Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

– А ты хочешь?.. То есть угощайся, конечно! – я запоздало отодвигаю от себя креманку в порыве щедрости, но Люков останавливает меня, накрыв мою ладонь своей.

– Воробышек, я пошутил, – сжимает пальцы… и вдруг резко отпускает, почувствовав, как я напряглась от неожиданно-обжигающего прикосновения. – Ешь, это тебе.

Он достает деньги и вкладывает в счет заказа. Продолжает смотреть на меня все время, потягивая ароматный кофе, не замечая кокетливых девичьих смешков, долетающих со стороны соседних столиков, пока я расправляюсь с потрясающе вкусной клубникой.

– У тебя сливки на губах, вот здесь, – Илья касается уголка своих губ языком, и я синхронно за ним повторяю это движение. Копирую осторожную улыбку, мелькнувшую на лице парня.

– Пойдем дальше, Воробышек? – убедившись, что я закончила с ужином, Люков поднимает меня из-за стола и помогает одеться. Провожает к выходу, приобняв за плечи. – Уже поздно, а нам с тобой еще надо успеть кое-что купить, пока не закрылись магазины.

«Оптика», – читаю я название магазина, когда эскалатор поднимает нас с Люковым на второй этаж торгового центра его отца, и парень подводит меня к стеклянным дверям и освещенной витрине.

– Э-м… – начинаю мычать что-то нечленораздельное, но Илья уже уверенно распахивает передо мной двери и вводит в небольшой торговый зал.

– Здравствуйте! Хотите приобрести очки? Нужна консультация? – тут же бросается к нам навстречу из-за прилавка девушка-продавец, и Люков одаривает ее скупой улыбкой.

– Да, хотим. Нужны очки минус четыре, в легкой овальной оправе, вот для этой девушки.

– А…

– Самые лучшие.

– Чудесно! – деловито восклицает продавец и профессиональным жестом приглашает меня пройти вместе с ней к прилавку. – Пожалуйста, пройдите сюда! Я покажу вам все самые новые модели оправ!

– Илья, не надо, – я не упрямлюсь, но чувство неловкости сковывает меня. Все же должен быть край доброте Люкова. И лучше бы мне этого края держаться и помнить о том, что жалость или сожаление не должны быть за чужой счет.

– Воробышек, я ведь не железный, – неожиданно серьезно отвечает парень, оказавшись от меня слишком близко.

– Т-то есть? – я поднимаю на него глаза, чувствуя, как меня окутывает тепло гибкой, широкоплечей фигуры и колючего взгляда. Теряясь из-за того, что в простых словах сердце посмело расслышать одно ему ведомое.

Люков протягивает руку и касается моего виска, осторожно снимая с лица очки. Складывает дужки, сжимая предмет в кулаке.

– Я не железный, Воробышек, и не могу вот на это спокойно смотреть. На то, что уже трудно назвать очками. Давай просто выбросим их к черту и забудем!

Его близость странно действует на меня – умиротворяюще и вместе с тем обжигающе. Так, что нечем дышать, что слабеют ноги, но от пытки не отказаться.

– Ты запомнил, что у меня минус четыре, – тихо говорю я, забыв обо всем, кроме темных глаз, смотрящих в меня.

– Запомнил. У меня отличная память.

– И пришел в общежитие.

– Пришел, как обещал.

– Почему, Илья?

– Кхе-кхе! – прочищает горло девушка-продавец и шаблонной улыбкой вытряхивает меня из странного транса. Вежливо подхватив под локоток, провожает к стеллажу, а затем к зеркалу. Щебечет уверенно. – Прошу примерить вот эти модели, девушка!

Я все-таки упрямлюсь и подбираю очки средней цены, хотя они в пять раз дороже тех, что я всегда носила. Легкая металлическая оправа удобно садится на лицо, стекла подходят идеально, – я вновь обретаю нормальное зрение, и Люков без вопросов оплачивает стоимость покупки. Радует суетливую продавщицу щедрой купюрой за внимание.

– Спасибо, Илья! – я не успеваю опомниться, как мы уже оказываемся за пределами магазина, а рука Люкова вновь лежит на моем плече.

– Пустое, Воробышек.

Он вновь увлекает меня к эскалатору и заставляет подняться на третий этаж.

– Что это? – замираю я, съехав со ступеней на твердую поверхность, изумленно прикипая взглядом к широкому экрану подвешенного под потолком большого зала панорамного монитора, встретившего нас подвижной картинкой множества людей.

Руки Люкова отворачивают меня от монитора на сто восемьдесят градусов.

– Это ледяной каток, Воробышек. Ты когда-нибудь стояла на коньках?

– О-очень давно, в детстве. Когда мы жили в большом портовом городе. Послушай, Илья, – я задираю подбородок и недоверчиво смотрю на парня, – ты серьезно?

– Вполне, – уверенно отвечает он. – Пойдем, Птичка, возьмем тебе коньки!

От удивления я не нахожусь с ответом. Молча следую за Люковым к номерным гардеробным шкафчикам и к стойке проката коньков, поглядывая искоса на людный каток, расцвеченный новогодними светодиодными гирляндами. Снимаю с себя куртку и называю работнику проката нужный размер обуви.

– Дайте на размер больше, – распоряжается Люков, – чтобы на теплые носки впору пришлись. А что-нибудь вроде утепленного жилета у вас есть? Нет? Жаль… Да, в первый раз. Отлично, пусть дороже, вот эти новые и возьмем! Сколько с меня?

– А ты? – робко заикаюсь я, опускаясь на скамейку и принимая из рук Ильи взятые напрокат коньки.

– А я, Воробышек, здесь постою, – с мягкой усмешкой отвечает парень. Наклонившись, отбирает и прячет в шкаф снятые мной ботинки.

Он никогда раньше не катался на коньках, понимаю я, но ни за что не признается. Парню, привыкшему твердо стоять на ногах, подобное признание может стоить как минимум хлесткого удара по самолюбию.

– Ты никогда не катался, да? – вырывается у меня. – Не знаю, смогла бы я тебя научить…

Но я ошибаюсь – Люков легко признается:

– Когда-нибудь, Птичка, ты обязательно меня научишь. И стоять на коньках, и многому другому. Но только в следующий раз. А сейчас давай помогу, не хватало еще ногу подвернуть. Мне кажется, это туже шнуровать надо.

У Ильи сильные руки, и, присев передо мной на корточки, он без труда шнурует коньки и помогает подняться. Провожает к распахнутой в бортике дверце, пока я делаю несколько неуверенных шагов вперед…

– Черт! А может, Воробышек, ну его?.. Кажется, это была не самая лучшая идея.

– Нет! – возражаю я, с каждым новым шагом обретая в ногах все больше твердости, а в теле равновесия. – Это была замечательная идея, Илья! Кажется, мне хочется к ним! – бодро отвечаю и показываю подбородком на катающихся по ледовому полю людей. – Да, я уверена, что хочется!

Я вновь пошатываюсь, и губы Люкова тут же жестко смыкаются, обозначив натянувшиеся на скулах желваки.

– Бога ради осторожней, Птичка! – выдыхает он, но я, скользнув по его напряженному лицу благодарным взглядом, уже выхожу на каток и, держась за бортик, пробую первый скользящий шаг. Еще один. Какая-то парочка проносится мимо, обдав ветром, а вместе с ним и желанием почувствовать подобную скорость и полет, и я, ведомая этим овеявшим меня настроением, осторожно увязываюсь за ними.

Сколько же я не стояла на коньках? Девять лет? Или чуть меньше? Но правду говорят: если однажды освоил езду на велосипеде, ты никогда не забудешь добытого вместе с шишками и ссадинами умения. Навык держаться на льду возвращается ко мне, и я уже смелее пробую скользкую гладь.

Первый круг позади, я отрываю руки от бортика и вполне сносно качусь вместе с другими отдыхающими вдоль ограждения. Через два круга еще уверенней опускаю коньки на лед и позволяю себе куда больший прежнего скользящий шаг.

– Оп-па! Тема, гляди сюда! Какая симпатичная девушка, и без охраны! Это в такой-то вечер! Девушка, а девушка! А давайте познакомимся? Меня Виктор зовут, вот его Артем, а вас?.. Вы почему такая грустная? Неужели потому, что у вас до сих пор не было хорошей компании?!

Смелая рука того, кто Виктор, обхватывает мою талию, привлекает к себе… Парень, смеясь, несется по кругу, не замечая, что я настойчиво пытаюсь избавиться от чужих рук, удержаться на ногах и остановиться. Мне удается оттолкнуть его от себя, прижаться к ограждению и даже повернуться, чтобы достойно ответить наглецу… но его уже держат крепкие руки Люкова, пригвоздив виском к дереву бортика.

– Дружка забрал и сдернулись, быстро! Чтобы через секунду не видел! Не то поговорим по-мужски.

– Черт! Парень, извини! Виноват! Не знал, что твоя девчонка… Эй! Сказал же – виноват! – незадачливый кавалер падает на колено и впивается пальцами в напряженное запястье Ильи. – Отпусти клешни, придурок, ты мне шею сломаешь!

Я останавливаюсь, готовая провалиться под лед от своей невезучести, не зная, чего ожидать от неожиданной стычки незнакомых парней с Люковым, но Люков как ни в чем не бывало улыбается мне. Без труда удерживая возле себя парня, кивком головы предлагает продолжить прерванное занятие:

– Катайся, Воробышек. Ну, чего остановилась?

И я послушно отъезжаю и делаю медленный виток вдоль катка, стараясь усмирить зашедшееся в груди сердце. Оглядываюсь на высокую фигуру Ильи, уже в одиночестве стоящую у ограждения. На парня, невозмутимо сложившего руки на деревянный бортик, и провожаю его взглядом…

– Осторожно, девушка! Здесь вам не остановка общественного транспорта! Мы же могли сбить вас с ног! Эй, Наташка! Объезжай и догоняй! Элька, встретимся под елочкой!

– И-извините, – я шарахаюсь в сторону от промчавшейся мимо тройки студенток.

Лед все тверже подо мной, ноги устойчивее, музыка спокойнее, или это я смелее? Но на десятом круге я уже вполне в состоянии сделать приличный поворот и даже, увидев, как девчонки-студенточки, едва не сбившие меня с ног, машут своим друзьям, расположившимся за стойкой кафе-бара, ответить на пристальный взгляд Люкова коротким взмахом руки над головой и улыбкой: все же каток – это замечательно!..

Его нет! Не знаю, что случилось, но Люков больше не стоит у деревянного бортика, и я чувствую, как разочарование, а может, паника, тут же захлестывает меня, поднимается к горлу из образовавшейся в груди дыры холодной волной, бьет под вмиг ослабшие колени, унося почву из-под ног.

Я скольжу, теряюсь среди обгоняющей меня яркой толпы людей, тону, отчаянно верчу головой, пытаясь удержать равновесие и зацепиться взглядом за высокую спортивную фигуру самого красивого на свете парня, в этот сложный вечер по неизвестной причине предпочетшего меня своим друзьям и подругам, и не нахожу…

– Эй! Птичка! – он улыбается, спрятав руки за спину, не зовет меня, скорее окликает, но я сама лечу к нему навстречу и впиваюсь дрогнувшими пальцами в дерево ограждения.

– Илья! А я думала, ты ушел!

Он удивляется, сильно. Не говорит ничего, но я замечаю его изменившееся настроение по потемневшему взгляду, обрисовавшимся скулам и вновь ставшими жесткими губам.

– Иди сюда, – говорит отрывисто, требуя подъехать к бортику вплотную. – И глаза закрой!

Я подъезжаю и закрываю, стараюсь, чтобы слезы отчаяния, едва не пролившиеся из глаз от страха, что я осталась одна, так и не появились в глазах. Закрываю и чувствую…

– Ой, Илья! Что это?

– Шапка! – руки вновь касаются меня и укутывают теплом шею. – И шарф. Тебе, Воробышек!

– З-зачем? Не надо…

– Надо, не спорь! Подарок, к празднику. Могу я сделать тебе подарок? Ты ведь подарила мне шарф? По-моему, – Люков отстраняется от меня и окидывает внимательным колючим взглядом, – тебе идет.

Я чувствую, что шапка и шарф мягкие и теплые, почти невесомые, но рассмотреть подарок удается только у раздевалки. Накинув мне на плечи куртку, Люков останавливается у широкого зеркала и поворачивает меня к нему лицом.

– Я думаю, ты красавица, Птичка, – как-то тихо говорит, взяв сзади за плечи.

Он улыбается. Осторожно. А я смотрю на свое отражение – на невысокую девчонку в светло-голубой шапке с крупными белыми снежинками и белоснежным песцовым помпоном, с румяными щеками и покрасневшим носом, с кудряшками, упавшими на плечи, с царапинами на щеках, в очках, – перевожу взгляд на красивого парня, замершего за моей спиной, и выдыхаю, не в силах сдержать улыбки: шутник!

– Это точно! – поворачиваюсь к Люкову и ловлю его руки, а поймав, крепко прижимаю к себе. – Спасибо тебе, Илья! За все! Большое-большое!

Мне хочется еще много чего сказать ему, но разве так запросто подберешь слова? И я только смотрю на него, впитывая в себя немигающий взгляд темных глаз.

Нас прерывает негромкий телефонный звонок. Я неохотно отпускаю от себя горячие ладони Люкова и отступаю, а он, чертыхнувшись, поднимает трубку.

– Да, Кира… Хорошо… Пусть все уберут и оставят в квартире человека. Дайте мой номер телефона: если будут гости, пусть сразу звонят мне, никаких разговоров, я сам разберусь. От Большого Босса?.. Когда?.. У нашей общей знакомой Алисы Семеновны слишком длинный язык и слабые нервы, видно, еще с того самого времени, когда она учила вас с Боссом в начальной школе. Да, Кира Юрьевна, я в курсе ваших «родственных» связей. Это не его дело, вы не должны ему ничего объяснять. И да, я знаю, что засранец, и что за окном праздничный вечер. И что вы самая лучшая. И все же, как насчет моей просьбы?.. Отлично, спасибо. Да, такой вариант вполне подойдет.

Мы выходим с Люковым на улицу, и я впервые замечаю, какая красивая нынче ночь, будто и не выбегала отсюда много раз, сломя голову, после вечерних смен. Витрины торгового центра ярко освещены, украшены праздничной символикой и подвижной рекламой. Перед входом в кинотеатр толпятся многочисленные группки молодых людей. Мы проходим мимо них к уличной парковке, и я невольно засматриваюсь на сонные зимние деревца, опутанные разноцветными огоньками гирлянд, точно сверкающей сказочной паутиной…

– Саня! Женя! Мы здесь!

Мужской окрик раздается откуда-то сбоку и адресован совсем не мне, но я все равно сбиваюсь с шага, позволив краскам вечера вмиг потускнеть от проступившего перед глазами образа Игоря.

– Все нормально, Воробышек?

– Да, Илья, – я пробую вернуть на лицо беспечность. – Все хорошо. Наверно, мне просто пора домой.

– Да, Птичка, тебе точно не мешает отдохнуть.

Уже довольно поздно, я отняла у Люкова слишком много личного времени и сил, он распахивает передо мной дверь своей белоснежной «Ауди», предлагает забраться внутрь, и я замечаю вслух, дождавшись, пока он окажется рядом и заведет двигатель:

– Тебе тоже, Илья. Тоже не мешает отдохнуть, ведь ты с дороги.

– Не мешает, – просто соглашается он.

В машине тепло и уютно, рядом со мной самый надежный водитель, и я, вновь ощутив опускающееся на плечи спокойствие, легко отвлекаюсь на замелькавшие за стеклом автомобиля дорожные фонари, заснеженные улицы и теплые окна домов. Таращусь в окно не знаю сколько времени, пока наконец не замечаю, что мы давно оставили позади мое общежитие, дом Люкова и едем по загородной трассе, взвивая колесами дорожную поземку.

– Люков, у тебя сегодня был сложный день, ты вовсе не должен со мной возиться. Ты мне ничего не должен, слышишь?

– Поздно, Воробышек, – бросает он в ответ одними губами. – Уже слишком поздно. – Тверже обхватывает пальцами руль и коротко оглядывается на меня. – Не бойся, мы просто переночуем в тихом и спокойном месте. В частной гостинице – ведь это не страшно? Не стоит тебе сегодня возвращаться в общежитие.

– Нет конечно. Просто…

– Просто не думай о нем, хорошо?

– Я и не думала.

– Вот и отлично.

– Я думала о тебе. О том, что ты не был дома несколько дней и вот из-за меня снова уезжаешь в ночь. И я не боюсь, Илья, ты же знаешь.

– Да, знаю. Я помню, Воробышек.

«…Ответь, Птичка, я хочу знать. Воробышек? Только честно.

– Я не знаю. Просто чувствую себя спокойно возле тебя, вот и все.

– Возле меня? Вопрос был о моей машине.

– Илья, перестань…»

Он смотрит перед собой на дорогу, а я смотрю на его прямой профиль, скрытый сейчас тенью ночного сумрака, и совсем не хочу отводить глаза. Он помнит мои слова-признание, оброненные в такой же поздний вечер, но сегодня это почему-то уже не смущает меня. Я смотрю и не могу поверить, что он рядом. Что, если бы он не вернулся сегодня, если бы я никогда не встретила этого невероятного парня в огромном городе, длинный день закончился бы для меня дорогой в Гордеевск в компании Игоря и беспросветным завтра.

«Белый Терем» оказывается не просто гостиницей, а двухэтажным частным домом отдыха – небольшим и уютным, со сторожкой у ворот и высокой бревенчатой оградой, за которой в этот праздничный вечер слышится людской гомон и где машинами занята практически вся парковка.

Время позднее, но в «Тереме», похоже, в эту рождественскую ночь никто не собирается спать, и когда мы с Люковым, оставив машину, направляемся по заснеженной аллейке к освещенному крыльцу здания, в макушку Илье неожиданно прилетает снежок. Едва он останавливается и оборачивается, о плечо разбивается еще один.

– Эй! Что за… Черт!

Мальчишки. Трое. Лет десяти. Спрятались за ближайшим, навернутым дворником сугробом и, пока их родители отвлеклись на дружеские посиделки в зимней беседке в компании шашлыка и музыки, устроили припозднившимся гостям дома отдыха настоящий прицельный обстрел.

Это выходит само собой, мне столько раз доставалось от младших братьев, что, когда снежок задевает помпон, сбивает шапку набок и ссыпается в капюшон, я стремительно приседаю и загребаю ладонями снег. Дернув оторопевшего Илью за рукав куртки, кричу, вскакивая и посылая некрепкий снежок за сугроб.

– Это не черт, Люков! Это война! По снежным троллям – пли!

Илья легко попадает в мальчишку, в отличие от меня. Ссыпает снежок за шиворот еще одного, не вовремя показавшегося из засады, вызвав у последнего взрыв восторженного негодования, но я тоже не стою без дела и стойко держу оборону нашего маленького отряда.

– Сдавайтесь, гоблины! Вы окружены! Мы вас победим! – кричит самый маленький мальчуган и с довольным хрюком запускает в нас пару метких снежков, ныряя за сугроб.

– Кто?! – Люков изумленно вскидывает брови, отряхивая грудь от снега. – Гоблины?!

Я смеюсь и поправляю шапку:

– Кажется, Илья, нас с тобой только что причислили к отряду нелюдей.

Я знаю, он намеренно закрывает меня собой и позволяет мальцам «расстрелять» его.

– Ах, так? – недовольно рычит, наклоняясь и набирая в ладони горсти снега. – Гоблины не сдаются! Никогда! Ну держитесь, мелкие тролли, и молитесь, как бы не растаять! Потому что сейчас самый меткий на свете гоблин задаст вам жару!

– Полундра! – визжат мальчишки, а я, сама не замечая того, хохочу, когда, уворачиваясь от летящего в меня снежка, вдруг сажусь в сугроб.

– Дети! Вы с ума сошли? А ну прекратите немедленно!.. Толя! Да иди же сюда, в конце концов! Уйми их!

Высокая полная женщина, выбежав из беседки, хватает двоих мальчишек за шиворот и, как котят, прижимает к себе, пока невысокий щуплый мужичок, значительно уступающий даме в росте, за ухо вытаскивает из-за снежного укрытия третьего.

– Извините! Извините ради бога наших мальчиков, – щебечет покаянно дама, – виноваты, не досмотрели! Не хотелось их спать укладывать – нам в пять утра в город возвращаться – думали, пусть побегают, порезвятся себе вволю на природе: здесь же воздух какой, да и Рождество на носу! Отоспаться всегда успеют! А они, негодники, вон что учудили! В людей снежками! Эх, дайте только до ваших задниц добраться, пожалеете у меня, что мать не послушали и спать не легли. Распустил вас отец! Толя?!

– Все хорошо, не переживайте, – успокаивает женщину Люков, вынимая меня из сугроба и вертя перед собой на предмет возможных повреждений, – люди целы и, кажется, вполне здоровы. Славные у вас тролли.

– Кто? – успевший принять на грудь хмельное мужичок отчаянно старается придать взгляду трезвую заинтересованность, тараща на нас изумленные глаза. – Какие еще тролли?

– Пап, это мы! Мы тролли, а они – гоблины! Скажи, классно?! – ловкий мальчонка выскальзывает из нетвердой отцовской хватки и гордо утирает варежкой нос, сверкая улыбкой поверх утыканного сосульками шарфа. – Они хотели пробраться к вам в зимний домик и взять в плен маму! А мы с Юркой и Мишкой их победили!

– З-зачем, сын? – неожиданно грустно спрашивает мужчина, и его счастье, что жена не слышит этих слов, вовсю распекая понурившихся сыновей. – Разве ты не знаешь, что нашей маме сам черт не страшен?

– …Сказала! Посмотрите, на кого вы похожи? Юра, я же просила тебя побыть за старшего! Марш в беседку под присмотр! Толя, за мной! Извините нас еще раз, молодые люди.

– Пойдем, Воробышек, – Люков приобнимает меня за плечи и уводит от нескучной семейки по аллее в сторону крыльца, а я слышу за спиной властный женский голос:

– Ты слышал, папуль, как он ее назвал? Я тоже хочу быть Птичкой! Ну хотя бы Ласточкой!

* * *

– Здравствуйте! Рады видеть вас в «Белом Тереме». Конечно, Кира Юрьевна звонила и предупредила, что вы приедете, так что номер за вами зарезервирован, не волнуйтесь. Обычно в это время года у нас яблоку упасть негде: Рождество – семейный праздник, а у нас культурная программа, замечательная кухня, вокруг сосновый бор… сами понимаете, пользуемся спросом… Так что только из уважения к Кире Юрьевне и не посмели отказать. Вот, проходите сюда, пожалуйста. Надеюсь, вы останетесь довольны нашим обслуживанием.

– Что это? – первым войдя в предложенный номер, Люков останавливается посреди маленькой уютной спальни и хмуро оглядывается на администратора – молодого мужчину лет тридцати. – Я просил номер с двумя отдельными спальнями или же два одноместных. Не думаю, что Кира меня не поняла, так может, дело в вас?

Мужчина – профессионал своего дела, капризы клиентов ему видеть не впервой, и он стойко выдерживает колкий взгляд Люкова.

– Не думаю, – отвечает с невозмутимым спокойствием, надев на лицо вежливую улыбку. – Пожелание Киры Юрьевны было весьма четким и озвучено лично мне: предоставить на сегодняшнюю, а если понадобится, и последующие ночи номер для молодоженов. Да, этот номер не самый дорогой, – скорее, экономкласса, – но на данный момент единственный свободный из всех номеров в отеле… Возможно, завтра нам и удастся помочь вам, подыскав что-либо более комфортное, но, увы, на сегодня в «Белом Тереме» мест нет.

– Могу я видеть управляющего? – не сдается Люков, приближаясь к мужчине.

– Конечно, он перед вами. Но я уже ответил вам, а вот владельца требовать не советую, – словно предупреждая возможный вопрос, говорит мужчина, – все полномочия у меня, так что рад был помочь.

Люков неожиданно расслабляется в лице, растягивая губы в кривой ухмылке:

– Как же я сразу не догадался? Неужели и этот чудо-терем принадлежит Градову?

– Заметьте, не я это сказал! – на всякий случай уточняет администратор (он же – управляющий) и оставляет нас одних, аккуратно притворив за собой дверь, а я слышу в образовавшейся тишине короткое:

– Кира… Зараза! – И следом, на выдохе, уже куда более спокойное: – Ладно, Воробышек, сейчас что-нибудь придумаем. Должны же быть в этом чертовом городе свободные гостиницы!

Он сбрасывает с плеч куртку, достает телефон и набирает номер. Отходит к окну, говорит с кем-то, требовательно озвучивая просьбу.

– Илья, не надо. Уже поздно, не нужно никому звонить, слышишь? – я подхожу к нему со спины, касаясь пальцами локтя. – Ты устал, не надо никуда ехать. Я не хочу, чтобы из-за меня ты носился по городу, решая проблему ночлега. Это не твоя вина, что ты оказался здесь.

Он не поворачивается, но застывает под моей рукой. Прервав разговор, медленно опускает телефонную трубку на подоконник.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Птичка, – устало говорит, дав тишине комнаты время соединить нас. – Твоей вины в том тоже нет. Возможно, идея приехать сюда и не была самой лучшей из всех, пришедших мне в голову, но я не оставлю тебя в этом месте одну и не верну в общежитие. Нам обоим хватит на сегодня сюрпризов.

Это неожиданные слова, впервые за вечер озвучившие его мысли. Я слышу в них усталость, сдержанную твердость и ответственность за меня. За тот непростой момент, свидетелем которого он стал, и понимаю, что одному богу известно, почему он ведет себя так со мной. С той, что своим появлением привнесла в его жизнь столько проблем.

Мне становится неуютно от их груза, лежащего на чужих плечах, и еще более неловко из-за того, что я собираюсь сказать ему.

– Я вовсе не предлагаю тебе уехать, Илья. Просто сегодня лучше этого места нам не найти.

Вот теперь он напрягается по-настоящему. Мышцы плеча каменеют под моими пальцами, спина разворачивается от медленного вздоха. Я тут же отпускаю его, отдергиваю руку от теплой ткани джемпера, вобравшей тепло его горячего тела, давая Илье возможность не чувствовать меня. Не сожалеть еще больше о сегодняшнем дне, о том, что коснулось его так неприятно и неожиданно.

Тишина в комнате вязкая и плотная, почти как застывшие в воздухе туманной дымкой пыльные кристаллы воды. Она обтекает нас, оплетает, вьется невидимыми нитями, связывая руки и сковывая дыхание, выдавая с головой малейшие интонации голоса. Сейчас голоса Люкова, оцарапавшего эту тишину тихой хрипотцой.

– Тогда как же нам быть, Воробышек?

– Мы переночуем здесь. Ты и я. Ты сказал, что это не страшно.

Он смотрит перед собой в чуть подернувшееся морозцем стекло, за которым в свете молодой луны застыл лес, проводит рукой по растрепавшимся на ветру волосам, с силой сжимая затылок.

– Сказал. Но, ты же видишь, здесь только одна кровать…

– Она… она широкая.

– …и одна напуганная девчонка.

– Не одна, Люков, она с тобой.

– Не думаю, что она захочет сегодня делить ее со мной.

– Девчонка делила. Все это было уже, Илья. Просто еще одна ночь, просто еще одна комната. Просто отдых, так нужный и тебе и мне.

Он поворачивается и отходит от окна. Подойдя к фигурному креслу, одиноко приткнувшемуся у стены, поднимает сброшенную было куртку. Возвращается за телефоном…

– Илья… – кажется, я двигаюсь за ним, как тень.

– Все нормально, Воробышек. Оставайся здесь и поспи, номер вполне уютный. Я буду рядом, обещаю. Переночую в машине, так что не переживай.

Мне сложно признаться, но остаться одной, после чудесного вечера, что он подарил, равносильно оказаться выброшенной на берег рыбешкой. И все же мои страхи – ничто перед осознанием того, что он поступает неправильно. Что это нечестно, что так нельзя, что это мне, а вовсе не Люкову, бог знает сколько времени проведшему со мной, сейчас должно быть холодно и неуютно, и негде спать.

Не знаю, надеюсь ли я на ответ – он ничего не должен мне. И мой вопрос, взволнованный и как-то неожиданно по-женски прозвучавший – с досадой и разочарованием, догоняет его у самых дверей:

– Илья, почему?

Почему ты бежишь от меня, когда столько времени был мне хорошим другом?

И он отвечает тихо. Медленно отпустив ручку входной двери, повернувшись вполоборота, чтобы поднять на меня свои невозможно темные глаза.

– Потому что я не смогу, Птичка. Так, как было… Не смогу.

Потому что даже человеческому участию и сочувствию отмерена мера.

В тишине комнаты слова Ильи разбиваются о мое ожидание, словно о стену звонкое стекло, осыпая меня осколками. Он не сможет так, как было. Не сможет там, где я… После Игоря. Потому что знает, потому что видел…

Я сдергиваю шапку и впиваюсь рукой в шарф, внезапно вонзившийся в шею тугой лентой, точно свернутое кольцом тело змеи. Мир сереет вокруг, и я выдыхаю ставшими вдруг непослушными губами:

– Думаешь… Думаешь, я сама виновата, да? Сама спровоцировала Игоря на ненавистную мне близость? Сама захотела, чтобы меня вот так…

– Что?.. О господи! Нет, Воробышек, – Люков шагает навстречу, но поздно, я уже трусливо пячусь назад, поменявшись в лице. – Конечно, нет!

– Сама захотела быть послушной куклой – бездушной и неотзывчивой? Думаешь, сама?..

Пальцы Ильи касаются моего плеча, но до стены два шага, и расстояние вновь разделяет нас.

– Думаешь, мне греет сердце понимание, что я, быть может, никогда… никогда не смогу нормально… ни с кем?

– Нет, – твердо отвечает Люков, застыв на месте, – успокойся, Птичка, я так не думаю. И никогда не стану думать, ты знаешь.

– Нет, – я упрямо качаю головой. – Не знаю.

– Знаешь, – осторожно настаивает парень, – иначе не подпустила бы к себе так близко. Воробышек, услышь меня, – он делает еще одну попытку приблизиться, и на этот раз я позволяю ему. – Это не твоя вина, что тебе случилось встретить на своем пути ублюдка. Перестань корить себя, ты должна забыть все и жить дальше. Ты… замечательная девушка.

– Не могу, – он так близко, что с моих губ, поднявшихся ему навстречу, срывается лишь шепот.

– Сможешь. Близость может быть очень приятной, Воробышек, и когда-нибудь ты это узнаешь. Она может быть короткой и яркой, как вспышка, ни к чему не обязывающим удовольствием, а может быть очень желанной, опаляющей не только тело, но и душу. И всегда для близости нужно обоюдное желание, иначе близость превращается в ад…

– Да. Для одного, я знаю.

– Нет, – очень серьезно отвечает Люков, – для двоих, Птичка.

– Но, почему?

– Потому что неразделенное желание – тоже мука, Воробышек, сильная, сродни неутоленной жажде. Сопротивляться ему очень больно. И чем желание сильнее, тем мука болезненней. Испив скупой глоток, ты только распалишь жажду больше, ничего не получив взамен. Ящер не получил то, что хотел, Птичка. Ты смогла наказать его.

– Не знаю. Наверно, – я неуверенно бормочу, удивляясь словам Ильи, той неожиданной горечи, что неприкрыто прозвучала в них. Получил ли Грег, что хотел?.. Я всегда считала, что да. О душе я позволяла ему только мечтать.

Рука Люкова упирается в стену над моим плечом, губы жестко смыкаются… я смотрю на него, на его сосредоточенное лицо и понимаю, что он никогда бы не прибегнул к обману, как поступил Игорь. Хотя такие парни, как Илья, вряд ли когда-нибудь в своей жизни вообще получают отказ. Во всяком случае, те девушки, которых я видела рядом с ним, все были счастливы привлечь его внимание.

Я неожиданно вспоминаю момент нашей короткой борьбы, когда застала Илью в алкогольном дурмане, всего в синяках, и то, как легко он отпустил меня, едва я попросила об этом. Вопрос сам собой слетает с языка, очень личный, мгновенно вызвавший на щеки румянец стыда, но Люков много чего сегодня позволяет мне, и я решаюсь задать его.

– Илья, скажи, а ты… У тебя было когда-нибудь, чтобы ты хотел, а тебя нет? Откуда ты можешь знать, каково это – желать без взаимности?

Он медлит с ответом, все это время удерживая мой взгляд, заставляя чувствовать непонятное напряжение, исходящее от его горячего тела, сейчас такого близкого, вновь заслонившего меня от всех страхов сегодняшнего дня… и все же признается:

– Нет, Птичка, никогда.

– Вот видишь… – я совсем не удивляюсь, совсем, не стоило и думать иначе. Но Илья вдруг добавляет к сказанному несколько негромких слов:

– Никогда, до встречи с тобой. Поверь мне, это больно – хотеть женщину, теперь я знаю.

* * *

Она смотрит на меня, почти успокоившись, и вдруг изумленно распахивает глаза. Стремительно отшатывается, как от чумного…

– Женя… – Я делаю к ней шаг, протягиваю руку, но Воробышек продолжает пятиться назад, спотыкаясь о нехитрую мебель. – Женя, успокойся! – прошу, вновь замирая на месте, глядя, как Птичка беспомощно шарит рукой по шее.