Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

– Проходите же! Сынок, Женя, не стесняйтесь, – приглашает Босс, опуская руку маме на плечо; незаметно в успокаивающем жесте поглаживая его пальцами. – Помните, что вы дома! Посидим, поговорим по-семейному, с братьями твоими, Женечка, познакомимся. Только не взыщите, мы тут с Донгом сегодня сами кухарили, так что получилось больше сытно, чем полезно. А вот торт заказали в лучшей городской кондитерской, так что именинный десерт у нас с вами будет на славу! Женечка, надеюсь, тебе можно легкий бисквит со сливками?

– Он так изменился, твой отец, – говорю я чуть позже, когда после поднятого тоста за знакомство нам всем удается немного расслабиться, и Большой Босс занимает разговором выхлебавших безалкогольное шампанское мальчишек. – В прошлый раз он показался мне значительно старше. Он говорил, что болен, а сегодня… А сегодня, кажется, твой отец прекрасно себя чувствует.

– Нельзя верить на слово тому, кто однажды уже обманул ожидания. Поверь, Птичка, он привык просчитывать каждый свой шаг. Если он сегодня умрет, а завтра воскреснет – стоит задуматься, где он выиграл и в чем использовал свой резон. Уверен, что он просто умело водил всех за нос.

Время за разговором потихоньку набирает бег, и мама оттаивает. Даже позволяет себе улыбнуться в ответ на шутку Ильи, поддернувшую мальчишек. Осторожно изучает его из-под длинных ресниц, привыкая к моему выбору. Отмечая его внимание ко мне и мое собственное спокойствие сначала настороженным, а затем одобрительным материнским взглядом.

На ней неброское серое платье под цвет глаз и легкая шелковая шаль на плечах, неожиданно сочетающаяся с изумрудной зеленью комнаты. Из украшений – серьги и тонкая золотая цепочка к ним в ансамбль с кулоном, немного старомодным и простым, в виде слезы, но придающим своей простотой маме особую женственность.

Когда Босс просит ее помочь ему на кухне и мама встает из-за стола, я отмечаю, что она обула свои лучшие выходные туфли на высокой шпильке, и понимаю, насколько ей небезразлична эта встреча с Градовым. А когда возвращается с наметившейся на губах улыбкой и вернувшимся на щеки румянцем, прихожу к выводу, что Босс не терял времени даром и в настоящем мы имеем образовавшуюся в броне Валентины Воробышек брешь.

– Блин, сеструха! Никогда тебе не прощу! Ты что, не могла предупредить, что твой жених реально крутой чел? – шепчет сердито Данька, наклонив темную вихрастую голову в мою сторону. – Мы бы хоть морально подготовились и не выглядели сейчас, как два придурка на арене этого, как его… черт! серпентария! У меня же, блин, кеды дырявые! А если бы разуться пришлось, так вообще… Птиц, урод, мои носки новые спер!

– Сам урод! Они на моей кровати лежали! – получает затрещину от Ваньки и тут же в ответ пихает брата кулаком в бок. – Что, я виноват, что этот тип раскомандовался, а у меня как раз порвались! И вообще, что это он на нашу мать слюни пускает?

– Просто ухаживает за гостьей, – отвечаю я. – И потом, Вань, – строго замечаю, – по-твоему что, наша мама понравиться никому не может?

– Такому? – вскидывает брови Данька, громко присвистнув. Щерится криво в сторону Босса, усадившего маму на стул и склонившего к ней лицо. – Ха! Сдуй буфера и сдай назад, сеструха! Вернись на землю. А-ау! – приставляет ладонь ко рту. – Так не бывает!

У Люкова длинные быстрые руки, брат и не замечает, как оказывается оттянут за ухо к столу.

– Я тебя, Птиц, кажется, предупреждал! Еще услышу – откручу!

– Не открутишь, – нагло скалится Ванька, пока я вмешиваюсь, усаживая брата на место. – Тебе Женька не даст! – игнорирует, паршивец, мою угрозу в форме сжатого кулака. – Во-первых, у нас шок, а во-вторых, она нас любит!

– Меня она любит больше, – невозмутимо заявляет Люков, и потрясенные улыбки тут же сползают с лиц близнецов. – Так что, босота, задраили рты и вспомнили свое место приматов в эволюционной ветви, ведущей к человеку. А то выдеру и лишу карманных денег!

Последние слова Ильи даже меня заставляют удивленно открыть рот, а братья и вовсе на какой-то миг теряют дар речи.

– Что? Карманных денег? Ни черта себе! – переглянувшись, дружно восклицают, и я понимаю, что с этой самой минуты их души и сердца навечно куплены Ильей с потрохами.

– Что слышали! Надеюсь, с учебой и спортом проблем нет?

– Э-э… ну, в общем-то н-нет.

– Вредные привычки?

– Не-а!

– Матери по дому помогаем?

– Стараемся.

– Это хорошо, – с пониманием приподнимает Люков уголок рта. – Будут проблемы, не будет денег. Не будет проблем, будут у каждого свои носки. Арифметика проста, все ясно?

Мне становится смешно, а в глазах мальчишек появляется уважение, граничащее с обожанием.

– Ясно!

– Ну что же мы сидим?! Женя! Илья! – снова берет бразды правления в свои руки хозяин дома, наворковавшись с мамой. – Давайте еще по бокальчику! За знакомство и просто за хороший вечер! Поверить не могу, что вы все у меня в гостях! Валюша, перед десертом положена прогулка, как ты смотришь на то, чтобы немного прогуляться по саду и посмотреть на лошадей?.. Думаю, тебе и мальчикам будет интересно взглянуть на конюшню. Надеюсь, что и Илья с Женей к нам также присоединятся. А, Женечка?.. – смотрит на меня лукавым взглядом Градов. – Ты ведь помнишь Сантьяго? Санти сейчас подрос и стал такой красавец! А Валдай и вовсе показывает себя выше всяких похвал! Только и слышу от тренера, как он доволен питомцем. Через неделю, если Илья позволит, Валдай примет участие в первых соревнованиях!

Он не упоминает о своем подарке и за это мне хочется сказать Большому Боссу спасибо. Как и Люкову, за то, что этим вечером он умерил свою обиду и холодность к отцу, и держится с моими родными на удивление непринужденно, с каждой минутой все больше завоевывая симпатию мамы и братьев. Рассказывает интересные вещи о Китае, заставляя нас всех удивляться менталитету и экзотичности восточного народа и его жизни. Впечатляться фактам из истории этой диковинной страны.

– Босс, где Яшка? – спрашивает Илья некоторое время спустя, когда мы все выходим на улицу и мама отвлекается на братьев, чтобы привести в чувство их по-обезьяньи перекошенные от обилия ярких впечатлений физиономии.

Роман Сергеевич хмуро оглядывается на меня и вдруг добела сжимает рот. Смотрит на сына с ожиданием в глазах, но тот лишь крепче обхватывает мои плечи рукой, давая отцу понять, что не против моего присутствия при их разговоре.

– У себя. Ты уже знаешь, что он порвал с Ириной?

– Слышал.

– Понятно, – тяжело вздыхает Градов. – Но она здесь ни при чем. При всей моей нелюбви к этой девушке я не могу ее винить. Их отношения давно закончились. Если и вовсе были.

– Что случилось?

– Он искал тебя. Я не знаю, зачем, но догадываюсь. Видно, Яшке, как и мне, было что тебе сказать. А может, попросить прощения.

– Босс, не томи…

Градов неожиданно резко проводит рукой по волосам, сильно, почти с видимой болью выталкивая из расширившихся до предела легких воздух.

– Сынок… не мучай! – отводит злой взгляд, цедя слова сквозь зубы, чтобы уже через мгновение взять себя в руки.

– Он на таблетках и капельнице. У него очередной срыв. В тот день, когда ты улетел, он пытался вскрыть себе вены. Сейчас с ним круглосуточно находится Донг и врачи. Мы надеемся, что он справится, но его психическое состояние не вдохновляет.

– Ч-черт… Воробышек?

Я понимаю его без слов.

– Конечно, Илья, иди…

– Ты…

– Нет, я никуда не исчезну, обещаю. Когда ты вернешься, я буду здесь, с мамой, братьями и Романом Сергеевичем.

– Никуда… – строго повторяет Люков. – Слышишь, Птичка! Никуда!

Он возвращается в дом, даже не вспомнив о Валдае, не взглянув на отца и не заметив эмоцию неприкрытой надежды, осветившую его лицо. Не отметив шумного вздоха и поднявшихся плеч мужчины, как будто кто-то облегчил лежащую на них ношу. Не услышав горького:

– Оба мои, но такие разные… Как же я сожалею, сынок!

Мальчишки при виде конюшни и паддока приходят в шумное восхищение, галдят, как сущие дети, снова приводя маму в смущение, и мне где-то становится жаль, что Илья не слышит их восторга. Той радости, что так удивляет, заражает и смешит одновременно. Того бешеного вихря живых эмоций, что владеет сейчас братьями, что так заряжает жизнью.

Мы все еще держимся с Боссом друг друга, когда Илья возвращается к нам через время. Вместе спрашиваем: «Как он?» и вместе получаем ответ: «Паскудно. Но жить будет».

* * *

«Послушник тьмы»

Пьеса

(конец)

Бродяга

Я был в пути сто зим, сто долгих весен. Числа исхоженным дорогам я не знал. Его искал, а он, как в небе мглистом просинь, как вечный пилигрим, все ускользал. Теперь меж нами океан безмерен, ни обойти его скитальцу, ни свернуть. И коль сюда пролег мой бренный путь, кто знает, может, час конца отмерен?..

Скажи мне, добрый человек, зачем я здесь?

Трактирщик (растерянно отступая).

– Ах, если бы я только знал…

Бродяга (глядя исподлобья).

– Не знаешь?

Трактирщик (опуская голову).

– Не на того ты, странник, уповаешь…

Бродяга (с горьким упреком).

– И все же, думаю, ответ на это есть. Ты неспроста мне дал испить вино. Горит огнем проклятое клеймо, что в самом сердце. Душу выжигает. Как странно… (бродяга встает с камня, обращая свой взор к трактиру). Тяжесть отпускает, и я… (внезапно роняет из рук на землю пустой бокал, впиваясь дрогнувшими пальцами в свой ворот) как будто чувствую его! Того, кого искал так много лет!

Трактирщик (удивленно).

– В чем твой секрет? Я, путник, что-то не пойму…

На крыльце показывается молодой гость трактирщика. Он медленно спускается со ступеней и подходит к бродяге. Остановившись от послушника в шаге, поднимает взгляд на покрытое шрамами, иссушенное болезнью и солнцем лицо.

Гость

– Он износил свою суму, и небо наконец-то нас венчает последней встречей… (Обращаясь к бродяге.) Думал, бесконечным окажется твой путь для нас двоих. Тот путь, что есть конца начало.

Послушник тьмы, охнув, опускается перед мужчиной на колени, касаясь изувеченными пальцами подола его дорожного платья.

Гость

– Ну что ж, меня нашел ты, вот он я. Твое чутье тебя не обмануло. С дороги в сторону не отвернуло, и Бог по-прежнему тебе, Мирэй, судья. Я здесь стою, с тобой лицом к лицу, тот, кто тебе покорен был и верен, пока Всевышний не открыл глаза… (С сожалением.) Что по щеке твоей ползет слеза! Твой грех уж нами надвое разделен. Скиталец я, такой же, как и ты…

Бродяга

– Прости, послушника, молю… И отпусти.

Гость (опуская руку на голову склонившегося перед ним бродяги).

– Простивший, да простит тебя и примет. А я тебя простил уже давно. Трактирщик! Эй! Подай же нам вино! И да отринет…

Разговор мужчин отходит на второй план, а на первый выступает служанка. Она медленно идет к дому по узкой тропинке сада, держа в руках корзину, доверху наполненную гроздьями винограда, и смотрит на приближающийся закат.

Филиппа

– Ну вот и подошел к концу денек. Еще немного, и завечереет. И хоть на небе облака белеют, да солнце знай себе ползет на сон в чертог. Вот так и я, уставшая душа, на славу потрудившись, чуть дыша, ступаю за порог – и на перину. Чтоб завтра снова, запрягшись в рутину, не позабыть о тяжести гроша».

Эпилог

– Эй, Птиц! Ты что, совсем страх потерял? Верни на место, не то врежу! Сказал же: голубая рубашка моя, а твоя – розовая!

– А ты зачем тогда галстук красный взял?

– А мне он больше нравится! И не красный, а бордовый! Протри глаза, двойник!

– Сейчас протру – тебе! Дам в глаз, будет бордовый, не ошибешься!.. Блин! Придурок! Ты что, садился на мою кровать?!. Ты мне брюки помял, ты видел? Мне что, их теперь самому гладить?

– А нечего стираные шмотки с балкона ко мне на постель сваливать! Не переломишься! И вообще… разнылся тут, как девчонка!

– Ну, гад, доигрался…

Слышится шум возни, ударов, хлопнувшей о стену двери, упавшего стула и еще чего-то, судя по стуку, более мелкого, попавшего под руки братьям. И вслед за этим ожидаемо-знакомое:

– Ма-а-а-ам!..

– …И все-таки я не понимаю, к чему такая спешка? Какое «узаконить отношения»? Месяц – очень малый срок для того, чтобы как следует узнать человека. Что значит «влюбился по уши как мальчишка» и «всю жизнь только меня ждал»? Я что, и правда так наивно выгляжу, что способна во все это поверить?.. И потом, самые обыкновенные у меня глаза, придумал тоже сказки рассказывать. Разве такое бывает? Разве любовь возможна с бухты-барахты, вот скажи мне, дочка?..

Мы стоим с мамой в зале нашей квартиры в Гордеевске и смотрим в большое зеркало старенького трюмо, принесенного сюда из коридора. На мне туфли потрясающей красоты, белое свадебное платье и фата (купленные лично упрямцем Люковым в обход всяких правил). Мы обе ужасно волнуемся, и руки мамы, завершающие последние штрихи в прическе, немного дрожат. Я смотрю на нее, на самую умную, добрую и для меня – самую красивую женщину на свете, и легко подтверждаю тезис будущего свекра:

– Бывает, мам. Ты у меня очень хорошая.

– Ну не знаю, – вздыхает она, в смущении приподняв плечо. – Нет, он мне, конечно, нравится, – продолжает заливаться румянцем, – но, Жень, какая свадьба в моем возрасте? Он же сумасшедший, он застольем не ограничится. А все эти его партнеры с супругами… Господи, как будто мне вас мало! Нет, дочка, я все же откажу ему. Как-то это слишком нахраписто. Я к такому не привыкла.

– Ты уже отказывала.

– Не понимает.

– Мам?

– А? – вскидывает она на меня глаза.

– Прекрати истерику.

– Думаешь, у меня нервный срыв? – говорит мама почти шепотом и тут же добавляет, закрепляя на моих волосах фату последней шпилькой: – Ну вот, доченька, кажется, все!

– Думаю, ты слишком долгое время была одна, по-настоящему одна, и заслуживаешь право быть счастливой. И потом, мам, ну какой такой возраст? Ты что себе придумала? Тебе сорок лет, у вас еще могут быть дети.

– Женька, с ума сошла? Сплюнь! – хмурится мама. – Скажешь тоже! Мне, вон, братьев твоих – охламонов бестолковых – на ноги поднимать надо, в люди выводить, и так никаких нервов на них не хватает, а ты говоришь…

– А мы все слышим! – доносится из спальни обиженный голос брата, и почти сразу же за ним в дверном проеме показывается всклокоченная темная голова Даньки со свежей царапиной под глазом.

– Мать, соглашайся! – скалится он. – Это же все равно, что выйти замуж за космонавта! Нет, даже круче! Ты видала, сколько у Босса охраны? А тачек? У него даже «Хаммер» есть, на крокодила похож, мы видели!

– Данил, не начинай. При чем здесь это?

– А что я-то? Сама не видишь, что ли? Он на тебя запал, сразу видно. Как гоблин на Бэмби! Да и Ба говорит, что мужик нормальный, просто понтовый немного. Ну так кто сегодня без недостатков? Подумаешь! А еще нам с двойником Колян уроки верховой езды обещал дать!

– Какой еще Колян? – распахивает глаза мама, а я смеюсь.

– По всей видимости, мистер Конли, мам, тренер Валдая.

– Что? Ах вы, паразиты, и когда только успели! Ох, Данька, чувствую, схлопочете вы с Ванькой у меня по шее!

– Сначала дотянись, ма! А потом грозись! Вау, сеструха! – поднимает брат вверх большой палец, прежде чем через секунду скрыться у себя в спальне. – Ты классная! Так и вижу, как твой женишок пускает слюни! О, точно! Ма, а можно я Илюхе на свадьбу слюнявчик подарю и подпишу «Жених»? А то опозорит нашу Женьку.

Руки мамы тут же упираются в бока.

– А ну брысь, остряк! Поговори у меня! С табуреткой приду и достану! Ох, Женечка, – оборачивается она ко мне, вскидывая руки к груди. Смотрит с таким искренним восхищением, с каким могут смотреть на дорогого сердцу человека лишь близкие люди. – Какая же ты у меня красивая, дочка! Как фея! Господи, и когда только вырасти успела? Как жаль, что Саша тебя сейчас не видит, он тебя так любил.

Я замечаю блеснувшие в ее глазах слезы, смеюсь, чтобы не расплакаться самой, и обнимаю маму за шею.

– Мама! Мамочка! – зарываюсь носом в шелковые волосы, красиво уложенные волной, крепко-крепко прижимая к себе. – Я так тебя люблю! Так люблю! Очень-очень!

– Думаешь, видит? – всхлипывает она.

– Конечно!

– Ну! Что тут у вас? Готовы? Невский отзвонился, что уже едут! – вихрем врывается в комнату нарядная Танька, сбрасывая с рук к стене корзину с атласными лентами и сердечками. – Мы с девчонками подъезд украсили, шары надули, все этажи лентами перетянули… Короче, – вскидывает она руку в кулаке вверх, – Но пасаран! Они не пройдут! Мы тебя, Воробышек, даже Люкову за дешевый «фиг» не отдадим!

Когда мама выходит из комнаты, чтобы успокоить расшумевшихся братьев, я ловлю помрачневшую Крюкову за руку:

– Как ты, Тань? Извини, что я так поздно узнала. До сих пор поверить не могу, что Вовка тебя бросил. Ведь все хорошо было! Может, ты что-то не так поняла?

Она на мгновение пускает во взгляд печаль, но вот уже с усилием возвращает улыбку на лицо.

– А чего не понять, Жень? Первый раз, что ли, Крюкову бросают? Посмотри на меня, – указывает пальцем на хорошенькую черноглазую девушку, с обрезанными до плеч густыми темно-каштановыми волосами, в коротком ярко-оранжевом платье и зеленых босоножках. – Я странная, резкая, угловатая, не очень умная, а еще одеваюсь, как пугало. Оказывается, его маме стыдно за меня перед родственниками. Нет, Вовка любит меня и готов вернуться, если я изменюсь – повзрослею! Если я буду не я. Но что это за чувства? И что за условия? Разве можно любить человека за то, что он кто-то другой? Не такой, каким его создала природа? А-ай, – вздыхает она, – к черту! К черту Серебрянского с его чопорными критериями! Что, на свете парней мало? Всегда найдется охочий потискать даже такое пугало, как я.

– Глупая ты, Танька! И дурочка! – мы обнимаемся, а Крюкова признается:

– Воробышек, так тоскливо без тебя в общаге, скучно. Жаль, что ты бросила универ. Но знаешь, прав Колька: этот факультет тебя бы в конечном счете добил!

– Илья хочет, чтобы осенью я поступала на гуманитарный.

– Этой осенью? – изумляется Танька, распахивая карие глаза. – А как же, – очерчивает в воздухе перед собой живот, – человек?

– Возможно, на вечерний. Говорит, что справимся.

– Сумасшедший он у тебя, Женька.

– Это точно.

– Ох, что-то я волнуюсь, – оглядывается Крюкова, обмахиваясь ладошками, – хоть бы девчонки не напортачили чего! Слова выучили, – загибает пальцы, – конфеты взяли, мелочь с пшеницей в кульки набрали… Уф, кажется, все. Как думаешь, Жень, свидетель про шампанское не забыл? Нам нужно много для парка и набережной, а еще прохожих угостить – обычай такой, чтобы счастьем с людьми поделиться. В машинах места всем хватит?

– Думаю, свою пару-свидетельницу Виктор точно в Гордеевске не оставит, – улыбаюсь я подруге. – И надеюсь, скучать не даст.

– Не понимаю, – ворчит Танька, – Люков что, не мог кого поприличнее найти? Только Бампера мне в провожатых и не хватало.

– Да ну, Тань, он симпатичный! – возражаю я. – Нахрапистый, конечно, но веселый. Я бы даже сказала – обаятельный. Не знаю, почему он тебе так не нравится? Он Илье хороший друг.

– Потому что он самоуверенный, – задирает нос Крюкова. – Большой и конопатый, а я терпеть не могу наглых и рыжих!

Нам остается совсем немного времени, и я иду взглянуть на мальчишек. Помогаю маме завязать на братьях галстуки и привести в подобающий вид их лохматые головы.

– У-у-у-у! – раздается за окном отдаленно-множественный звук машинных гудков, и вместе с ним у меня словно что-то обрывается внутри. И тут же поднимается к плечам новой жаркой волной – всего ночь, а я уже так соскучилась по Илье.

– У-у-у-у!

– Едут! Едут! – с криком влетает Танька. – Женька, там такая вереница из машин – хвоста не видно! Как на свадьбе у принцессы Дианы! Невский только что звонил – местная номенклатура дорогу перекрыла, чтобы Босс с сыном и со свитой к тебе проехать могли! Представляешь размах, да?! А нам еще в его поместье свадьбу гулять!.. Антонина Макаровна! – выбежав из комнаты, орет Танька на весь подъезд. – Что там ваши старушенции, готовы?! Жених уже на подходе! Смотрите, с выкупом не прогадайте! Стрясите как следует!

– Не прогадаем, милочка! – откликается бабуля. – Не пропустим к нашей Женьке! Встанем грудью! Захочет увидеть невесту – пусть сначала раскошелится!

– Женя! Же-е-ень! – улица за окном взрывается гудками, и как только все смолкает, я узнаю любимый голос Люкова: – Вор-ро-обышек!

– Ку-уда?! Не выглядывать! – командует Крюкова, преградив мне путь к окну и подбоченившись. – А пусть еще поорет! Мы девушки гордые, красивые, на фиг нам сдались какие-то слабаки! Как по мне – так слишком тихо!

Она стремительно распахивает окно и кричит в ответ:

– Тихо! Не слышно ничего! Ты что-то сказал?

– Женька! Же-е-ень! Я тебя люблю!

– Мало каши съел! Она тебя не слышит! Что?! – кривляется, приставив ладонь к уху. – Что ты пропищал, комар! Я тебе куплю?!. Что ты ей купишь, красавчик?!

– Все! – слышу я ответ Люкова и не могу устоять на месте, приближаясь к подруге и от души улыбаясь.

– Тань, отойди…

– Еще чего! – грозит мне пальцем Крюкова и тут же кричит в окно: – Так что же ты купишь? Давай, жених, поконкретнее!

– Все, что захочет!

– И машину?

– Да!

– И дом?

– Да!

– А электрический степлер и скоросшиватель?

– Что?

Ох, это уже перебор, но что может остановить Таньку?

– Илья! Женька говорит, что, если ты не купишь ей электрический степлер и скоросшиватель, она себе другого жениха найдет! Красивее и щедрее!

– Крюкова, с ума сошла? – хохочу я, но подойти к окну в обход Таньки не могу из-за пышной юбки на платье. – Не говори ерунды…

– Ха-ха! Много ты понимаешь, подруга! – отсмеивается она в ответ. – Когда еще удастся так знатно потроллить Люкова!

– …Люблю! – слышим мы тем временем. – Женька! Воробышек! Я тебя люблю! Люблю, слышишь! И всегда буду любить! Только тебя! Буду стоять под твоим окном и кричать как дурак, пока не впустишь! Куплю я тебе этот чертов скоросшиватель, только красивее не ищи!

– Ладно уж! – милостиво дает отмашку Танька сгрудившимся в глухую стену-оборону на пути к подъездным дверям бабулькам. – Так и быть! Дамы, впускайте! Иди уже за своей невестой, жених, пока она тут от ожидания вся не обревелась!

Наш с Ильей второй танец длится гораздо дольше первого, теперь наши чувства обнажены, а взгляды друг на друга – куда честнее. Музыка давно сошла на фон, крики «Горько!» слились в один протяжный многоголосый гул, и далекие слова Босса о том, что его младший сын с сегодняшнего дня является его главным преемником и равноправным партнером, владеющим, по его барской воле, сорока девятью процентами акций основных компаний, объявлением прокатившиеся по роскошно убранному, утопающему в цветах залу богатого особняка, так и не заставляют нас разъединить губы и оторваться друг от друга.

– Птичка, – шепчет Люков мне на ухо, притянув к своей груди. – Я хочу, чтобы сегодня ночью ты станцевала для меня танец, очень похожий на тот, что подарила в день рождения.

– Мне тоже понравилось, чем все закончилось.

– Сегодня все закончится еще лучше.

– Боюсь, что я слегка округлилась с тех пор.

– Воробышек, меня это только заведет, не волнуйся.

– Тогда приготовься, Люков, это будет зрелищно, обещаю. Кстати, в прошлый раз я так и не нашла свои трусики.

– Кажется, кто-то очень впечатлительный их нечаянно порвал, но очень незаметно и аккуратно.

– Тогда сегодня кому-то очень впечатлительному придется действовать еще аккуратней, потому что сегодня на мне очень красивое белье – белое, шелковое и почти прозрачное… Жалко такое рвать.

– Черт, Воробышек, а давай сбежим? Не могу больше, я так соскучился…

– Давай!

* * *

Он держит меня за руку все время, пока я пытаюсь справиться с болью и прерывающимся дыханием.

– Женька, я тебя люблю! – опустившись на колени рядом с кушеткой, шепчет в висок, когда я оглашаю родовой зал особенно громким стоном. – Мог бы – сам родил, честное слово! Но ведь не могу!

– Вот еще что придумал, глупый… Сама справлюсь! – обещаю я в момент короткой передышки, пытаясь ободрить Люкова подобием улыбки, и ласково касаюсь пальцами напряженной, покрытой щетиной щеки, где сейчас скрыта так любимая мной дерзкая ямочка. – Справлюсь, Илья, ты ведь сам говорил, что я сильная… А-а-а! – неожиданно срываюсь на крик от особенно сильного спазма внизу живота и тут же вижу, как мой любимый кусает губы до крови, вглядываясь в мое лицо.

– Женька…

– Так, молодой человек, не нервничаем! Отпускаем кушетку, не то она сейчас от вашей хватки пойдет трещинами, и начинаем спокойно дышать. А вот жену держим за руку покрепче!.. Вот так… А ты, моя хорошая, тужься давай, не ленись, время пришло… Ну же… Еще… Кого ждем? Не знаете?.. Эх, молодежь, чудаки да и только!.. Ну! Давай же!.. Сейчас… Молодец!.. И кто это тут у нас?.. О! – руки доктора, хлопнув перчаткой по розовой кожице попки, опускают мне на живот маленькое горячее существо, зашедшееся в крике. – Поздравляю, папаша, а у нас девочка! Да какая крохотная и славная! Вся в маму!

Я роняю голову на подушку и смотрю на Люкова, на его дрогнувшие руки, протянувшиеся ко мне, закрывшиеся от облегчения глаза…

– Господи, Птичка, я так боялся…

…Встречаю губами любимые губы и наконец даю волю чувствам, за эту длинную ночь скопившимся в груди.

– Жень, не плачь, ну что ты? – смеется Люков, касаясь моих волос. – Испугалась, что стала мамой?

– Нет, Илья, – отвечаю честно. – Просто подумала вдруг, как сильно я тебя люблю и как сильно боюсь потерять.

Сказала, понимая всем сердцем, что это правда. Зная, что буду любить его всю жизнь. Читая роман о своей любви в темных колючих глазах. Наблюдая, как моя любовь встает и осторожно берет на руки нашу дочь…

– Женька-Женька, а еще называла кого-то глупым.

Люков вновь улыбается широко и открыто, так, как я люблю, делая меня одной своей улыбкой безумно счастливой. И произносит первые слова – очень важные, обращенные к притихшему на его сильной широкой груди человечку:

– Ну здравствуй, моя мышка! Пришло время познакомиться!

Бонус!

Девушки, этот бонус шуточный и почти не имеет отношения к основной истории. Просто однажды девчонки в коммах веселились и придумали нарядить Илью в футболку с оригинальной надписью. Обыграть этот наряд получилось не очень (слишком серьезен для него оказался наш герой), но я сама себе обещала попытаться, так что вот).

– Не знаю, как Синицын, а вот Софья, говорят, на экзамене студентов валит просто безбожно! Все, прощай каникулы, да здравствует пересдача! – грустно вздыхает Наташка Зотова, глядя на парк и виднеющийся сразу за ним проспект.

Мы стоим на крыльце родного учебного корпуса в ожидании старосты и результатов вчерашней контрольной – взволнованные и нетерпеливые, но Наташка переживает больше остальных.

– Моя подруга в прошлом году раз пять к ней на пересдачу ходила. И цветы носила, и конфеты, и даже пухлый конверт! – делится она. – Все зря. Пока не выучила, не сдала.

– Ужас какой! – я закусываю от огорчения губы и крепче прижимаю к себе учебник по теоретической динамике. Уж мне-то, с моей успеваемостью и знаниями, с крутым нравом куратора точно не справиться. – Тогда нам с Невским придется туго, – замечаю хмуро. – Мне к пересдачам не привыкать, а вот Колька Софию Витальевну своими издевками нынче просто допек! Боюсь, что вспомнит ему.

– Точно! – кивает в подтверждение моих слов Петрова. – Он у нее дотанцевался!

– Ох, уж это вряд ли! – недоверчиво кривит улыбку Анька Еремеева. – Не бойся, Женька, не вспомнит! Будьте уверены, девочки, уж кто-кто, а наш Невский сдаст теорию с закрытыми глазами!

– Хорошо бы, – соглашаюсь я. – Не пойму, ведь умный парень, а с куратором не ладит. Совсем на Кольку не похоже.

– А с чего бы им с Софией ладить? – пожимает плечом Еремеева, достает из сумки большое яблоко и с хрустом откусывает сочный бочок. – Она ше в некотором шмышле его шводная бабушка.

– Что? – подаемся мы с девчонками вперед. – Какая еще бабушка?

– А такая! – важничает Анька. – Ой! Там запутанная история, – делится с нами. – Вряд ли вы помните, но три года назад ходили слухи, что сын Софии то ли умом тронулся, а то ли просто смысл жизни потерял… Короче, рванул мужик в Тибет, к монахам. Он у нее вроде археологом работал и много путешествовал. Так вот, он рванул, а через полгода ее невестка выскочила замуж за лучшего друга мужа – отца Невского – и укатила с ним в Испанию, оставив на попечение свекрови дочь и новоявленного сынка.

– Странно, – удивляюсь я. – Колька никогда ни о чем подобном не рассказывал. Правда, говорил, что часто живет один, так как родители за границей.

– Неудивительно! – сочувственно вздыхает Анька. – Кому приятно признать, что тебе предпочли личную жизнь. Я бы тоже была не в курсе их отношений с куратором, если бы мы с Катькой – его сводной сестрой – не учились в одном классе и не дружили. Поэтому я знаю, хотя и молчала. Так что не переживайте за Невского. София, конечно, его не жалует, но вряд ли сознательно навредит, даже если и помучает слегка. Она у нас женщина справедливая, а Колька обаятельный, этого у него не отнять. – Девушка подумала и добавила: – Хотя и гад, но это уже другая история!

– Надо же! Никогда бы и не подумала, что они родственники! – восклицает Лида и тут же кивает в сторону парковой аллеи. – А вот и Невский, девочки, легок на помине! Ха, да еще с какой-то девчонкой в обнимку! Вот уж точно, кого результаты контрольной совершенно не волнуют! А мы тут сочувствуй ему, переживай! Привет, Питерский! – громко приветствует парня, когда он в компании красивой шатенки поднимается к нам на крыльцо. – Не прошло и двух часов ожидания, как ты соизволил явиться за результатами. Неужели все-таки переживаешь? Или попутным ветром занесло?

– Привет, девчонки! – здоровается Колька и тут же криво ухмыляется. – Обижаешь, Петрова. В этой жизни фортуна на моей стороне! Так что скорее ветром. Захотелось вдруг показать Оле наш универ.

– А кто у нас Оля? – задает насущный вопрос Анька, догрызая яблоко и смерив незнакомку с ног до головы недружелюбным взглядом.

– А Оля у нас двоюродная сестра. Живет в Питере, учится на историка, водит «Шевроле» и…

– И меняет парней как перчатки. Это основное занятие Оли, – неожиданно заканчивает за парня шатенка, обнимая его за шею. – Я просто подумала, Коленька, что ты забудешь упомянуть. Всем привет! – растягивает губы в неискренней улыбке. – Так вы что же, и есть те самые «свойские девчонки», о которых мне брат рассказывал? Ты ничего не перепутал, Невский?

– Они самые! – кивает Колька. – Знакомься, Оля – это Лида, это Наташа, Аню ты уже, кхм, видела. Ну а это – Женя, – мягко улыбается мне. – Мой близкий друг.

– А что, не похожи? – вскидывает белесую бровь Еремеева, глядя на незнакомку. Я не знаю, что происходит между девушкой и Анькой, но они вдруг, сцепившись взглядами, обе напрягаются. – Так почему в активном поиске? – ехидно интересуется Аня. – Что, в любви не везет?