Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

Он подхватывает меня на руки и уносит в ванную комнату. Включив душ, смывает с моих бедер следы муки, отворачивает от себя, выписывая пальцами на моей попе круги и целуя спину, и когда наконец наше дыхание предает нас, я легко прогибаюсь ему навстречу, разрешая любить себя так, как это умеет только он, – нежно, со всей страстью. Со своим мужчиной без стеснения и стыда.

– Илья, а ведь я даже не знаю, сколько тебе лет.

– Двадцать три. – В доме Люкова нет моих личных вещей, и он облачает меня в свою рубашку; усадив к себе на колени, сосредоточенно застегивает на мне пуговицы и закатывает рукава, делая это с видимым усердием и удовольствием. – Я совсем старик для тебя.

Да уж. Наши даты рождения разделяет три года и пять мартовских дней, но мне не хочется сейчас упоминать об этом.

– Так значит, твой отец ничего не напутал, и ты действительно сегодня именинник? – возвращаюсь я к нашему разговору.

– Значит, действительно, – Люков дарит мне мимолетный поцелуй в кончик носа. Смотрит серьезно колко-колючими глазами. – Но это ерунда, Птичка, не стоящая внимания. Странно, что Босс вспомнил.

– Как это – ерунда? – я изумляюсь, поправляя пальцем очки на переносице. – И почему странно? Илья, Роман Сергеевич – твой отец и любит тебя. Знаю, он справедливо заслужил твою обиду, только те чувства, что я видела в его глазах вчера, невозможно сыграть – они были искренны! И потом, как подумаю, что, если бы не он, я бы так и не нашла тебя в городе, не увидела. Так и не сказала бы, что ты… что я…

Я смотрю на него, закусив губы. Казалось бы, чего таиться? Проще простого взять и сказать любимому человеку, что ждешь от него ребенка. Тогда почему так крепко прилип язык к нёбу?

– Бог с ним, с Боссом. Свой главный подарок – тебя – я получил. Воробышек? – пальцы Ильи пробираются под рубашку и ложатся на живот. Темные глаза останавливаются на моих в ожидании ответа.

– Что я люблю тебя, – выдыхаю я.

– Это правда, я чувствую, – Люков целует меня, довольно прикрыв веки, – но не вся. Да, Птичка? – вновь внимательно смотрит, заставляя отчаянно краснеть под его взглядом.

– Эм, да-а…

– Так что ты собиралась сказать мне, окажись я в городе?

– Что я скучала по тебе. Очень!

Теплые пальцы наглаживают живот, лишая меня слов. Губы скользят по шее, осторожно прикусывая кожу.

– Да-а… Какая у меня честная девочка, – урчит он сытым котом. – И никаких секретов от будущего мужа. Ни единого секрета. Ни единого сговора кое с кем не очень приятным.

– Илья! Перестань! – возмущаюсь я. – Если ты догадался, так почему молчал?

– Не мог поверить, – серьезно отвечает он, – что ты решилась, сама… До сих пор не верю.

А я не верю, что он мог подумать обо мне иное.

– Я бы никогда не смогла поступить по-другому. Я не думала и минуты! Как только узнала новость, сразу решила, что он будет в моей жизни. Что он будет в нашей жизни!

Руки Люкова застывают на моей коже, а на лицо медленно наползает хмурая тень.

– Кто «он»? – произносит он как-то придушенно-хрипло, замедляясь в дыхании и напрягаясь в теле, заставляя меня в волнении заерзать на его коленях, отползая назад.

– Ребенок… Илья, я не успела приготовить торт, но у меня все же есть для тебя подарок. Только вот подарить его тебе я смогу не раньше, чем через шесть месяцев с маленьким хвостиком… Нужно время, понимаешь?

Я смотрю в его немигающие глаза и вижу, как в них снова зажигается жизнь, расцвечивая искрами потускневший было взгляд.

– Воробышек! – задыхается он, притягивая меня за плечи. – Что?! Повтори!

И я с облегчением признаюсь:

– У нас будет ребенок, Илья. Я беременна больше двух месяцев, с той самой первой нашей с тобой ночи. Прости, что так долго молчала. Не знала, как сказать, сомневалась. Не знала, хотел ли ты, чтобы так случилось.

Он продолжает молча смотреть на меня, и я запоздало интересуюсь, сообразив наконец, что, похоже, поспешила с выводами:

– А ты что подумал?

– Что ты сама хотела меня найти, даже пойдя на сговор с Боссом.

Я смеюсь и обнимаю его за шею:

– Конечно сама, дурачок! Хотела! – целую Люкова в заалевшие от волнения щеки. – Очень хотела найти тебя, всю свою юность хотела и вот нашла! Красивого, сильного и моего! Самого лучшего!

В этот раз он дарит удовольствие только мне, запретив касаться его. Мое сердце бешено стучит, а душа млеет в упоительной радости признания:

– Хотел ли я? Да, я надеялся, Птичка, ты должна была понять. Я ни с кем до тебя не был таким беспечным. Сначала сошел с ума, а потом не хотел… Не хотел, как с другими. Это чудо любить тебя просто так. Чудо надеяться, знать, что ты моя и для меня. Что ты единственная.

День пролетает незаметно. Я все-таки готовлю для Люкова полюбившийся ему черничный пирог – почти из ничего, и даже получаю от Ильи щедрую порцию похвалы и восхищения моим кулинарным талантом.

– Женя, ты уверена, что не замерзнешь? – спрашивает он меня, наверное, в десятый раз, когда я отказываюсь надеть на себя предложенный Ильей свитер, собираясь вместе с ним покинуть квартиру. – Мне кажется, твой свитер недостаточно длинный и теплый. На улице холодно, и ты можешь простыть!

На мне джинсы, шерстяная водолазка с высоким узким воротом и легкая весенняя курточка-пуховик до бедра, – вполне себе пригодная одежда для мартовского вечера, который планируется провести в машине.

– Илья, если я надену твой свитер, именно тот, который ты сейчас держишь в руке, он будет болтаться на мне почти до колен. Меня же люди засмеют, а вместе со мной и тебя!

– Мне все равно. Пусть только попробуют! – отвечает он на полном серьезе, ожидая меня у порога. Несмотря на ссадину на брови и подбородке, одетый и выглядящий сейчас, как герой рекламного ролика для любящих стремительность и опасность мужчин: синие джинсы, черная кожаная куртка, черный джемпер с открытым V-образным воротом и колючий взгляд карих глаз на смуглом красивом лице. Зажигающийся теплом всякий раз, когда останавливается на мне.

– Все будет хорошо, я не замерзну, – я щелкаю у подбородка «молнией» куртки и, привстав на цыпочки, касаюсь губами любимых губ. – Пожалуйста, не переживай!

– Значит, тебе нужна новая куртка, Птичка. И новая теплая одежда, – не унимается мой мужчина. – И вообще… Черт! Тебе же нужно молоко!

Я смеюсь. Он просто невозможен в своей заботе.

– Люков, не сходи с ума, – прошу, любуясь им. – Мне просто нужно попасть домой и забрать свои вещи. И пожалуйста, не вздумай меня носить на руках! – предупреждаю, как только мы переступаем порог квартиры, оказываемся на лестничной клетке и его руки, взметнувшись от плеч, готовятся принять странное положение. – Я вполне себе здоровая девушка! Я с тобой даже о токсикозе забыла, не то что… Илья, в чем дело?

– Токсикоз?!.. – он смотрит на меня так, словно контроль над привычным ему миром впервые ужом ускользает из рук, расползаясь под пальцами лакмусовой бумагой, – растерянно и с беспокойством. – Женя! Тебе немедленно надо на свежий воздух!

– Илья, не глупи, – уже просто хохочу я. – Мы с тобой и так направляемся на улицу!

– Кхм, точно, – хмурится Люков. – Как думаешь, может, тебе будет лучше в Черехино? Там лес рядом и пруд с садом… Черт! – ругается сквозь зубы. – Снова этот чертов Босс!

Он тревожится обо мне, не на шутку переживает, и это его внимание невозможно трогает душу. Что бы он ни придумал для меня сейчас, правда всегда будет одна…

Я беру его за руки и прижимаю к себе:

– Люков, мне хорошо только там, где ты. Только рядом с тобой и нигде больше. Запомни это, сегодня и навсегда.

* * *

У Ильи дела. Я понимаю это из его короткого телефонного разговора: десяти секунд молчания и отрывисто-сухого «Да, Рыжий, я в городе. Скажи, пусть ждут. Скоро буду».

Мы стоим на набережной у бетонного парапета и смотрим на темную, подернутую стальной рябью воду реки, распростершейся под нами. Руки Ильи все еще обвиты вокруг меня, подбородок уткнут в макушку, а широкая грудь прижата к моей спине.

– Тебе надо уехать?

– Нет, позже, – отвечает он. – Не замерзла? – С реки дует холодный ветерок, зябко кусая за ноги, играя с прядями распущенных волос… Люков разворачивает меня к себе за плечи и мягко увлекает к машине. – Пойдем, Воробышек, погода портится, а ты в легкой куртке…

– Да, мы берем. Да, и это тоже, – отвечает он час спустя девушке-продавцу в магазине женской одежды градовского торгового центра, когда я вежливо отклоняю ее предложение примерить, вслед за выбранной для меня Люковым верхней одеждой и обувью, четвертое по счету платье.

– Илья, это не смешно, и это слишком.

– Нет, – серьезно отвечает он, скупым кивком показывая девушке отнести покупки к прилавку.

– Но я последнее даже не примерила! – Все женщины в магазине давно таращатся на Люкова, вслед за ним на меня, и мне становится немного не по себе от такого неприкрытого внимания.

– Ничего, дома примеришь.

– А что, если не подойдет? – я застегиваю на себе куртку, заглядывая в невозмутимое лицо.

– Вернем.

– Илья, ну зачем?.. – хмурю я брови. – Ты сказал белье, и я согласилась исполнить твое желание в твой день рождения. Но ты совсем не должен покупать мне все это!..

Я выхожу из примерочной, и он тут же ловит меня за плечи. Прижимает к своему боку, уверенным движением давая понять приунывшим в модном салоне дамам, кому именно принадлежит его расположение.

– Люков! – последний раз пробую протестовать я, но бумажник уже раскладывается в его руке, а губы шепчут в мгновенно вспыхнувшее от прикосновения языка и губ ухо:

– Поздно, Птичка. Раньше надо было думать, ты уже сказала «да».

* * *

Клуб «Бампер и Ко» привычно встречает мигающим неоном, резонирующими звуками музыки, гуляющими между пустыми коробками высоток, и забитой автомобилями и мотоциклами парковкой.

– Женя, мне нужно встретиться с компаньоном, это недолго.

– Конечно, – кивает Воробышек, пряча за улыбкой проступившую в глазах грусть. – Хочешь, чтобы я тебя подождала в машине?

Хочу ли я оставить свою девочку в месте, где количество озабоченных придурков на один квадратный метр зашкаливает допустимые моралью нормы?.. Где каждый второй, завидев скучающую симпатичную девчонку, расшибется в лепешку в стремлении почесать об ее передок свои зудящие яйца, не заботясь о настроении последней?.. Где я сам в пяти метрах отсюда столько раз пользовал тех, кто ничего не имел против…

Нет уж, моя дорогая…

Я стопорю «Ауди» на своем привычном месте и открываю Воробышку дверь.

– И не мечтай соскучиться, Птичка. Кажется, я обещал… Пошли!

Я помогаю ей выйти из машины и увлекаю за собой к клубу. Коротко киваю на входе знакомым вышибалам, отметив взглядом нового охранника, чиркнувшего при виде меня у лица зажигалкой. К черту! Персонал всегда был заботой Бампера.

– Добрый вечер! – переступив порог зала, бормочет Птичка в ответ на очередное приветствие кого-то из завсегдатаев, и я как дурак прижимаю девчонку спиной к себе, мимолетным движением касаясь ее щеки костяшками пальцев. Показывая тем самым всем вокруг, кому она принадлежит. Чувствуя ревность уже от того, с каким интересом и узнаванием останавливаются на ней любопытные взгляды: как же, сексуальная до жара в паху светловолосая танцовщица, здесь все еще помнят ее сумасшедше-заводной батл.

Наш с Воробышком путь лежит через бар, и я внезапно замечаю знакомое лицо, как ни в чем не бывало разговаривающее у барной стойки с барменом.

– Я разве не сказал тебе, что эта территория запретна для тебя? Какого черта ты здесь делаешь, Марго?

Девушка сидит на барном стуле и медленно потягивает коктейль. Заметив меня, отставляет бокал, встает и отводит глаза.

– Стоп, Люк! Не заводись, – одергивает меня подоспевший Бампер, когда я останавливаюсь возле нее, желая прояснить ситуацию. – Марго уже уходит! Так, Марго? – обращается к девушке, недвусмысленно кивая подбородком на входную дверь.

– Нет, не так, – неуверенно возражает она. – Я ждала тебя, Илья. Уезжала, а теперь вот вернулась ненадолго, чтобы сказать…

– Зачем?.. – отрезаю я. – Мы с тобой уже все сказали друг другу, больше к сказанному добавить нечего: мы делили время, но не чувства. Ты знала, на что шла. А сейчас уходи сама, если не хочешь, чтобы я дал волю рукам.

– Это была моя ошибка, Илья. Я здесь, чтобы извиниться!

Почему ее голос не трогает меня?

– Это была твоя месть человеку, не касающемуся тебя никакой стороной, и в ней ты преуспела дважды. Я больше никогда не хочу видеть тебя и вспоминать о твоем проступке. Прощай, Марго!

Я чувствую, как рука Воробышка оплетает мою талию, а сама девчонка теснее льнет ко мне.

– Пойдем, Илья, – шепчет в шею, переплетая свои пальцы с моими. – Пожалуйста, пойдем!

Ее прикосновения нежны и желанны, кожа горяча… мое напрягшееся тело тут же отвечает на них разлившимся в мышцах теплом.

Словно почувствовав, кто здесь лишний, Марго срывается с места, схватив сумку, но уже через пару шагов останавливается, будто наткнувшись на невидимую преграду. Оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на Птичку:

– Так значит, ты не соврала?

Мне все равно, что она имеет в виду под своим вопросом. Все равно, о чем и когда был их прежний разговор, я не даю встрепенувшемуся Воробышку ответить на него, – слишком мало эта темноволосая девушка-гот сегодня значит для нас – для меня и моей девочки. Слишком зол я на нее за Ящера и Яшку. Слишком много между нами осталось вот этого «слишком», как песка в глазах.

Прочь! Я готов оставить за спиной, что было вчера.

Мы заходим с Птичкой и Рыжим в наш общий с ним кабинет, и я, недолго думая, сбросив куртки с себя и Воробышка, сажусь за стол и притягиваю девчонку к себе на колени, заставив Бампера изумленно вскинуть бровь в ответ на не свойственное мне проявление чувств.

– Кто здесь сегодня? Ребята Антипова? – спрашиваю, пододвигая к птичке коробку с дорогими конфетами, оставленную в кабинете для гостей, и обнимая за талию. – Что хотят? – убираю за аккуратное ушко кудрявую прядь волос, чтобы видеть ее мягкие, зацелованные мной до припухлости губы, откусывающие шоколад.

– Бери выше! – плюхается Рыжий задницей прямо на стол. – Сам Вардан собственной персоной! Два часа в зале ждет. Ты, мать твою, Люк, где был-то? Сказал же – «скоро»!

– Где? – я не могу удержаться и слизываю с уголка рта Воробышка каплю ликера. Притянув к себе ближе, игриво кусаю за точеный подбородок. – В магазине. Выбирали туфли и платья для моей Женьки.

– Чего? В магазине?! – Бампер резко подается вперед, недоверчиво щурясь. – Ты что, Люк, мозгами двинулся? – изумленно стучит себя пальцем по лбу. – Тут такие дела творятся: третий день Глеб названивает насчет «Бансая» и своих ребят. Вот Вардана прислал по душам поговорить, – не иначе Большой Босс авторитетно яйца накрутил, а ты с какой-то девчонкой милуешься…

Я достаю его так быстро, что он не успевает и глазом моргнуть. Наклоняю к себе за мощную шею, шипя в лицо:

– Осторожнее, Рыжий! Эта девчонка, что сейчас у меня на руках, – мать моих будущих детей. Ты все понял, друг? Или тебе пару раз съездить по шее в надежде научить вежливости?

Бампер не был бы моим другом, если бы не мог читать по губам. Он тихо ржет, разминая затылок ладонью.

– Нет, ты все же придурок, Люк! Я сразу понял, как только увидел эту малышку в своей машине, что дело не чисто. Когда ты меня с сигаретой сделал. Когда просил затарить жратвой холодильник, понял, что Илюха, кажется, влип. Когда с ума сходил, не мог понять, в чем дело. Но чтобы аж так торкнуло… не ожидал. А ты шустрая, детка! – бросает он смешок нахмурившейся Птичке и протягивает руку. – И до черта хорошенькая! Давай, что ли, познакомимся, сероглазая, как люди! Будет чем Шибуева уесть!

– А ты можешь быть куда вежливее и приятнее, чем кажешься, – вздыхает Воробышек, выпрямляя спину. – Евгения, – протягивает Бамперу для пожатия руку и по-королевски великодушно улыбается, когда он вдруг, приняв напыщенный вид, галантно целует ее.

– Бампер. По протоколу – Виктор, будем знакомы. Друг будущего отца твоих детей и по совместительству компаньон в делах. Для своих можно просто – Рыжий. Приятно познакомиться, Евгения.

– Взаимно! – отдергивает ладошку Птичка и удивленно шепчет мне на ухо, не представляя, какой вид открывается сейчас на ее нежно-фарфоровую шею и скулу сглотнувшему слюну Бамперу.

– Илья, так ты и есть тот самый таинственный «ко» в приставке, да?.. А что Виктор имел в виду, когда упомянул Босса?

Моя девочка тревожится, и уловила нить разговора. Конечно, я сглупил, взяв ее с собой, но я просто не в силах сегодня с ней расстаться. Ни на минуту. К черту дела! К черту Вардана! К черту всех! Все, что я хочу, это оказаться с ней вдвоем в нашей квартире и самолично снять с Воробышка всю одежду. Медленно, зубами, одну за другой, пока ее голая атласная кожа не покроется мурашками от желания и она не разрешит любить себя до тихого, сорвавшегося с приоткрытых губ стона: «Илья…»

Моя нежная фарфоровая Птичка. Такая хрупкая на вид, но такая горячая внутри. Отдающая себя любви без остатка.

К черту! К чертовой матери всех!

– Чей? – ловлю я на выходе из клуба нового охранника, легко притягивая к себе за грудки крепко сбитого парня и заглядывая в глаза. Холодно смотрю, не мигая, ясно давая понять, что чувствую дрожь азарта, подогревающего его кровь.

– Глеба, – все же сдается он, когда мои пальцы ложатся на дернувшийся кадык.

– Хорошо, – я отпускаю его, отталкивая назад к дверям. – Передай патрону, пусть спит спокойно. На ближайшее время я выхожу из игры.

– Илюха! Подожди! – догоняет нас с Птичкой у машины Бампер, вручая мне толстый конверт. – На, держи! Вардан передал.

– Отлично, – я оборачиваюсь через плечо и бросаю остановившимся у входа мужчинам скупой кивок. Вновь поворачиваюсь к машине. – Чего скалишься? – интересуюсь у Рыжего, усаживая Воробышка на переднее сиденье «Ауди» и поправляя на ее плечах отброшенный ветром на затылок капюшон куртки.

– Да так вот… – пожимает друг плечом, глядя на меня и закуривая сигарету. – Смотрю на тебя и удивляюсь, какой ты придурок. Ромео, мать твою!

– Зубы выбью, урод. Терпеть не могу шутников.

– Знаю, – огрызается Бампер, – потому затыкаюсь. Но девчонка хороша, – дергает подбородком, прищелкнув языком, когда я захлопываю за Воробышком дверь и поворачиваюсь к нему. – Не для таких, как мы. Словно из другой жизни.

– Знаю, – теперь это уже мой ответ. – Потому и выбью, Витек, если будешь пялиться. И на твою юродивость не посмотрю.

Он вновь смеется, хлопая меня по плечу.

– Да ладно, Люк! Я ж только рад, ты меня знаешь! Может, хоть теперь бабы, лежа подо мной, не будут скулить о тебе.

– Говорю же – урод, – отворачиваюсь я, впрочем, не сдержав улыбку. – Чертов поршень…

– А то! Кто же спорит. Слушай, Илюха… – он останавливает меня за локоть, когда я намереваюсь обойти машину со стороны капота, чтобы сесть за руль. – Тут такое дело… – кривит рот, постукивая по стеклу пальцами.

– Что еще?

– Ирка объявилась. Вчера явилась в клуб при всей красе. Говорят, ее Яшка бросил.

– Плевать. Мне это не интересно.

– Да мне как бы тоже – один хрен, просто предупредить хотел. Яшка тоже был. Как раз в тот день, когда ты улетел. Тебя спрашивал.

– Что хотел?

– Хотел сказать, что пытается спрыгнуть. Спрашивал, как до тебя достать.

– И что ты сказал?

– А как есть, так и сказал. И не скрипи зубами! Ты же не при себе был! Я сам чуть башкой не двинулся! А тут еще Кира истерику закатила…

– Ладно, Рыжий, забыли. Все?

– Да все уж! Давай, Ромео, – ржет Рыжий, отталкиваясь от машины и отступая назад. – Отчаливай!

Я сажусь за руль, завожу мотор, но, едва тронувшись с места, останавливаюсь. Приспускаю стекло двери, чтобы окликнуть Бампера:

– Рыжий, я вот что подумал…

– Да…

– Нам бы в бар аппарат для молочных коктейлей купить. Закажи на днях.

– Что? На кой черт, Люк? – морщит лоб Бампер.

– Надо, – ухожу я от ответа, замечая краем глаза, как улыбается Птичка.

– А-а… – щерит рот Рыжий, поймав взглядом ее улыбку. Отступив еще на шаг, с укоризной наставляет на меня палец, а после стучит им у виска. – Говорю же – придурок!

* * *

Мне хочется вернуться домой, я взял с Воробышка обещание жить со мной, но моей девочке нужны необходимые ей вещи, и я везу ее в Гордеевск, наплевав на приглашение Босса и, возможно, устроенную им по поводу моего дня рождения вечеринку.

– Пора, Воробышек, познакомиться поближе с будущей тещей. Кажется, я не очень пришелся ей по душе, но сегодня готов постараться произвести нужное впечатление.

– Глупый, – смеется Птичка. – Мама полюбит тебя, я знаю, – опускает ладонь на мой затылок и ласково поглаживает, а я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть от этой ее простой ласки глаза. – Она переживает, вот и все. Слишком много я принесла ей огорчений.

– Поцелуй меня! – вдруг просит, прогнав с лица улыбку, и я, наплевав на дорогу, касаюсь ее губ своими губами.

– Все, что хочешь, Воробышек! Все, что хочешь…

* * *

Мы едем очень медленно, целуясь всю дорогу, пропуская сигналящие в спину, пролетающие мимо автомобили. Я давно разулась, забралась с ногами на сиденье и теперь, развернувшись к Илье, обнимаю парня за шею, щекоча языком и покусывая его ухо.

– Женька, прекрати! Врежемся!

– Не-а…

– Сейчас остановлю машину и накажу!.. Сумасшедшая… – рвано вздыхает он, когда я, распахнув на нем куртку, просовываю пальцы под свитер и глажу твердую грудь и живот. Наклонившись, касаюсь шеи и груди губами. Проскользнув под рукой, спускаю губы ниже к животу…

– Женька…

– Размечтался! – вновь целую его в щеку и прижимаюсь к плечу. – Не здесь же!

– А где? – искренне удивляется он, заставив меня засмеяться от такой неожиданно мужской непосредственности.

– Дома.

– Обещаешь? – выравнивает дыхание Люков.

– Да-а…

Но меня хватает всего на несколько минут, и вот я снова урчу у его лица кошкой. Глажу жесткий ежик волос, все еще не веря, что это парень мой.

Мой, для меня и ни для кого больше!

– Черт! Птичка, давай развернемся! Не выдержу ведь!

– Выдержишь! – показываю я на приближающийся впереди дорожный указатель с надписью «Гордеевск» и уверенно замечаю: – Ты у меня сильный.

Он улыбается мне немного грустно. Криво приподнимает уголок рта, углубляя темную ямочку на щеке, шепчет, притянув к себе и целуя в висок:

– Да, я у тебя сильный, Птичка, не сомневайся. Сильный во всем, что не касается тебя.

* * *

– О! Это еще кто тут у нас такой важный нарисовался?

Бабуля распахивает дверь квартиры и прижимает руку с дымящейся поварешкой к кухонному фартуку.

– Привет, бабуль! – я отрываюсь от Ильи и целую бабушку в щеку. – Как же я рада тебя видеть, – говорю, ни капли не кривя душой, пропуская Люкова через порог. – А это мы! Твоя любимая внучка и…

– Ваш будущий любимый зять.

Я закусываю губу и прыскаю от смеха. От важного тона, выбранного Ильей, пока бабуля приходит в себя, вместо платка обмахиваясь у лица поварешкой и неловко принимая из его рук цветы.

– Так уж и любимый, – охает она, но тут же находится с ответом: – Ну это мы еще посмотрим!

Она долго сверлит его взглядом, пока мы раздеваемся. Затем семенит за нами в комнату, теребя фартук, и наконец говорит, без стеснения подойдя к парню и заглянув в глаза:

– И где такого красавца отхватила, а, внучка? Хоро-ош! Небось, от девок-то отбоя нет?

– Нет, – соглашается Люков.

– Ты мне это! Это вот… Смотри мне! – волнуется бабуля, вмиг суровея во взгляде и поднимая к лицу поварешку. – Наша Женя не потерпит! – смело наступает вперед, и я грозно подтверждаю, обнимая ее за плечи:

– Не потерплю!

Но стоит Люкову улыбнуться, как тут же все преграды к сердцу дорогого мне человека обрушиваются в пыль.

– Я знаю.

– Нет, ну как хорош, а! – меняется в лице бабушка, забыв, как строго выглядела всего мгновение назад. – Весь в нашего Санечку! Помнится, он тоже мне сразу понравился, – хороший был парень! Только простой, как рубаха, совсем без головы. Куда кому-то боязно, ему все нипочем, вот и поплатился. Но как мою Валюшу любил, как любил… Антонина Макаровна я, а ты у нас кто таков будешь?

– А я у вас, Антонина Макаровна, вскорости буду Жениным мужем. Так что прошу любить и жаловать – Илья Люков.

– Илюша, значит, – качает головой бабуля. – Хорошее имя. Жаловать-то мы тебя будем, Илюша, а вот любить… это как заслужишь! Да вы проходите, дети, не стесняйтесь. После разберемся, кто каков! А сейчас, может, поужинаете с дороги? У меня уж и готово все, – суетится хозяйкой, пока я прислушиваюсь к тишине квартиры.

– Ба! А где мама, мальчики? – спрашиваю я, осматриваясь вокруг. – Мы тут с Ильей торт привезли, думали все вместе чаю попить, познакомиться…

– Где? – поджимает губы бабушка, сминая в руках фартук. – Так уехали все, внучка. Час назад, как уехали.

– Куда? – удивляюсь, очень уж мне хочется попытать счастья второй раз и познакомить Илью с мамой и мальчиками в домашней обстановке. Да и время за окном вечернее, погода сырая и ветреная, совсем не располагающая к поездкам за пределы Гордеевска. – Почему? Мама ничего не говорила…

– А это вроде сюрприза получилось, – разводит руками бабуля. – Для всех! Мы тут с Валюшей только готовкой занялись – оладок сырных замесили да бульон поставили, а он приехал, и ну всех торопить. Айда, говорит! Собираемся вмиг и все ко мне! Даже меня с собой звал, да что мне там с ними, старой, делать-то?

– Кто? – спрашиваю я, крепче сжимая руку Ильи.

– Так Роман Сергеевич! Отец вот, женишка-то твоего! Хороший мужчина, я тебе скажу, представительный! Он мне еще в первый раз понравился, когда Валюшу привез. Вон, погляди в зале, внучка, какой букет красивый твоей матери подарил. Дорогу-ущий! Не то что этот ее милиционеришка… Тьху! Чтоб его! И вспоминать не хочу! Все покоя ей, проклятый, не дает!

Мы прощаемся с бабулей, так и не попив чаю. Выходим на улицу, садимся в машину…

– Илья, мы можем не ехать в Черехино, если ты не хочешь. Ну не съест же в самом деле твой отец моих родных. Да он о мальчишек зубы сломает, я уж не говорю о маме! – Я неуверенно жму плечом. – Ох, или нет.

Люков молчит, и я забираюсь ладонями под его куртку. Прижимаюсь щекой к твердой груди, чувствуя, как его руки тут же обнимают меня.

– Ну скажи что-нибудь. Пошли его к черту, что ли…

– У него твои братья…

– Не маленькие уже…

– И твоя мать.

– И мама…

– Чертов манипулятор!

Я смеюсь и целую своего Люкова в шею. Он снова пахнет горьким апельсином и можжевельником, и я с удовольствием вдыхаю этот запах, потираясь носом о теплую кожу.

– Градов хитрый и расчетливый, верно, Илья, но он твой отец. Может, дадим ему сегодня возможность побыть им, а? Он хочет, ты же видишь.

– У него уже был шанс.

– Я знаю, он говорил мне. Говорил, что ошибся и что жалеет. Что был несправедлив к тебе.

– Ты смотри, какой разговорчивый тебе попался Босс, Птичка… Даже завидно. Умеешь ты расположить к разговору людей. Больше ничего не говорил?

– Еще каялся в эгоизме.

– Говорю же, нимб и крылышки тебе к лицу.

Я толкаю его локтем в бок, и мы тихо смеемся.

– Скажешь тоже…

– Послушай, Илья, – спрашиваю после того, как он отпускает меня, снова с удовольствием нацеловав мои губы. – Ты только не подумай чего… А Большой Босс он что, всегда так любезен с женщинами? Вот как с моей мамой?

Люков вздыхает:

– Не думаю, Воробышек. Скорее наоборот: слишком много всегда было охочих заполучить Градова. Пока я жил рядом с ним, я не замечал возле него ни одной женщины, хотя я мог и не знать об этой стороне его жизни.

– А что же мама Якова?

– Живет в Америке, насколько я знаю. Он давно избавился от нее.

– Странно это все.

– Что? Волнуешься? – Люков легонько щелкает меня по носу.

– Да. Мне кажется, моя мама ему нравится. Или, – я поднимаю к нему лицо, – это очередная шутка Босса?

– Я так не думаю, моя девочка, – он гладит меня по волосам. – Ничего удивительного, я его понимаю.

– Да? – удивляюсь я.

– Да, – серьезно отвечает Люков. – Ты очень похожа на свою мать. Дай время, и, думаю, она так же, как ты из меня, будет вить из Босса веревки.

– Что? – я даже отодвигаюсь от Люкова, возмущенно моргая. – Я не буду, Илья! Никогда! Зачем мне?

– Будешь, – он мягко возвращает меня к себе в объятия, шепчет на ухо. – И знаешь, что?

– Что? – затихаю я на его груди.

– Я тебе это позволю. И даже буду получать настоящее удовольствие. Не позволю только одного – снова уйти.

– Ох, Илья, мне так жаль…

– Ладно уж, моя жалостливая Птичка. Поехали. На каждой вечеринке должен быть свой гвоздь программы. Похоже, сегодня эта злая участь выпала нам.

* * *

Но вечеринки нет. В доме Романа Сергеевича Градова не в пример прошлому разу тихо и пустынно. Лишь молчаливая охрана, беспрекословно распахнувшая перед нами ворота в поместье, и черный дворовой пес, мирно пробежавший рядом с машиной по одинокой аллее.

Дворецкий встречает нас вежливым приветствием и провожает в незнакомую мне столовую – небольшую уютную комнату в глубине дома, отделанную тонкой позолотой, светлым палисандром и камнем, очень похожим на малахит. Мы с Люковым входим в нее и останавливаемся на пороге, удивленные отсутствием большого количества лишних людей.

Только Градов. Мама. Братья.

Больше никого.

И мы.

У мальчишек ошеломлено-убитый вид. Пожалуй, я еще не видела их такими понурыми. Они сидят за богато убранным столом, трусливо втянув голову в плечи, спрятав руки под скатерть, и косятся вокруг хмурыми взглядами. Мама тоже не светится воодушевлением. Ее симпатичное, всегда с легким румянцем лицо сейчас бело как мел, а сложенные на коленях руки говорят о волнении. Я хорошо понимаю своих родных, их мысли и чувства, все, что они сейчас испытывают, и искренне проникаюсь сочувствием. Попасть в дом Большого Босса после нашей скромной квартиры со стертыми босыми ногами братьев половиками – все равно, что внезапно оказаться в числе почетных гостей на приеме во дворце арабского шейха. Где снуют слуги, журчат фонтаны, а броская в своей оригинальности роскошь нещадно слепит глаза. Очень непросто.

– Смотри-ка, Валюша, кто пришел! Вот и Женечка с Ильей подоспели! Как хорошо! А ты переживала, что не приедут, – восклицает Большой Босс, возвышаясь над столом, как заправская хозяйка, с фарфоровым салатником и фигурной ложкой в руке. – И как раз к ужину!

На Боссе темные брюки и белая, отутюженная, словно фабричным гладильным прессом, рубашка. Без галстука, по-домашнему вольно расстегнутая на груди. Он свеж и подтянут, располагающе вежлив и обходителен, неожиданно суетлив… в нем не осталось и следа того незнакомца, что встретился мне два с лишним месяца назад. Но так же, как и прежде, хозяина дома в нем выдают не проявившийся уверенный разворот плеч, не блеск платиновых запонок с инкрустацией дорогими камнями в широких манжетах, а жесткий, колючий взгляд темных глаз. Сейчас открытый и мягкий, но всегда готовый сжаться в тугую иглу.