Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

– Я помню.

– Вот и у меня память не такая уж короткая. Так что с предсказанием, Донг, озвучишь? Или звезды вдруг замолчали?

– Звездам всегда есть что сказать, даже такому неблагодарному щенку, как ты. Услышал бы.

– И что они сегодня говорят?

– Что руку в его пасть совать опасно. Но это говорит тебе твой старый друг Донг, а звезды… – Китаец задумывается. – Звезды хотят, чтобы вчерашний щенок понял: та, что приходит с рассветом и говорит с солнцем, остается до заката, но исчезает вспышкой с грозой набежавших туч. Украшение человека – мудрость, украшение мудрости – спокойствие, украшение спокойствия – сила и отвага. Ну а украшение отваги – мягкость. Помни: тот, кто мягко ступает, далеко продвинется на своем пути.

– Ну а ты, рассветная, знай, – обращается китаец ко мне, подавшись вперед, – каждому причитается столько счастья, сколько он сам в силах подарить. Тот, кто не ждет благодарности, никогда не будет разочарован. Одаришь – получишь в стократ больше, и тени за спиной исчезнут навсегда.

Тени. Проклятые тени. Я сегодня почти забыла о них, а ведь наверняка где-то там Михаил уже сообщил Игорю, что встретил меня. И где встретил, тоже сообщил. И о мнимом замужестве упомянул…

Донг замолкает, а я не знаю, что сказать, глядя в черные зрачки. Перед глазами вдруг встает ненавистное лицо моего мучителя – всего на мгновение, но так ясно: бритая налысо голова с татуировкой над виском, стальной взгляд из-под тяжелых бровей, обещающий отыскать, где бы я ни была, поигрывающая на узких губах уверенная ухмылка… Парень словно воочию появляется в гостиной, и я, прикрыв ладонью лицо, отшатываюсь назад. От него, от Люкова, от Донга, не сумев сдержать испуганного вскрика.

– Что с тобой, Воробышек? – знакомые руки тут же находят меня и возвращают к Илье. Поворачивают к парню лицом. Господи, если бы я только могла прижаться щекой к его горячей груди – крепкой, надежной, – я бы, наверное, забыла обо всем. А так… снова думаю черт знает о чем. – Испугалась предсказания? Так это все ерунда.

Я поднимаю глаза и встречаю темный взгляд. Колючий для всех, но такой успокаивающий для меня.

– Нет, Илья, извини, – пробую улыбнуться. – Просто… устала, наверно, да и вспомнилось некстати кое-что. Спасибо вам, Донг, – поворачиваюсь к задумчиво взирающему на меня мужчине в искренней благодарности, радуясь, что так быстро взяла себя в руки. – Замечательное предсказание. Это было незабываемо!

Не знаю, поверил ли Люков внезапной перемене моего настроения, но он не спешит отвести внимание. Всматривается напряженно в лицо, даже когда позади раздается голос его отца, нахваливающий вклад Донга во всеобщее веселье, радушно приглашающий гостей пройти к свежеубранному столу, чтобы продолжить праздник.

– Не пугай меня, Воробышек, – очень серьезно говорит, заставив сердце трусливо съежиться, а уста онеметь от таких неожиданных слов. – Хочешь чего-нибудь выпить? Ты побледнела, и мне это не нравится.

Люков не склонен к проявлению эмоций, я это хорошо знаю, так неужели мне не чудится живое участие в его словах?

Выпить?.. Наверное, парень прав. Раз уж мой внешний вид настолько жалок, что впечатлил такого непробиваемого человека, как Илья, похоже, бокал вина сейчас – это именно то, что мне нужно. Пусть так восполнить покинувшее меня тепло, раз уж тепло груди парня принадлежит другой.

Или другим.

Не мне.

– Да, пожалуй, – соглашаюсь с предложением, чувствуя, как недавний холодок, вызванный неприятным воспоминанием, продолжает холодить щеки. – Можно вина, если ты не против. Сегодня был сумасшедший день, я просто переоценила силы. Теперь все хорошо.

– Вчера, – поправляет меня Илья. – Все сумасшедшее случилось вчера, Воробышек, а сегодня наступило не так давно. И почему я должен быть против? – вскидывает удивленно бровь. – Пойдем. В доме Большого Босса спиртное льется рекой, не думаю, что меня может смутить вид одной выпившей девчонки, если она того хочет. Вот впечатлить, это да. Особенно если она вдруг вздумает выполнить перед всеми потрясающий шпагат.

Он провожает меня к столу, приобняв за спину. Обернувшись к Донгу, бросает китайцу на прощание несколько тихих, непонятных слов. Он намекает на шумную вечеринку в клубе, понимаю я, лавируя мимо гостей, и на мое участие в давешнем текила-батле. И, чтобы как-то прогнать расцветающее на скулах смущение, спрашиваю, скрывая за улыбкой неловкость:

– Я была так ужасна, да? Если честно, даже не помню, чем все закончилось и как добралась домой. Похоже, на руках согруппника. Теперь вот неудобно перед Колькой, да и перед Таней тоже. Не думай, Илья, что я часто вытворяю подобное. Все так глупо случилось.

– А разве нет? – недоверчиво хмыкает Люков в висок, отодвигая для меня стул.

– Представь себе, нет. Только по пятницам и воскресеньям, ну и по понедельникам иногда, если настроение позволит. Еще на чей-нибудь день рождения в качестве подарка. А так – никогда.

Да, я шучу, поглядывая на блуждающую улыбку на губах парня. А что мне остается? Принятый вызов Нарьяловой в сегодняшнем искусственном свете китайских фонариков и мигающих чудо-гирлянд кажется мне верхом девчоночьей глупости, и я считаю возможным признать это.

– Ну что ты. И думать не думал, Птичка. – Люков садится рядом и наполняет белым сухим вином бокал, опередив услужливого официанта, склонившегося между Яковом и Ириной, занявших места напротив. – Но с таким подарком на день рождения тебя пригласил бы.

Разговор с Ильей едва ли воспринимается как игра на публику, мне вновь хорошо и просто рядом с парнем, спокойно, без отступивших под его светом теней, и почти все равно, зачем он это делает.

Теперь шутит Люков, и я улыбаюсь в ответ.

– Договорились, – принимаю поданный мне бокал, но пригубить вино не успеваю, потому что в этот момент хозяин вечера просит у всех тишины, желая сообщить что-то важное.

* * *

Плодородный надел размером с баскетбольное поле. Чертов кусок земли. Предел мечтаний не старого еще одинокого китайца, никогда не имевшего больше, чем можно унести в заплечной сумке. Кусок сбывшейся мечты, ставший ценой дружбы протяженностью в девять долгих лет и истаявшего доверия.

«…мастер Люк, почему я должен был отказаться?.. Я всего лишь маленький человек, такой же, как ты, размером с мизинец Желтого императора. Да великий Хуан-ди с небес засмеял бы такого глупца! Он знает: Донг для себя ничего не просил, приезжий господин предложил сам. Так отчего не отпить чуток надменности из бокала гордеца, когда у него ее в избытке? И не напоить того, кто по воле отца оказался выброшенной на мель чужой страны бледнокожей рыбешкой? Слабой и жалкой, совсем без чешуи. Такой же одинокой, как я.

Помнишь сказку о бродяге, миске пустой луковой похлебки и малыше Чжу? Я рассказывал тебе ее когда-то. О том, как сирота разделил еду и кров с нищим, а наутро нашел на опустевшей циновке гостя золотую иглу, нить и кусок змеиной кожи, вырос и стал самым уважаемым в провинции сапожником? В детстве мне всегда хотелось встретить того, кто бы научил меня делать золотые стежки. Увы, Донгу не встретился его бродяга, но я попробовал им стать для тебя. Правда, волшебной иглы в моем кармане не нашлось, только горсть сочувствия. Зато эта горсть вся досталась тебе, разве не так?..»

– Так, мастер Янг, так. Горсть была щедрой, оттого и больней. Но я рад, что опустевший карман теперь вновь полон. С такой ношей не побродяжничаешь, и подарить ее куда жальче, чем то, что ничего не весит. Особенно никчемному сироте.

– Глупый жестокий мальчишка! Ты так ничего и не понял! Я отдал тебе часть сердца, ты же ставишь мне это в упрек. Донг был свободен как ветер, теперь стал тяжел, как земля, как тяжесть вины с груди гордеца. Не хочу тебя знать! Уходи…»

Никогда не думал, что Донг умеет плакать, а тогда, почти шесть лет назад, в наш последний вечер, убедился воочию, но все равно ушел.

Действительно, глупый, сегодня это понять легче.

«Маленький бумажный дракон в руках – то ли птица, то ли зверь, не понять. Я мастерил его из старой газеты весь день, спрятавшись от учителя Цзяо в заброшенном саду, где только тетереву и сидеть, и теперь вертел в руках, стоя на коленях, поднимая над головой и подставляя солнечным лучам. В этих теплых послеполуденных лучах не было заметно неправильной формы и истершейся бумажной печати, крылья светились и казались золотыми. Радужно-прозрачными, совсем как крылья Великого дракона, однажды, в первый день жизни Земли, спустившегося с далеких небес. И мне хотелось верить, что когда-нибудь, когда я вырасту и стану свободным…

– Ты тоже дракон и со временем научишься летать.

– Нет! – мой голос излишне резок и груб и неожиданно срывается на крик, больше похожий на всхлип. Появление человека застает врасплох – я еще не научился хорошо владеть собой.

– Да, если станешь достаточно сильным, чтобы удержать небо под крыльями.

– Я не смогу, зачем ты врешь? Люди не бывают драконами.

– Бывают, но только самые смелые люди. Вчера я видел, как старшие ученики обижали тебя. Ты уже дракон, малыш, хотя все еще открыт страху.

– Они злые и сильные, я ненавижу их!

– Ты сильнее, просто мал еще. А страх питает не только твою злость. Ты другой, и им это не нравится.

– Они надо мной смеются, говорят, что я похож на тощего цыпленка со смешными волосами. Учитель бреет мне голову, а я не хочу. Хочу назло всем отрастить косу, как у тебя.

Он смотрит на меня и качает головой. Садится в траву, подзывая к себе. Просит показать бумажную игрушку:

– Красивый дракон, малыш. Дашь посмотреть? Хочешь, мы подарим ему настоящие крылья?

Этот странный бродяга-чудак появился в школе еще вчера. Невысокий худощавый человек с проницательным взглядом черных глаз, в пыльной дорожной одежде и заплечной сумкой, набитой тряпичными куклами. Не знаю, почему учитель Цзяо и сторож Хун не прогнали его. Может, из-за того, что его босая ступня кровила? А может, из-за располагающей улыбки на обыкновенном лице или ловких рук, на потеху ученикам складывающих из примятых листов дешевой бумаги причудливые фигурки зверей?

Мы все вышли посмотреть на импровизированный спектакль, разыгранный бродягой в лицах прямо у порога нашей фанзы, хотя учителю это и не понравилось, но он промолчал и наказал лишь того, кто стащил у бродяги «золотого» дракона, и я до сих пор не могу понять: почему?

Кукол было много. Размером с кулак, с ладонь, даже с локоть – красный двухголовый змей, – но я сразу отметил ее – желтую фигурку с крыльями и гребнем, расшитыми золотой нитью, красиво порхающую в пальцах незнакомца. На пути добра одолевшую злодеев и возвысившуюся над всеми.

– Больно? – интересуется человек, и я привычно стараюсь не выдать себя взглядом. Вскакиваю на ноги, вскидываю к подбородку кулак, когда он пытается прикоснуться к моей спине.

– Нет.

– А если правду?

– Не твое дело!

– Я тебе друг, малыш, другу можно доверить все, даже боль. Смотри! – он встает и подбрасывает далеко вверх бумажного дракона, и тот солнечной вспышкой исчезает в летней листве деревьев.

– Теперь у него есть под крыльями ветер, и когда-нибудь он обязательно вернется.

– Как твой дракон вернулся к тебе?

– Да. А сейчас он унес твою боль. Чувствуешь?

– Не знаю.

– Значит, болит?

– А ты хитрый, – я невольно улыбаюсь, глядя в смешливые глаза. – Нет, больше нет.

– Вот и хорошо, Люк.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Человек пожимает плечом и ложится в траву. Забрасывает руки за голову, открывая штопаные заплаты-ластовицы в подмышках поношенного халата.

– Это легко узнать, если очень хочешь, – говорит так, словно «отгадать имя» – самое плевое дело на свете.

– Что, и я так смогу?

– Конечно. Дай руку! – Мне приходится опуститься на колени и замереть над его лицом, пока черные как ночь глаза серьезно вглядываются в меня.

Где-то далеко играет свирель – нежно, будто поет молоденькая девушка, но вдруг затихает под раскатистое ворчание грома…

– Д-донг? – неуверенно выдыхаю я, не понимая, как это знание слетело с языка, а китаец уже довольно смеется.

– Донг! Ну вот видишь, малыш, угадал! Будем знакомы…»

Сейчас мне кажется, что назови я его тогда Менгьяо или Ли, я бы точно так же не ошибся, а тогда… тогда я был впечатлен, поверил и почти не удивился, когда Донг поселился в фанзе для слуг и стал часто навещать меня.

«…Что у тебя с лицом, малыш?

– Не скажу.

– Упрямец.

– Лучше расскажи о Горах бессмертия.

– Ты для этого прибежал ночью, проник в комнату и разбудил меня?

– Ты все равно не спал, Донг, свеча до сих пор горит, а на твоей двери нет замка. Расскажи!

– Учитель поднимет Люка с петухами, он должен выспаться и быть сильным, чтобы защитить себя.

– Ерунда! Скоро я уезжаю домой в интернат, и учитель Цзяо не посмеет бить меня. А выспаться я могу и там.

– Никто не смеет бить по лицу сильного мужчину, вот о чем ты должен помнить! Скоро ты вырастешь и вобьешь это знание в голову жестокосердного Цзяо.

– Пусть! Я не хочу говорить о нем. Сегодня я победил лучшего младшего ученика и заслужил награду. – Я прыскаю смехом в полутьму, опускаясь на тахту рядом с полулежащим читающим Донгом.

В окрестных деревнях немногие бедняки могут позволить себе обучение грамоте, но почему-то наличие талмуда в руках именно этого китайца почти не удивляет меня. Я давно заметил, что Донг умен.

– Какую? Надеюсь, лишнюю порцию жареной лапши? Сегодня хозяин Цзяо остался доволен моей стряпней, а тебе не мешало бы нагнать жирок. Ты, Люк, совсем тощий стал.

– Как же, гляди, разбежится он! – дальше веселюсь я. – Заставил меня целый урок простоять на коленях на рисовых зернах. И знаешь, за что?

– Скажи.

– За то, что я честно победил Мэн Пенга!

– Не понимаю, малыш…

– Я сделал это быстро и не доставил учителю удовольствие поединком, вот так!

– А пощечина за что?

– Не сдержал улыбки при наказании. Ай, плевать, Донг! Пойми, я смог победить лучшего! Мэн Пенг старше меня, – ему уже двенадцать!

– Люк, – почему-то хмурит брови друг, откладывая книгу прочь. – Цзяо Юн прав. Соперника надо уважать, и учителя тоже. Своей стремительностью ты позволил Пенгу и всем усомниться в твоей победе, сославшись на случай. Если ты сильнее, оставь за противником веру, наблюдай и перенимай.

– Зачем? Я боролся честно!

– Затем, чтобы после отнять вместе с силой, всю, без остатка. Не позволив подняться с колен.

– Но это жестоко… – не соглашаюсь я.

– Да, наверно, – кивает Донг, отворачиваясь от моих изумленных глаз. – Для человека, но не для воина. Зато избавляет врага от ненужных иллюзий, а тебя от удара в спину. Выпитый досуха никогда не наполнится вновь.

Я молчу и смотрю в окно. Оно у повара маленькое, размером с небольшую картину, задернутое застиранной льняной занавеской, сквозь которую проглядывает надкусанная луна. Сейчас передо мной не мой славный, самый близкий друг, а совсем незнакомый китаец, в мудрых речах которого слышится что-то чуждое. Взрослое и мужское. Острое, беспощадное, как разящее лезвие меча.

– Знаешь что, Донг? – подаю голос, растерянно ероша отросший ежик волос, когда китаец негромко окликает меня, впихивая что-то в руку.

– Что?

– Я – человек, слышишь? А ты иди к черту! И лепешку свою забери!..»

«… и сказала тогда девушка пастушку, полоща стройные ноги в реке: столько будет у него счастья, сколько звезд на небе, пусть только найдет место, куда его положить. Побежал пастушок к дому, давай искать мешок. Один мал, другой тоже, третий – и вовсе с прорехой. Делать нечего, решил прихватить все. Вернулся к реке, глянул, а девушки нет.

– Почему плачешь, сынок? – спросила пастушка мать, когда вечером вся семья села за стол и родители увидели, что их сын чем-то сильно огорчен.

– Да вот, матушка, – ответил пастушок. – Повстречал сегодня на реке красивую девушку, и так она мне понравилась, что попросил ее стать женой. Девушка спросила: достоин ли я ее? И я ответил, что да, оглядев свое отражение в водах реки. Тогда она согласилась и пообещала сделать меня самым счастливым на свете мужем, если я найду место для ее счастья.

– И что же ты ответил, сынок?

– Я вернулся домой и принес к реке самые большие джутовые мешки, что только смог найти в доме, но девушка исчезла.

– Какой же ты у меня глупый, – заплакала старая женщина, стукнув сына ладонью по лбу. – Не догадался…»

– Прекрати кривиться, Люк! Сам просил рассказать! Прекрати, не то я подумаю, что вам с Лу Ченгом не хватит четырех оплеух на двоих, и добавлю еще!

Я отворачиваюсь от Донга и брезгливо сплевываю в траву. Вздергиваю над водой удочку, проверяя наживку. Сегодня мы с Ченгом сбежали к реке, и нам грозит суровое наказание, но, прежде чем отыскавший нас повар вернет нерадивых учеников в школу, я пристаю к нему с просьбой что-нибудь рассказать, выгадывая время свободы.

– Фу, Донг! – смеюсь, довольный погожим днем. – Опять ты завел про любовь! И дураку ведь понятно, что это место – сердце. Правда, Лу?

И слышу в ответ ворчливое, последовавшее за впившимися в ухо пальцами:

– Ну, может, такому дураку, как ты, и понятно, а вот пастушку нет…»

Он совсем не изменился – старина Донг. Все такой же тихий небольшой человек, с располагающим голосом, умелыми руками и притягательным светом мудрости, горящим в умных черных глазах. Вот только приоделся ко времени да косу срезал на европейский манер. Неужели в угоду хозяину дома?.. Нет, вряд ли.

– В речном отражении много звезд, но лишь одна путеводная. Уверен, что разглядел свою в зыбком течении? Не поднимающему глаза в небо так легко ошибиться, укрыв в тени жадных рук свет, принадлежащий другому путнику. Дождись утра, отпусти! Если твоя – с рассветом не истает, только разгорится ярче.

А после этих слов переплел наши с Воробышек нити судьбы. Зачем? Чтобы фатумная злодейка посмеялась надо мною, по тайной воле бросив карты?

Девчонка хороша, я и сам это знаю. Чувствую, как только прикасаюсь к ней. Не могу отвести глаз и отнять рук, и ловить жадные чужие взгляды на ней тоже не могу. Это выше моих сил – сохранять лицо и сдерживать злость, солью проступающую сквозь мутное полотно жгучей ревности, застившее взор, при виде того, как щедро Птичка делится своей светлой улыбкой с другими.

Не только со мной излучает свет.

Не только для меня горит.

Черт! Босс прав: я трижды дурак, что повелся на Ирку и оставил девчонку без внимания – слишком сильно задела за живое смелая, непрошеная ласка бывшей подруги. А потом едва не растерял все свое хваленое хладнокровие, заметив грустный укор и растерянность в серых глазах, чуть не прижал девчонку к себе, не находя слов и не умея просить о прощении.

Только свет этих глаз и тепло рук смогли остановить меня, когда я достал Ряднова. Иначе бы я полусмертью наказал помощника отца тут же, при всех, навсегда поколебав веру в воздействие сальных улыбок на женский пол и мнимой успешности состоявшегося мужчины, посмевшего трижды приблизиться к Воробышек. К моей Воробышек, даже после очевидного предупреждения.

Он сам не догадывается, насколько ему повезло и во сколько еще обойдется мой страх напугать Птичку. Дорого. Очень. Но я вернусь к Ряднову после, а пока…

А пока меня волнует только она – хрупкая девчонка в синем, как васильковое поле, платье.

Она смущается и краснеет, приоткрывает на вздохе алые лепестки губ, неумело уходит от ответа, отводя взгляд, а я замираю над бездонной пропастью закованным в кандалы, потерянным смертником. Готовым ухнуть в бездну с головой и забыть себя, не зная, как быть, если окажется…

– Нет. Не понравился. Совсем.

Черт! Я сошел с ума. Так нельзя. Прости мне мой напор, Птичка!

И снова не нахожу необходимых слов, зато удерживаю ее, встрепенувшуюся и сникшую, в моих руках.

Не отпущу. Никуда. Никогда. Пусть ты этого пока не знаешь. Ни за что.

Я сам понял это так недавно.

Яркие краски в мерцающей темноте. Ожившие фигуры драконов и чудо-птиц на шелковых стенах, тихая мелодия флейты… Претворению в жизнь смелых фантазий Босса впору бы позавидовать, если бы я не видел все это раньше. Воробышек восторженно замирает и ахает, оглядывает оживший свод, а я, как слепой, равнодушный к видимому миру щенок, тянусь за ней, подступая как можно ближе.

Непослушные пальцы крадутся к девичьим рукам, губы касаются мягких волос. У меня кругом идет голова и колотится сердце, когда я ощущаю, как от моих прикосновений загорается жаром нежная атласная кожа, сбивая Птичке дыхание.

Чувства. Не знакомые мне. Новые. Необычные. Болезненные. Вспарывающие нутро и вытачивающие душу заново. Рез за резом, срез за срезом, нерв за нервом.

Я хочу ее. Хочу. Так сильно, как только может мужчина желать женщину. Мучительно, испытывая настоящую телесную боль от сопротивления этому желанию. И я совершенно точно хочу чего-то еще.

Я открываю глаза и натыкаюсь на косой взгляд Яшки, остановившийся на мне. Задумчивый, жадный, медленно ползущий вниз по оголенному плечу Воробышек. Сволочь. Я провожу вслед за этим неосознанным взглядом ладонью, показывая брату, что никто не смеет касаться девчонки, кроме меня. И меня никто не смеет касаться – только Воробышек, тут же понимаю сам. Это странная догма, но она – я так чувствую – единственно правильная.

Донг озвучивает предсказание, упоминает какие-то тени, и девчонка вдруг бледнеет. Закрыв рукой лицо, с тихим вскриком отшатывается, отворачивается от меня и от китайца, словно игра с судьбой и с толкователем человеческих душ внезапно выходит за допустимую черту. Смотрит испуганно по сторонам, вот-вот готовая сорваться на бег.

– Что с тобой, Воробышек? – я ловлю ее, едва не упорхнувшую из моих рук, и возвращаю к себе, не понимая, каким невольным словом Донг смог задеть ее.

Я знаю, на что способен китаец, играя в нехитрое таинство гадания, – всегда чувствовал в нем особенное понимание человеческой природы, – и принимаю к сведению слова мастера Янга. Но для остальных они не больше, чем диковинное развлечение, еще один праздничный штрих к новогоднему столу, – для кого-то приятный, для кого-то не очень, едва ли всерьез принятый на веру и не забытый к утру. Так почему же испугалась Птичка?

Не потому ли, что ей попросту неприятны намеки на нечто большее, возможное между нами, чем просто придуманные отношения? Да еще эти манипуляции Донга с обменом печеньями…

– Испугалась предсказания? Так это все ерунда.

Черта с два ерунда! Но я готов ждать.

Она поднимает взгляд и пробует улыбнуться. Привычно делится теплом серых глаз. В чем бы ни была причина ее испуга, она не во мне, с облегчением понимаю я, наблюдая, как открыто девчонка смотрит на меня, а затем, словно опомнившись, вежливо благодарит китайца.

Что бы ни огорчило Птичку, она справилась с минутной слабостью и взяла себя в руки, но румянец сошел с ее лица, а движения по-прежнему неуверенные. Едва ли я видел ее такой – дезориентированной и напуганной, а потому говорю, желая убедиться, что все хорошо, и ненавязчиво напомнить о том, что я рядом:

– Не пугай меня, Воробышек. Хочешь чего-нибудь выпить? Ты побледнела, и мне это не нравится.

Мои слова удивляют Птичку, – да, я сегодня действительно не похож на себя, привычная ледяная маска трещит по швам, осыпаясь с лица колким крошевом, – но она соглашается и даже отвечает шуткой на попытки расшевелить ее. Покорно льнет к моему боку, пока я провожаю ее к столу, и обещает приватный танец на день рождения. Хорошо бы. Кто-кто, а я, зная, на что способна светловолосая девчонка рядом со мной, точно не откажусь спросить с нее.

Ирка смотрит волчицей, но Птичке, похоже, все равно, и я успокаиваюсь: значит, и мне все равно тоже. Игнорирую любопытные взгляды до тех пор, пока Большой Босс, возвысившись над столом, не просит у всех тишины, дабы привлечь к его словам пару минут всеобщего внимания.

– Друзья! – обводит хозяйским взглядом зал, опуская ладони на стол. – Должен ли я еще раз повторить, как рад видеть вас у себя в эту новогоднюю ночь? Правильно, – улыбается гостям сытой улыбкой опытного хищника, так редко проступающей на его лице. – Думаю, это лишнее. Каждый из вас знает, что это так. Я не терплю в своем доме случайных людей, а для своих друзей готов сделать многое, если не все. За редким исключением, конечно. Со многими из вас меня связывает дружба и многолетние партнерские отношения. Многим я доверяю как самому себе и даже больше, а доверие нынче стоит недешево.

– Ох, лукавите, Роман Сергеевич. Ваше доверие для нас бесценно!

– Спасибо, дорогой Александр Степаныч, я учту твою шкалу ценностей, но сейчас хотел сказать немного о другом. О том, что в данный момент волнует меня больше как отца, нежели просто как хозяина праздника, – оскаливает зубы Босс. – Возможно, не очень хорошего отца, но искренне любящего своих сыновей. Старшего – Якова, – думаю, вам представлять не надо, а вот младшего – Илью – прошу любить и жаловать. Отныне и впредь он – неотъемлемая часть моей жизни.

Чертов Градов! Что ты задумал?

– Уважая дорогих гостей, в эту праздничную ночь Нового года не могу не поделиться радостью, что целый вечер греет мне сердце и в скором времени коснется нашей семьи. Новостью, о которой сегодня узнал, благодаря знакомству с замечательной девушкой Евгенией – невестой моего сына Ильи. Да-да! Вы не ослышались! Мои дорогие дети решили сочетаться браком, что стало для меня поистине настоящим сюрпризом! Пользуясь случаем, прошу всех присутствующих поднять бокалы за их будущее счастье и пожелать молодым удачи на светлом жизненном пути! За будущих молодоженов!

Что? Какого хрена?! Я так и застываю вполоборота к Птичке, тяжело глядя на раздухарившегося не в меру Босса, залпом опрокидывающего в себя бокал. Черт возьми, что он несет?!

На девчонке нет лица. Она дрожащей рукой отставляет вино и медленно поворачивается к Градову.

– Вы все не так поняли, – растерянно лепечет, роняя ладони на колени, сжимая тонкими пальцами край платья, но за общим весельем Птичку совсем не слышно.

Черт! Повторите на бис! Я что, сплю?!

* * *

Боже, он меня убьет! Точно! Я и так Люкову доставила сегодня столько хлопот, а тут еще и это. Ну зачем? Зачем Роман Сергеевич вспомнил о случайных словах, брошенных Михаилу, именно сейчас? Когда рядом столько чужих людей и… Ирина? Ведь вечер почти закончился.

А вдруг Илье не все равно?

Господи, я сейчас провалюсь сквозь землю!

Сама виновата, сама!

– Яков! Босс это что сейчас, серьезно сказал?! – словно подтверждая мои опасения, Ирина вскрикивает и впивается ногтями в локоть жениха. – Ответь, черт возьми, Яшка! Серьезно?!

Я не смею поднять на Люкова глаза. Чувствую на себе его колючий пристальный взгляд, а что сказать – не знаю. Должно быть, мой вид сейчас жалок как никогда.

– Илья, п-прости. Это какое-то жуткое недоразумение, – неуверенно бормочу, отводя с пунцовой щеки упавшую на нее непослушную прядь волос. – Твой отец он… Я не хотела… Это совсем не то, что ты думаешь. Что все они думают. Совсем не то!

– Хорошо, Воробышек.

– Пожалуйста, я должна тебе объяснить. Должна сказать. То есть рассказать…

Что? О господи! Что я ему должна рассказать? Про себя и Игоря?! Про то, как не вовремя случился его брат на моем пути?! О приступе паники, охватившей меня при виде Михаила?!

Нет, только не это.

– Молчи. Я все понял.

– Но, как же… Ты…

– Потом.

Его голос такой бесцветный и равнодушный, словно все крики и смех вокруг нас не про него. Такой спокойный, что я вдруг неожиданно сержусь, услышав в стороне громкое и задорно-пьяное «Го-орько!»:

– Ничего ты не понял, Люков! Ничего! – вскидываю глаза и замечаю, как парень медленно отнимает от губ пустую рюмку, жестко отирая рот.

– Предлагаешь все выяснить сейчас? – тихо замечает, наклонив ко мне лицо. – А, Воробышек? При всех? Народ просит.

– Н-нет, – натыкаюсь на блестящую глубину темного взгляда, полоснувшую меня. То ли ненавистью, а то ли…

Нет, не может быть. Так смотрел Игорь почти всегда, когда касался меня, но Илья…

Он не такой, я это чувствую.

– Илья, п-пожалуйста…

– Тогда помолчи.

– Свадьба? – подает голос Яков, избавившись от рук подруги. – Неожиданно, брат, – смотрит насмешливо, отстраняясь от спинки стула, – кто бы мог подумать… Впрочем, поздравляю. Хороший выбор. Черт, даже завидно, что не мой! Лакомая девочка и такая…

– Заткнись! – тихо отрезает Люков, так холодно, что Яшка невольно вздрагивает, с трудом удержав улыбку на лице.

– Уже, брат. Только спрошу: шафер не нужен? Или шафериня? А что, Ирка, пойдешь в почетные свидетели к своему бывшему? Обрыдаешься от зависти и помрешь молодой. Я по тебе тосковать буду.

Не знаю, что Люков делает под столом, но Яшка вдруг болезненно кривится и матерится. Цедит со злых губ едва слышно:

– Сука ты, Илюха! Больно! Прекрати.

– Кажется, я просил…

– Ладно, – неловко смеется Яков, в примирительном жесте поднимая к плечам руки, – неудачная вышла шутка, извини, брат. А в шаферы пойду, если позовешь. Я серьезно.

– Не позову, – сухо бросает Люков и вдруг требовательно протягивает к парню ладонь: – Телефон, свой. И посуетись, наследник, не люблю ждать. Вчера, по дороге сюда, ты задолжал моей… – он на миг жестко закусывает губы, и я уже почти готова услышать от него едкое «невесте», еще больше вжимаюсь в стул от новой порции стыда, что вот-вот ударит в уши, но парень щадит меня, сухо добавляя: – Девушке. Пора платить по счетам.

– Ты серьезно? – спадает с лица Яков.

– Более чем, «брат», – а вот теперь то самое, едкое в словах. – Ты меня знаешь, Яшка, я жду, не заставляй нервничать: не люблю шум – раздражает. Впрочем, я не гордый, могу и сам взять. Вместе с извинениями.

– Да не проблема, – брюнет достает из кармана брюк телефон, вынимает симку и толкает от себя через стол. Смотрит на меня вполне дружелюбно, в отличие от подобравшейся вдруг Ирины. – Извини, Жень. Я полный придурок, признаю. За все извини.

Стальная трубка послушно ложится передо мной на стол, и Люков невозмутимо говорит:

– Возьми, Воробышек, взамен своего. Это, по меньшей мере, будет справедливо. Карту восстановишь через оператора, думаю, это вполне возможно сделать.

Моему удивлению нет границ: они что это, серьезно? За потерянный телефон и связь с домом обидно страшно, и за отношение брата Ильи к моей вещи тоже, но аппарат старенький, я уже смирилась с потерей. Нет, не возьму, качаю головой. Придумаю утром что-нибудь.

– Вы что, на пару с братцем с ума сошли?! – не успеваю я ответить отказом, как Ирина сбрасывает с колен салфетку и вскакивает из-за стола. Нависает над парнем, сердито разворачивая к себе мужское плечо. Громко шипит, начисто игнорируя повернувшиеся в ее сторону, озадаченные поведением девушки лица гостей. – Яшка, совсем рехнулся от своей травы?! Это же «Верту», платина, пятнадцать тысяч долларов! Дурак! Я уже не говорю, что телефон – подарок Босса на твои никчемные двадцать шесть лет! Илья! – поворачивается к Люкову. – Что за игры по обмену любезностями?! Ты соображаешь, что просишь для своей… Для своей…