Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

Мне кажется, что отец Ильи сейчас ответит девушке. Скажет что-то ужасно грубое и отрезвляющее, но он молчит, пристально смотрит на сына, и я опускаю ресницы вниз. Я утыкаюсь взглядом в землю, сцепив губы, но вовсе не от смущения или растерянности, а от вспыхнувшего во мне гнева. Такую порцию оскорблений, как сегодня от голубоглазой красавицы, я, пожалуй, не получала никогда в жизни. Мне необходимо мгновение, чтобы прийти в себя.

Не знаю, чья это игра и кто в ней ведущий, но быть отброшенной на обочину самоуверенной королевой-пешкой, мне вовсе не хочется. Что бы ни думала про меня какая-то там Ирина – Илье я верю. Да пошло оно все к черту! Права была Танька Крюкова! Я действительно знаю себе цену, и, если уж Большому Боссу, как его здесь называют, вздумалось заполучить меня вместо Снегурочки на праздник Белой ели – он меня получит. Такую, какой я могу быть. Но он ошибается, если думает, что я стану тянуть за собой Илью. Парень мне ничего не должен, что бы они все ни думали.

Я не вижу, как Люков устремляется вперед, я только вижу его длинные сильные пальцы, перехватившие взметнувшееся вверх запястье девушки, и резкое движение на себя. И слышу голос, почти сломавшийся от сухости:

– Я тебя, кажется, предупреждал, Ирка, чтобы держала пасть на замке. Вижу, ты не расслышала…

– Да! – выдыхает Ирина в застывшее лицо. – И что? Запугивай Яшку, Илюшенька, не меня! Что смотришь? Ты забыл, как я выгляжу? – улыбается с вызовом. – Ну посмотри! – растягивает пухлые губы и хочет прильнуть к нему, но я не позволяю ей этого.

Я встаю между парой и отвечаю достаточно холодно, чтобы отрезвить пыл девушки. Вскинув подбородок, решительно отстраняю ее от себя рукой.

– Из какого я городка – тебя не касается, Мальвина. Тебе достаточно знать, что таких змей, как ты, там травят собаками и загоняют в террариумы. Оставляют без ядовитых зубов и хвоста, чтобы зря не скалились. Зачухонцы, что с нас взять. А с особо опасных и зарвавшихся и вовсе чулком снимают шкуру, отправляя в утиль. В следующий раз поостерегись называть кого-то ущербной пигалицей и указывать на дверь, недевочка. Есть риск быть отлупленной копеечной сумочкой по кукольному личику до потери сознания.

Ирина что-то шипит в ответ, но я больше не слушаю ее. Я знаю, что Люков не даст ей достать меня. Я подхожу к замершему в выжидательной позе мужчине и спокойно говорю:

– Приглашение на праздник принято, Роман Сергеевич. Не знаю, выиграете ли вы от моего присутствия на нем, но на большее не рассчитывайте. На Илью я влиять не стану.

– По рукам, – без малейших колебаний, слишком быстро соглашается мужчина. Даже странно. Он находит мою ладонь и несильно похлопывает по ней. – Вот и чудесно, Женя! Тогда пойдем? – с готовностью поворачивается и кивает на двери: – Пицца, наверно, давно разогрета.

– Нет, подождите, – решительно останавливаю я радушного хозяина. – Приглашение, как я поняла, касалось позднего вечера, так что ранний ужин отменяется. Сейчас мне надо домой. Если я подъеду к половине десятого, будет нормально?

– Да, – растерянно хмурится мужчина. – Но ты…

– Я буду вовремя.

Люков-старший странно смотрит на меня. Какой-то незнакомый мужчина, спустившись со ступеней дома, вручает мне в руки сумку, и со словами: «До свидания» и брошенным на Илью взглядом я наконец ухожу по аллее.

* * *

Черт, чего он добивается? К чему этот, едва ли не слезный мелодраматический спектакль с желанием? Какая к лешему радость встречи в кругу семьи от присутствия на празднике незнакомой девчонки?.. Нет, я достаточно хорошо знаю Градова, чтобы усомниться в неудачном розыгрыше выпавших на его долю карт и заангажированном совестью гостеприимстве.

– Не знаю, что ты девчонке наговорил и чем запудрил мозги, – говорю отцу, едва Воробышек отходит на несколько шагов и коротко оглядывается, – но не надейся, что увидишь ее сегодня. У тебя есть с кем разделить одиночество и кому пожалиться в жилетку. Или та особа, что сейчас крутится возле тебя, недостаточно старается?..

Его лицо не меняется, как ожидается мне, всего лишь омрачается усталостью и печалью. Слова не жалят, а значит, слухи, наперекор словоохотливому окружению, остаются только слухами, и бывшей модели второсортных журналов так и не удалось забраться под Босса. Что ж, старик, хоть в этом ты молодец.

– Илья, прекрати, – отвечает он. – Тебе известно мое отношение к Ирине. Она тут только из-за Якова.

– Мне все равно, Большой Босс. Мне действительно все равно, поверь, – честно признаюсь. – Я не видел тебя два года и не знаю, захочу ли увидеть вновь.

Я догоняю Птичку, и мы молча минуем зимний, освещенный фигурными фонарями парк и вытянувшийся на изготовку пост охраны. Когда мы выходим за массивные раздвижные ворота и оказываемся возле моего автомобиля, я останавливаю ушедшую в себя девчонку за руку и говорю:

– Брось печалиться, Воробышек. Ты ничего никому не должна, слышишь? Наплюй. А слова Ирки – это просто злые слова недовольной жизнью стервы. Я так не думаю.

Мне не нравится выражение ее лица. Оно странно неживое и отрешенное, как будто ей все равно, что происходит вокруг. Но сероглазой Птичке не провести меня. Она смотрит так, как смотрит в мир человек, которого оскорбили.

Черт! Если бы я думал, что девчонке будет интересно услышать от меня о сволочной натуре Яшкиной подруги и успокоиться, – я бы рассказал. Но, боюсь, Воробышка мало интересуют хитросплетения моих прошлых отношений.

– Илья, я обещала, и это решено, – отрезает она все заготовленные мной доводы. – Я дала слово твоему отцу и вернусь. Но я не обещала, что с тобой, хотя он очень этого хочет. Ты свободен сам решать, где тебе встречать Новый год и с кем, кто бы что ни думал. Ты можешь планировать вечер, как задумывал.

– И как ты себе это представляешь, Птичка? – тихо интересуюсь я.

– Очень просто, – пожимает она плечом, глядя мимо меня. – Я приеду, отсижусь где-нибудь в сторонке под елкой часа два и вернусь в город. Возможно, даже наемся от пуза. Как думаешь, я смогу в полночь вызвать такси? Или в праздник это проблематично?

Я не знаю, что на это сказать, какие мысли бродят у девчонки в голове, поэтому просто распахиваю перед ней дверь машины и коротко командую:

– Садись, Воробышек, поехали.

– Но мне… – пытается она возразить, и я вновь настойчиво повторяю:

– Садись!

Она послушно забирается внутрь и дает мне пристегнуть себя к креслу ремнем, растерянно мнет на коленях сумку. Едва я завожу мотор и трогаю машину с места, говорит:

– Илья, если не трудно, мне бы к автобусной остановке на Новотрипольском шоссе. Там, где за Черехино Бурый Яр. Я домой.

– Хорошо.

– Люков, ты специально проехал, да?

– Да.

– Но мне в Гордеевск! Вечерние рейсовые еще ходят!

– Я знаю.

– Ты не должен совсем… Праздник ведь…

– И ты.

Она упрямо отворачивается и замолкает, а я смотрю сквозь опустившийся вечер на гуляющую полупустой трассой снежную поземку и веду машину в незнакомый городок, откуда приехала, так неожиданно ворвавшаяся в мою жизнь птицей феникс, гордая золотоволосая девчонка.

– Останови здесь, пожалуйста, – просит меня притормозить Воробышек у работающего продуктового киоска, когда мы въезжаем в Гордеевск и минуем центр. Выскакивает наружу и покупает два батончика «Сникерс» и связку апельсинов.

– Мальчишкам, – почему-то виновато поясняет, пряча глаза. – Они у нас с мамой сладкоежки. А нам на улицу Молодежная, дом двадцать пять.

Навигатор работает исправно и уже через два квартала приводит меня к блочной девятиэтажке, затесавшейся в стройном ряду похожих домов. Возле подъезда, на который указывает девушка, шумно и весело. Новый год еще не наступил, но веселой компании молодежи, давшей название улице, облепившей длинную скамейку возле парадного, похоже, все равно. Заметив секундное смятение в лице Воробышка: нахмуренный взгляд и закушенный кончик губы, напряженную спину, я невежливо предлагаю, отбирая у Птички из непослушных рук апельсины:

– На чай напроситься можно, Воробышек? Я здорово замерз.

– Что? – переспрашивает девушка, словно отвлекшись от одолевающих ее мыслей, и тут же облегченно выдыхает, высвобождая пальцы: – Да. Да, Илья, конечно.

Мы вместе выходим из машины и направляемся к дому. Девчонка коротко кивает кому-то, поприветствовавшему ее со скамейки, поздравляет в ответ с наступающим Новым годом и под короткий многозначительный свист в спину впускает нас в подъезд. Здесь не было того, кого она боялась увидеть, считываю я информацию с ее лица, и запасливо оставляю это невольное откровение на потом.

Лифт старый и тесный и на седьмой этаж поднимается слишком медленно. В какой-то момент Воробышек, почти упершаяся носом в мою грудь, поднимает глаза и порывается что-то сказать, но встретившись с моим взглядом, сразу же отводит их в сторону.

– Если хочешь, я подожду тебя на площадке, Птичка. Или спущусь в машину, – догадываюсь я о ее смущении.

– Нет, не надо, – отвечает она. Выходит из лифта и останавливается возле темных дверей. Жмет, выдохнув, на кнопку звонка. – Неужели все разошлись по гостям? – говорит, решительно вставляя ключ в щелку замка, распахивает дверь и заходит внутрь квартиры. Включив свет в длинном коридоре, служащим и прихожей, приглашает меня войти.

– Пожалуйста, Илья, проходи, я тут живу. Мам? Бабуль? Вы где? – окликает тишину, затворив дверь, но не дождавшись ответа, озадаченно поворачивается ко мне: – Никого нет.

На ее лице проступает такое искреннее удивление, что я спешу развернуть Птичку в сторону старенького комода-трюмо, располовинившего коридор, и лежащей на нем записки.

– Кажется, это тебе, Воробышек. Вон там.

– О!

Она подходит к трюмо, берет в руки блокнотный лист и читает; кивает отрицательно:

– Не мне, мальчишкам. Мама с бабушкой к знакомым ушли, и они тут же сбежали. Если не вернутся к одиннадцати часам – будет им от мамы нагоняй. Она у нас женщина серьезная, шутить не любит. Опоздают, могут и по затылку схлопотать. Да, жаль, что не получится им позвонить, я номер наизусть не помню… Ой, Илья, раздевайся! Давай помогу, – спохватывается девчонка, стремительно возвращается и с готовностью принимает из моих рук куртку. Убирая одежду в раздвижной шкаф, невозмутимо вешает поверх куртки дарованный мне шарф.

– Проходи в зал, пожалуйста, – приглашает меня в центральную комнату, проходит вперед сама и включает свет. – Ох! – охает, споткнувшись об откатившуюся от стены спортивную гантель, видимо, оставленную одним из братьев, и тут же смущенно краснеет. – Извини, Илья, как видишь, у нас далеко до порядка.

Да, вижу. Нормальный дом, где живет семья. Небогатая семья, но вполне себе настоящая: кажется, каждый встретивший меня предмет в небольшой трехкомнатной квартире кричит о том. И полусервированный для праздника стол, с традиционной бутылкой шампанского во главе и вазой с фруктами; и ветка зеленой ели, обмотанная серпантином, торжественно водруженная на полку с телевизором; и сложенная вдвое телевизионная программка, полуприкрывшая собой очки на чуть смятом диванном пледе. Отложенное вязание на журнальном столе и рыжий толстый котяра, разлегшийся в кресле. Как же его зовут…

– Борменталь! Привет! – радостно тянет Воробышек руку к коту, и тот, словно девушка никуда не уезжала, лениво вытягивает лапу, позволяя ей почесать грудь. Заметив меня, тут же схватывается на лапы и напряженно застывает, выжидающе сверкая зелеными глазами. – И чего испугался, спрашивается? – удивляется хозяйка, виновато оглядываясь за плечо. – Знакомься, Бормик, это Илья. Он свой.

«Свой», – вот так запросто произносит Птичка, как само собой разумеющееся, словно для нее это давно установленный непреложный факт, и меня тут же что-то сжимает изнутри. Еще один алеющий уголек, вспыхнув под кожей по воле Воробышка, сгорая, оставляет по себе болезненный след.

Не мигая, мы смотрим с котом друг другу в глаза, изучая и узнавая, пока он наконец не спрыгивает с кресла и не убирается с сердитым мяуканьем под стол. Не сдав своих позиций, а просто временно отступив. Он странно похож на приблудившегося ко мне Домового (однажды вором пробравшегося в мой дом и больше не покинувшего его), просто удивительно, точно снятая сканером копия. Немудрено, что Воробышку единственной удалось поладить с ним.

– Ты присаживайся, Илья, я сейчас, – обращается ко мне Птичка, указывая на диван, и неуверенно предлагает: – Может, тебе телевизор включить? А может, ты есть хочешь? Ты скажи, не стесняйся, мама с бабулей наверняка что-то вкусное приготовили. Я ведь так и не успела для тебя ничего сделать…

– Не беспокойся, Воробышек, я не голоден, – я опускаюсь на диван и беру в руки пульт. – Чая будет вполне достаточно. Можно даже без сахара.

Она кивает, рассеянно, как мне кажется. Развернувшись, почти выходит из комнаты, но вдруг возвращается и будто невзначай отворачивает к стене пару фотографий в рамках, что стоят на открытой полке книжного шкафа. Нарушая былой расклад, выдвигает вперед фотографии братьев и проводит вдоль полки пальцами.

Интересно, что там у нее?

Едва девчонка выскальзывает из гостиной, я тут же решаю выяснить это. Я не слишком любопытен, обычно мне плевать на чьи-то семейные истории – какое мне дело до чужих людей? – но Воробышка это правило почему-то не касается. Ноги сами поднимают меня и подводят к шкафу, рука уверенно находит стеклянную рамку, снимает с полки… Я подношу фотографию к глазам, чтобы увидеть на ней запечатленную в момент поворота танцовщицу. Светловолосую девушку с потрясающе красивыми ногами, в мерцающем бальном платье с многоярусным шлейфом и открытой спиной.

Я медленно провожу по этой спине большим пальцем, запоминая плавный изгиб. Вызываю в памяти горячий жар голой кожи, которую уже чувствовал под своей рукой, и домысливаю невозможное…

Птичка. Такая уверенная в себе и роскошная. Словно жемчужина, вырвавшаяся в пену волн из плена долгое время сковывающей ее красоту раковины. Сероглазая провинциальная девчонка, однажды уснувшая под моей дверью.

На другой фотографии Воробышек уже не одна, а в компании худощавого русоволосого паренька, преклонившего перед ней колено. Рука вскинута вверх, подбородок поднят, а глаза партнера устремлены на растянутые в улыбке девичьи губы… Оба запечатлены совсем детьми, лет двенадцати, не больше, и все же взаимная симпатия и доверие между парой налицо.

Я возвращаю фоторамку на место и бросаю внимательный взгляд на ряд книг, утопленный в глубину полки. У боковой стенки, из-под увесистых томов современной беллетристики, виднеется еле заметный белый бумажный уголок. Потянув за него пальцем, я извлекаю на свет любительский снимок кудрявой девчонки и кладу на ладонь: так вот что ты прятала, Птичка. Зачем?

Воробышек. Совсем молоденькая. Простоволосая, смеющаяся, в летнем, вздернутом ладошкой к колену сарафане, по щиколотку в воде. На обратной стороне снимка надпись: «Речка Ярь. Брусникино. Мое пятнадцатое лето».

Черт! Пора бы привыкнуть к шагам девчонки! Она ступает так тихо, что я не успеваю отступить к дивану, но успеваю спрятать фотографию в задний карман брюк, схватить с полки первую подвернувшуюся под руку книгу и ответить спокойным взглядом на удивленное движение ее глаз – чуть тревожное и настороженное.

– Вот чай, Илья. Я сделала тебе с лимоном…

* * *

Господи, ну почему я так нервничаю? Чуть не разбила чашку. Ведь ничего запредельного и удивительного не произошло: ну, подумаешь, Люков у меня в гостях. Да, несколько неожиданно, да, немного неловко за свое скромное жилье, но кому на этот визит пенять: Якову, Роману Сергеевичу или себе? И потом, какая парню разница, где я живу и как? Зачем я себя накручиваю? Судя по невозмутимому лицу Люкова, переступившему мой порог, все вполне соответствует его представлениям обо мне. Успокойся, Женька, не переживай за старенькое бабушкино трюмо и стертую ногами мальчишек ковровую дорожку, а лучше понадейся на то, что парень не заметил, как ты откровенно струсила перед родным подъездом, приметив на скамейке шумную компанию молодых ребят. Не сообразив, что Игорь подобные сборища давно перерос, а Виталику вряд ли бы пришло в голову торчать у дома в возможном ожидании тебя. Нет. Пора учиться жить заново, Воробышек, и оставлять вчерашнее вчерашнему дню.

И все же настоящее чудо, что Люков облегчил мой трусливый пробег, шаблонно напросившись на чай. Вот уж на кого подобные реверансы совсем не похожи. Даже не знаю, что бы я наплела маме, окажись она дома и увидав нас на пороге. Честно бы сказала, что он мой друг и заскочил на предновогодний огонек? Возможно. Ведь то, как парень вел себя сегодня по отношению ко мне, иначе как дружеским участием не назовешь. И все-таки странно.

Я была уверена, что он не примет моего согласия на предложение его отца и уедет, – причина слишком глубоко спрятана, чтобы он сумел рассмотреть ее, а то, что видно, иначе как глупым девчоночьим упрямством не назовешь, – и даже приготовилась топать пешком через все Черехино до шоссе, намереваясь сдержать слово и ни о чем не просить парня. А он, не спрашивая, привез меня в Гордеевск. А ведь у него наверняка на вечер были планы и, возможно, назначенная с кем-то личная встреча.

Господи, вот угораздило же меня проспать и наткнуться на этого ненормального Якова с его машиной-крокодилом! Хотя, в свете сегодняшнего дня, именно знакомство с ним и его отцом выглядит куда большим сюрпризом, чем присутствие Люкова в моем доме. И почему я удивляюсь? Да, у Люкова есть семья. Есть, как у всех нормальных людей, вот только с не очень понятной историей. А что ты хотела, Женька? Он живой, нормальный человек, а вовсе не каменный, бездушный сфинкс, каким вначале казался. К нему даже девушка «когда-то были очень близки» бонусом прилагается, правда, бывшая, зато в качестве невесты брата.

С ума сойти, как все завернуто. Попробуй без монокля разберись. И все же удивительно, сколько желчи и яда может скрываться за яркой внешностью.

Ирина – девушка-змея, расфуфыренная злая кукла, даром, что красивая. Вот уж кто способен разбудить в человеке все самое темное и недоброе. Ей здорово удалось задеть меня: пренебрежение – болезненное чувство, а унижение и того хуже. То, что стояло за ее поведением, я распознала четко – обычная ревность. Вот только оправданная ли статусом невесты брата? Не уверена. Совершенно точно Илья небезразличен ей. Не знаю, жалеет ли девушка, что не с парнем, но голод в ее глазах при взгляде на него я распознала четко. Ей действительно непонятно, почему он с такой, как я (как не было понятно и той девице из клуба – черноглазой Марго). Она ясно дала мне сегодня понять, что очкастая серая пигалица для нее не преграда. И не пара красивому, холодному Илье, меняющему девушек, словно перчатки, сколько бы о том ни мечтала.

Возможно, Ирина права, и если вознамерится вернуть Люкова, у нее все получится – напора и хитрости девушке не занимать. Я уверена, что останься она с Ильей один на один, она тут же применила бы к нему весь свой женский арсенал проверенных средств, и кто знает, может, добилась бы своего. Все-таки их объединяет прошлое. Но пусть я помимо сегодняшнего вечера больше никогда не увижу ее, я должна найти в себе смелость признаться: мне больше не все равно, что думает парень и его семья по поводу чухонской девчонки. Как и небезразличны слова, сказанные отцом Ильи.

И вообще…

Я вспоминаю черные, блестящие глаза Сантьяго, с любопытством разглядывающие меня, мягкие губы жеребенка, скользнувшие в ладонь; проезд с Люковым на великолепном коне Валдае и сильную руку парня, тесно прижимающую меня к крепкой груди; вспоминаю пришедшее на смену страху чувство удовольствия от нашей близости и свою невольную радость при взгляде на красивого всадника, преодолевающего барьер; коленопреклоненную позу. Поднимаю пальцы и осторожно касаюсь места под левой грудью, там, где лежала теплая ладонь…

…Ой, кажется, Люков просил без сахара!

– Вот чай, Илья. Я сделала тебе с лимоном.

Я захожу и застываю с чашкой в руке, обнаружив гостя у мебельной стенки. У той самой полки с книгами, на которой бабуля вновь расставила мои фотографии, воспользовавшись тем обстоятельством, что внучки нет дома. Ей неизвестна моя история с Виталиком, непонятно мое нежелание гордиться былым увлечением танцами и таким верным партнером, и я почти смирилась, пусть себе стоят, но только не сегодня, не тогда, когда Люков здесь.

Я поднимаю глаза на парня и удивляюсь тому, как спокойно он держится в моем доме, как будто бывал здесь десятки раз. Ни о чем не спрашивает и не требует внимания, просто молча разглядывает книги…

– Любишь Сомерсета Моэма, Воробышек? – Парень поворачивается и приподнимает книгу в своих руках. С интересом перелистывает страницы.

– Не очень. Мама куда больше, чем я. А вот Брэдбери люблю. Особенно раннего. Кстати, ты именно его роман держишь в руках.

– Правда? – Люков опускает глаза и смотрит на скромно оформленную обложку. Покрутив с ленивой усмешкой книгу, возвращает на полку. – Действительно Брэдбери, – усмехается. – Надо же.

Он подходит, берет из моих рук чашку и отпивает чай. Молча разглядывает меня поверх прозрачного стекла, не спеша отступать. От его изучающего взгляда и близости сердце предательски ускоряет ход, а легкие расширяются, и, чтобы скрыть вот-вот грозящее разлиться по щекам смущение, я с беспокойством оглядываюсь на настенные часы, стремительно отсчитывающие минуты до означенного мной визита.

– Илья, мне надо полчаса времени. Я тебя не сильно задержу?

– А после? – вместо ответа интересуется парень.

– А после я еду в дом твоего отца.

Я говорю это как можно спокойнее, достаточно твердо, чтобы заглушить закравшееся в душу малодушие и не оставить себе шанса изменить выбору. Плечи Люкова заметно напрягаются, чашка с негромким стуком опускается на нижнюю полку шкафа…

– Черт, Воробышек, ты выкручиваешь мне руки, – сухо признается парень с легко улавливаемым в словах оттенком горечи. – Во всех суставах.

– Прости, Илья, если так. Я не хотела.

– Да ладно, Птичка, ты ведь прекрасно понимаешь, что дело не в тебе.

– Понимаю.

– И все-таки едешь?

– Да.

– Хорошо, – Люков обходит меня и опускается на диван. Устало откидывает плечи на высокую спинку и утыкает взгляд в работающий экран телевизора.

Мне не хочется с ним ссориться, совсем, пусть даже так неявно. Я беру отставленный парнем чай и присаживаюсь рядом. Мягко опускаю пальцы на мужской локоть и вкладываю чашку Илье в ладонь.

– Но ты против, – озвучиваю его реакцию, глядя на медленно оборачивающийся ко мне, не выражающий никаких чувств профиль.

– Против, – спокойно признается он, встречая мой взгляд своим – привычно колким и холодным. – Но разве это что-то меняет? Ты уже все решила.

– Я не могу, Илья. Я дала слово. Но я честно предупредила твоего отца, что не стану влиять на тебя. Ты не обязан ехать со мной в Черехино, а я пробуду на празднике не больше двух часов. Уговор с Романом Сергеевичем был лишь встретить в его обществе Новый год, так что я вовсе не намерена злоупотреблять ни его временем, ни своим.

– Плохо же ты обо мне думаешь, Птичка.

– То есть? – теряюсь я. – Нет, Илья, – спешу заверить парня, – это совсем не так! Ну ты и скажешь тоже!

– А если не так, тогда и мой выбор вполне очевиден. Я не могу оставить тебя одну в логове Большого Босса, какие бы альтруистские начала в тебе ни говорили. Он сам, да и люди, живущие с ним, не так просты, как кажутся. Так что сегодня можешь вполне располагать мной, раз уж сделала выбор. В Черехино мы едем вместе.

– Илья, а как же…

– Воробышек, это была не запятая. Это была точка.

– Хорошо, – сдаюсь я. – Наверное, так даже лучше. Думаю, твой отец будет рад еще раз увидеть тебя. Знаешь, он мне признался, что серьезно болен. Да и… Ирина, – я на секунду спотыкаюсь на имени девушки, но заставляю себя произнести, – всерьез опасалась за его здоровье. Я слышала, она упоминала визиты в ваш дом врачей.

– В их дом, Воробышек, – поправляет меня, как отрезает, парень. – Где находится мой дом, я надеюсь, ты помнишь. Думаю, не стоит верить старому лису на слово. Он мастер напустить вокруг себя шорох и наблюдать, как корчатся в попытке угодить зависимые от него люди.

– Не знаю. Мне так не показалось. Мне показалось, что он очень скучает по тебе, – признаюсь я. – И о многом в ваших отношениях жалеет.

Рука парня внезапно оказывается на спинке дивана, как раз над моей головой, а лицо непривычно близко.

– Воробышек, скажи откровенно, – пристально вглядываясь в меня темными глазами, спрашивает Люков, – есть в этом мире граница твоего доверия людям? Или оно, это самое доверие, безгранично?

Его теплое дыхание на миг касается моей щеки, и каждая волосинка на виске, кажется, реагирует на неожиданное приближение парня живым участием. Мне требуется почти минута, чтобы прийти в себя.

Я отвожу глаза от лица Ильи и смотрю на свои руки, лежащие на коленях.

– Я не думала над этим. А что, доверять людям – это так плохо? – спрашиваю как можно безразличнее.

– Не плохо, – парень еще на мгновение задерживает на мне изучающий взгляд, затем снимает руку и вновь откидывается на спинку дивана. – Не плохо, когда есть кому вовремя отвести тебя от пропасти, не дав упасть. Доверие должно быть оправданно, или оно ничего не стоит, запомни, Птичка.

Что ж, Люков вполне ясно выразил свою мысль обо мне: недалекая и недальновидная простушка. Пожалуй, мне его слова крыть нечем.

– Может, ты и прав, Илья, – я вновь смотрю на него, подняв подбородок, – и я наивная дурочка, но я точно знаю, что мир не делится на белое и черное, в нем множество оттенков и цветов. С твоим отцом нельзя думать, что он однозначно неискренен во всем. Так не бывает.

– Бывает, Птичка, – с невеселой усмешкой возражает парень. – У меня было достаточно красноречивых моментов в жизни, чтобы убедиться в обратном. Впрочем, хватит об этом. К черту его! Уж если ты попала в силки Босса – я буду рядом, только и всего.

– Ты ничего не должен мне.

– Разве? – темная красивая бровь Люкова скользит вверх. – А вот тут ты ошибаешься. Я чувствую себя большим должником перед тобой. Сегодня ты могла серьезно пострадать из-за Яшки. Все, что произошло, – мое прямое упущение, и я это признаю.

– Да ты-то здесь при чем? – удивляюсь я такому рассуждению парня. – Ты же не виноват, что у Якова вместо здравого смысла безумие в голове. И потом, слава Богу, с тобой все обошлось.

– Да, обошлось. Со мной обошлось, – улыбается Люков так холодно, что от его улыбки мне становится зябко. – Его бредовые фантазии на мой счет давно не волнуют меня. А вот с тобой могло и не обойтись. И встреча праздника для вашей семьи, из-за моего безумного брата, легко могла закончиться трагедией. Яшка не однажды попадал в аварию, поверь, Воробышек, я знаю, о чем говорю. Так что не думай, будто я тебе ничего не должен. Раз уж мы сегодня пара, ты решила и дала согласие за нас двоих. И в отличие от отца, я честно скажу, что недооценил степень твоего упрямства.

– Ох, Илья, я даже не знаю, что сказать…

– А не надо ничего говорить, Птичка. Просто делай то, что считаешь нужным, даже если мне это не по душе.

Я оставляю Люкова в гостиной одного и ухожу в нашу с бабушкой комнату. Войдя в спальню, плотно закрываю за собой дверь и на секунду прислоняюсь к дереву спиной: Господи, как все непросто в этой жизни. Неужели парень прав, и Роман Сергеевич заранее знал, что его сын не оставит меня? Да, неприятно осознавать себя глупой марионеткой в чужих руках, но надо быть честной до конца хотя бы перед собой: куда мне тягаться в искусстве интриги с отцом Ильи?.. И все же я уверена, что не ошиблась в мужчине, – не могут одни и те же глаза так врать: он действительно нуждается в сыне, как бы ни был Илья уверен в обратном.

Все мои вещи на своих местах. Я открываю шкаф, откидываю тонкую простынку, заботливо наброшенную бабулей на стройный ряд вешалок, и окидываю взглядом свой небогатый гардероб. Танцевальные платья давно спрятаны на антресоль и забыты, практичные вещи прихвачены с собой в университетское общежитие, а для выхода в свет у меня не так уж много нарядов. И все же в моем девичьем загашнике кое-что приличествующее случаю имеется. Приняв предложение на вечер, я твердо решила показать ядовитой Ирине, какой может быть провинциальная зачухонская девчонка из рода ущербных героинь, и не намерена от данного решения отступать. Но я не думала, что Илья согласится сопровождать меня.

Я чувствую, мне сегодня предстоит выдержать серьезный раунд с пепельной красоткой и возможными гостями праздника за внимание Люкова. Ирина – серьезная соперница, Илья – сын хозяина дома, и пусть я сброшу с себя свитерок, очочки и джинсы, мне еще придется отстоять право называться девушкой парня. Но я должна попытаться, пусть и на сегодняшний вечер, хотя бы в благодарность за то, что он нашел меня, не оставил на произвол Яшки и не постеснялся признать своей.

Отштукатуренной куклой быть не так уж сложно. Во всяком случае, думаю, Ирина очень удивится, когда узнает, что в умении накладывать макияж и «делать лицо» я успешно могу посоперничать с ней. Я знаю, во мне говорит уязвленная женская гордость и просто человеческая обида, но когда выбираю нижнее кружевное белье, я надеваю на себя самое откровенное, цвета вспененного шампанского. То самое, что идет в комплекте с выбранным мной платьем, таким смелым решением надстраивая важную ступеньку внутренней уверенности в себе.

Я раздвигаю вещи и нахожу фигурную вешалку с тонким чехлом. Под чехлом платье, очень красивое, коллекционное. Привезенное для меня из самого Милана одной богатой маминой клиенткой, совершающей ежегодные шопинг-вояжи в Италию в известную всему миру неделю сезонных скидок, – мамин с бабушкой подарок на девятнадцать лет. До сегодняшнего дня как-то не представлялось случая надеть его, и теперь я рада, что платье дождалось своего часа.

Ярко-синий шелковый атлас и тонкий черный поясок в талию, отделанный камешками «Сваровски», несколько таких же ограненных слезинок на свободно задрапированном лифе. Приоткрытые плечи, куда более смело открытая спина, летящая юбка… Чулки достаточно прозрачны и матовы, когда я надеваю черные замшевые туфли-лодочки на высокой шпильке, я остаюсь вполне довольна своим нарядом. И все же…

Время бежит неумолимо, где-то за окном слышится звук клаксонов машин съезжающегося к дому народа, громкий смех соседей за тонкой стеной спальни, из гостиной доносится знакомая мелодия кинофильма… Все так обыденно и привычно для новогоднего вечера, что я вдруг, взявшись за ручку двери, теряю уверенность в себе. На слабый ничтожный миг, бросив нечаянный взгляд в сторону окна и уловив в нем свое отражение, вспоминаю, как однажды вот так же бежала на свидание, потеряв голову… и этой яркой вспышки памяти хватает, чтобы споткнуться о невидимый порог и ощутить предательскую слабость в ногах.