трогать, исследовать атлас кожи там, где она особенно теплая.

Я сгибаю ногу Птички в колене, тяну край простыни и вытираю тканью ее гладкие бедра, дрогнувшие, но все же послушно открывшиеся для меня. Плевать, что утром подумают горничные, это только начало нашей ночи. Толкаю в нее пальцы, поймав губами короткий вздох, прислоняюсь лбом к виску, пробуя на вкус ее кожу, лаская языком маленькое аккуратное ушко.

– Ммм… Илья, щекотно! – прикрыв глаза, улыбается Воробышек, прогибается податливо, касаясь ладонью моего лица.

– Где, здесь? – я тут же осторожно прикусываю зубами мочку ее уха. – Или здесь? – ловлю губами мизинец. – А может быть, здесь? – спрашиваю, сжимая руку меж разведенных ног, глубже проникая в нее. – Здесь щекотно, Воробышек? Если да, то ты крайне чувствительная, как для Птички. Мне нравится.

Воробышек замирает и распахивает глаза, а я понимаю, что невольно смутил ее. Представляю, как жаркий румянец ползет по нежным щекам и, не сдержавшись, вновь целую ее, теперь уже настойчиво требуя ответа. Добившись того, что губы Птички сами смыкаются на моих, веду языком по ее щеке, зарываясь носом в волосы. Не забывая ласкать ее.

– Я не успел сказать тебе, – шепчу в пылающее девичье ушко, – ты невозможно сладкая, Птичка. Как французская булочка. Я ведь говорил, что люблю сладкое?

– Нет, не говорил, – часто дышит девчонка, – но догадаться нетрудно. Что, такая же сдобная и пышная?

Ее колени сгибаются и подрагивают, и я понимаю, что скоро она позовет меня.

– Нет, – спускаю губы к шее, забывшись, оставляя на фарфоровой коже свой след. Касаюсь языком твердой горошины соска. – Такая же свежая и вкусная. Ароматная… Черт, Женя, – уткнувшись лбом в ее лоб, прижимаю девчонку к себе, сбившись в дыхании от ее пальцев, скользнувших на мои плечи, – я так…

Но она опережает меня.

– …хочу тебя. Илья, пожалуйста! – запрокинув голову, шепчет в ночь, приглашая, жадно приникая к моему рту, и я накрываю ее тело своим.

* * *

Он так и не отпустил меня после всего. Лег на спину, притянул к себе и позволил моей ноге свободно лежать на его бедре, а мне – прижаться щекой к его груди и слушать стихающее биение сильного сердца, чувствуя кожей спокойные движения его пальцев, время от времени пробегающие по моим позвонкам, перебирающие у шеи волосы.

Мне тоже сложно сдержать себя, и даже в таком покое я глажу его твердую рельефную грудь, отлитую точно из живого камня, очерчиваю ноготком линию крепкого плеча.

– Ты оказался прав, Люков, – нахожу нужным сказать, благодарно касаясь горячей кожи обласканными губами, – это было приятно. Очень. Спасибо тебе. Поверить не могу, что я сама… Что ты захотел со мной, после всего, что видел… Ты понимаешь?

Я вскидываю голову и смотрю в темные глаза.

– Да, Воробышек.

Не разрывая взгляда, опускаю подбородок ему на грудь, тянусь ладонью к уже колючей щеке.

– Как мне жаль, что я не встретила тебя раньше. Что Игорь, а не ты стал первым. Ты должен знать, Илья: я ни о чем не жалею и очень счастлива, что узнала тебя в своей жизни. Что бы нам ни принесло завтра, я благодарна тебе за эту ночь. За то, что ты не отвернулся.

Трудные слова, возможно, лишние, но они много значат для меня, и я рада, что моей смелости хватает на то, чтобы сказать их Люкову. Если каждой девушке достается столько внимания от него, как сегодня досталось мне, то неудивительно, что они спешат вернуть его парню сторицей.

И все же мне почему-то хочется верить, что Люков такой не со всеми.

Он не отвечает, он только крепче привлекает меня к груди и согревает теплом своего горячего тела, зарываясь губами в волосы на макушке. Гладит спину, давая почувствовать, что я не одна и что сегодня для него желанна. Ловит мою руку в свою, разворачивает ладонью к себе и проводит большим пальцем по выступающей на запястье пульсирующей жилке…

– У тебя такие тонкие запястья. И кожа почти прозрачная. Ты очень хрупкая, Птичка, и очень ранимая.

– Вовсе нет…

– Да. Тебя нельзя давать в обиду.

– Нет, ты ошибаешься, Илья. Не такая уж я и хрупкая. Неужели, – прерываюсь на вздохе, когда раскрытые губы Люкова, опалив кожу мягким прикосновением, скользят по запястью, – все действительно так печально?

– Ммм… Печально, Птичка. Уж поверь мне. А еще ты мечтательница и фантазерка, и тебе никогда не стать инженером-физиком. Ты – сказочница.

Я чувствую на коже его улыбку и улыбаюсь в ответ: почему бы хоть раз в жизни не признать очевидное?

– Ох, это правда. Не стать. Но я не слабая. Пожалуйста, Люков, скажи, что это не так! Иначе все мои старания в этом городе – просто разлетевшийся дым.

– Нет. Конечно, не так, – соглашается парень. – Ты очень сильная, Птичка. И очень смелая.

– Спасибо, – благодарно выдыхаю в ответ, а Люков уже целует меня в ложбинку локтя, опрокидывает на подушку и игриво рычит в шею, нависая сверху:

– И очень вкусная! Так и хочется съесть!

Я не выдерживаю и смеюсь, вновь ежусь от щекочущего кожу дыхания. Порываюсь встать, но сильные руки легко удерживают меня в своем кольце.

– Илья, мне надо в ванную! – шутя толкаю парня в грудь. – Перестань! Вот если бы не знала, каким вниманием ты пользуешься у девушек, честное слово, списала бы все на замашки собственника!

– Женя…

Его голос вновь серьезен, а пальцы неохотно отпускают мои плечи. Я сажусь в постели, тяну на себя простыню, но Люков тут же сдергивает ее с меня. Едва я повторяю попытку спрятаться под атласным полотном от его взгляда – от снежной ночи мрак в комнате рассеялся, глаза давно привыкли к сумраку, и я понимаю, что, если встану, он не отпустит взглядом мою голую фигуру – как он вновь обнажает меня.

– Илья, я не могу, – я взмаливаюсь, с улыбкой глядя на упрямого парня. Я знаю, моя запоздалая стыдливость после нашей близости для него, должно быть, выглядит странной, и все же меня страшно смущает тот факт, что мне придется пройти в костюме Евы через всю комнату под его пристальным взглядом.

Глупо, понимаю, но только я собираюсь вывернуться из вновь поймавших меня рук и схватить плед, как Люков тихо просит, пустив ласкающей хрипотцой под кожу горячую дрожь, поцеловав так, что я не могу отказать ему:

– Мне будет приятно, Воробышек. Ну что тебе стоит? Или я поспешил назвать тебя смелой?

* * *

В ванной комнате горят светильники, и девчонка, что стоит сейчас перед большим зеркалом в полный рост, взлохмаченная и зацелованная, в их рассеянном мягком свете выглядит неприлично счастливой.

– Господи! Неужели это я? – я поднимаю руку и касаюсь ярких припухших губ. С улыбкой провожу пальцами по щеке, новым взглядом изучая густые царапины, оставленные злой щетиной Игоря, больше не чувствуя боли от них. Не чувствуя грязи на себе, не чувствуя беспомощности и стыда от своей обнаженности, только приятную истому и легкую радость, проступающую сквозь поры кожи, словно подсвечивающий меня изнутри теплый свет.

Он тоже оставил на мне следы – мой невозможный Люков. На левой груди, у ореола соска, у подбородка на шее – темнеют полумесяцем розовые пятнышки его внимания. Пристального, но осторожного, неожиданно нежного – я помню, как бережно он касался меня губами. Я трогаю эти пятнышки, чувствуя себя немыслимо глупой оттого, что хочу сохранить их. В отличие от ненавистного внимания Игоря и синюшного осадка на коже, хочу запомнить, какой может быть настоящая близость мужчины и женщины. Когда мгновение, желание и шаги навстречу одни на двоих.

Я включаю воду, поднимаю волосы на макушку небрежным узлом и становлюсь под душ, смывая с внутренней стороны бедер следы моего с Люковым удовольствия. Как опрометчиво было с нашей стороны так забыться! И как странно, что это сейчас ничуть не тревожит меня. Ополаскиваю кожу гелем и заворачиваюсь в махровый халат, любезно предоставленный постояльцам администрацией отеля. Ступив на пол, оборачиваюсь к зеркалу и вновь ловлю себя на том, что улыбаюсь. Даже тогда, когда смущающее воспоминание о смелых пальцах, раздвигающих мои ноги, входящих в меня под пристальным взглядом колючих глаз, всплывает в памяти.

– Илья? – я распахиваю дверь и упираюсь носом в крепкую грудь парня.

– Тебя долго не было, Воробышек.

– Долго? – растерянно бормочу, поднимая на Люкова глаза. – Всего каких-то десять минут.

– Долгие десять минут, за которые я успел подумать, что сероглазая Птичка обо мне забыла.

Он улыбается, и я отвечаю ему тем же, радуясь покою в его глазах. Любуясь чертами его лица – спокойными и красивыми. Думая, как же красят Илью эти дерзкие ямочки на щеках, к которым так хочется прикоснуться и которые невозможно забыть.

– Привет, Воробышек.

– Привет, Люков.

Нас окружает ночь – тихая, спокойная, с приятными звуками наступившего праздника. Где-то на улице гости смехом празднуют пришедшее Рождество, затягивают песню, но долетающие в комнату звуки едва ли способны разуверить, что в этот миг мы во Вселенной одни. Я смотрю на Илью, на то, как он затаил дыхание, остановив на мне взгляд, на сильные руки с обозначившимися мышцами, упирающиеся в дверной проем по обе стороны от меня, на длинные пряди волос, упавшие на лоб… и шагаю к нему навстречу. Сама. Привстав на цыпочки, тянусь губами к его обманчиво твердым губам, вскидываю руки и обнимаю свою любовь за шею со всем расцветшим во мне чувством, на которое способна.

И он встречает меня. Прижимает к себе крепко-крепко, впиваясь в губы, отрывая от пола. Легко подхватив на руки, уносит в комнату, кладет на постель, а сам садится рядом. Нависает сверху, медленно распахивая полы моего халата. Вдоволь насмотревшись на меня в темноте, говорит с многообещающей улыбкой, опуская ладони на голую грудь: