Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

– Но почему? – искренне удивляюсь я. – И почему «зная, что я тут»?.. Послушай, Люков, – расправляю плечи, поправляю очки и сердито сую руку в карман. – Я же сказала, что скоро уйду. Если на этом закончится наш уговор – навсегда. Так зачем назло мне морить себя голодом? Все равно другой возможности рассчитаться с тобой за гостеприимность и помощь в учебе, кроме уборки и готовки, у меня нет. Я даже не знаю, как завтра у меня сложится с работой и смогу ли рассчитывать на аванс. Твое приглашение на кофе, конечно, очень мило и своевременно, но мне было бы куда спокойнее на душе, если бы я, унося от тебя чертежи и реферат, знала, что угодила хотя бы в малом. Это невесело, знаешь ли, чувствовать себя чьей-то должницей.

Излишняя эмоциональность совсем не присуща мне. Я и сама не понимаю, зачем даю ей возможность проступить в словах и появиться в ночной кухне Люкова, но мне действительно немного обидно за себя, и я совершенно не представляю, как мне с ним быть.

На губах парня появляется шальная ухмылка, смысл которой я понять не могу. Отросшие волосы своевольно упали на лоб, и сейчас, когда я хмуро смотрю на него, ругая себя за непрошеные слова, они кажутся непривычно темными из-за впитавшейся в них влаги и приглушенного света. Под стать бровям и ресницам, и темным, растерявшим присущий им холод глазам, колко впившимся в мое лицо.

– Ты чудо, Воробышек, – неожиданно произносит в ответ на мои слова Илья и обхватывает пальцами чашку с остывающим кофе. Не отрывая от меня взгляда, медленно прокручивает ее на гладкой поверхности стола. – Гордое и ершистое. Ты знала об этом?

– Не смешно, Люков, – осторожно замечаю я. – Ни капли.

Он задумчиво ведет плечом и соглашается:

– Мне тоже. Не кипятись, Птичка, и не надумывай себе лишнего. Я страшно голоден, запахи пищи в этой кухне сводят меня с ума, но я честно желаю использовать свое право эксплуататора до конца, пока ты в моей квартире. А еще я грязный тип, находящий тайное удовольствие в созерцании девушек, принимающих пищу. Есть в этом что-то, мм… эротичное. Признавайся, Воробышек, ты ведь не ужинала вчера?

– Нет, – отвечаю я, отступая к ряду кухонных шкафов. – В-вообще-то вчера я собиралась уйти.

– Вот и славно, – наконец отводит от меня взгляд Илья и косится в сторону. – Что это у тебя на плите? – вскидывает любопытную бровь. – Мясо? Тащи все! – разрешает в ответ на мой кивок и добавляет в спину, когда я поворачиваюсь и ступаю за тарелками к посудной стойке, тянусь, привстав на цыпочки к верхней полке шкафа за салфетками. – И себя не забудь подать, Воробышек, под каким-нибудь соусом. Что-то я слишком голоден.

Наверняка это шутка, и я легко пропускаю слова Ильи мимо ушей. Он произносит ее неожиданно зло и сердито, вполне в похмельном бухтящем духе проснувшегося после дебоша пропойцы, – мне ничего не остается, кроме как отнести ее к переменчивому, кислому настроению парня.

– Не переигрывай, Люков, – отвечаю я, нарезая хлеб и наполняя тарелки для нас двоих мясом и гарниром. Илья прав, несмотря на такой поздний, а может, ранний час, я совсем не против перекусить. К тому же намерена оставить здесь все продукты, привезенные мне братьями, чтобы восполнить пробел, образовавшийся после меня в холодильнике. – Не такой уж ты страшный эксплуататор, каким хочешь казаться. И один жалкий простуженный воробышек вряд ли умерит твой внезапно проснувшийся волчий аппетит. Куда лучше вот это…

Я поворачиваюсь к Люкову и останавливаюсь с занесенными в руках тарелками, в одно скупое, тут же отлетевшее прочь мгновение успев уловить незнакомый взгляд Ильи. Такой жадно-мужской и оценивающий, что мои голые коленки под халатом, на добрую ладонь открывающим их, и те краснеют от его неприкрытого откровения.

Мне показалось. Конечно, показалось. Вряд ли возможен интерес такого парня, как Люков, ко мне в подобном контексте. Этого просто не может быть. Да, я бравировала перед той девушкой – Марго, кажется – его привязанностью и придуманным чувством, но была слишком больна, чтобы задумываться о сказанном тогда всерьез. А сейчас… А сейчас я не должна допускать себе даже возможной мысли в это поверить. Слишком ярок Люков для девушки, подобной мне, слишком порывист в увлечениях и слишком непостоянен. Если я умру еще раз, то больше не воскресну.

Я чувствую: ему по силам разрушить меня. По силам прокрасться в сердце и завладеть мыслями, как когда-то удалось моему верному партнеру по танцам – Виталию, если только позволю себе быть слабой. Слишком я расположена к нему. А я не могу позволить слабости, я дорогой ценой собрала себя по кускам и должна об этом помнить. Помнить о том, что мелькнувший в глазах Люкова интерес ко мне, как возник из ничего, так же быстро ни во что и канет.

– Совсем не страшный? Жаль, – отзывается Илья, наблюдая за мной. – Мужчине присуще мнить себя великим в близком присутствии женщины. Этаким агрессором и хозяином положения, это окрыляет и добавляет уверенности в себе. Ладно, Воробышек, – парень вздыхает и милостиво отводит глаза, – оставим тебя на потом.

Он отворачивается, а я нахожу в себе возможность дышать. Тихо сажусь напротив Ильи за стол и не поднимаю от тарелки глаз, вяло ковыряя вилкой и ножом давно остывшее мясо. Когда приходит черед кофе, я молча завариваю Илье свежий и режу черничный пирог, к моему скрытому удовлетворению и облегчению удавшийся на славу.

– Где твой отец, Воробышек? – неожиданно произносит Люков, когда я ставлю перед ним тарелку с десертом и подвигаю напиток. – Твой брат забыл упомянуть, как именно его называет отец. Почему?

Моя рука так и замирает над чашкой, а глаза поднимаются на парня. Убедившись, что он намерен услышать ответ, а не просто разбавляет вопросом затянувшуюся паузу между нами, я говорю:

– Потому, что его нет. Погиб на учениях в море, семь лет назад. Он был военным. Случайная смерть при запуске новой ракетной установки, единственная в том походе.

– Откуда ты? Из какого города?

– Гордеевск. Правобережье, а что?

– Кто такой Игорек?

– Люков, это что, допрос? – я опускаю руки ладонями на стол и невольно напрягаюсь. – Группу крови и личный идентификационный код тоже хочешь знать?

– Нет, – невозмутимо подносит пирог ко рту парень и сужает взгляд. – А скажешь?

– Нет, – в свою очередь отвечаю я. – Как не стану отвечать на вопросы, которые касаются только меня. Я же не спрашиваю тебя, почему ты живешь один и весьма безбедно. Хотя это выглядит странно.

Люков со вкусом слизывает с губ стекающую чернику, отпивает глоток кофе и ухмыляется.

– Разве? Что именно тебе кажется странным в моей жизни, Воробышек? – приподнимает вверх темную бровь. А я, сколько бы он ни ухмылялся, замечаю за холодным фасадом толкнувшуюся в парня тоску и вспоминаю портрет светловолосой женщины из личного фотоальбома Ильи. Высокой, тонкой и красивой. Стоящей за руку с вихрастым смеющимся мальчишкой на фоне городского пруда.

– Я провела в твоем доме почти пять дней, Люков, и за это время никто не побеспокоил меня из твоей семьи. Сказать честно, мне не раз приходила в голову мысль, что меня легко могут вышвырнуть вон отсюда, если застанут тут без тебя, – признаюсь я. – То, что никто не побеспокоился о твоем отсутствии и моем присутствии в твоей квартире, кроме небезызвестного доктора Шибуева, кажется мне странным.

Скулы Люкова напрягаются, а взгляд ложится в пол. Илья молча доедает пирог, допивает кофе и отодвигает от себя опустевшую чашку. Откидывает плечи на резную спинку стула и только теперь поднимает на меня глаза.

– Ты честно заслужила от меня еще пару свиданий к сессии, Птичка. Давно не получал такого удовольствия от пищи. Когда у тебя первый экзамен? – сухо интересуется.

– Э-э, т-третьего января.

– Что?

– Высшая математика у Игнатьева.

– Отлично, он жадный сыч, я попробую с ним договориться. Следующий?

– Восьмого, термодинамика. Но ты вовсе не должен с кем-то договариваться насчет меня, Илья, – тихо возражаю. – Нельзя тянуть утопающего за уши вечно. Для таких, как я, существует пересдача. Или билет в один конец, если совсем не повезет.

Я зацепила его своими невольными словами о семье и чувствую это напряженным нервом. Да, мне не понравился внезапный допрос Ильи, лишенный излишней деликатности, но стоило ли самой отвечать тем же?

Я убираю ладони от стола и опускаюсь на стул.

– Послушай, – прошу, растерянно притянув к себе от стены за белый носик купленный накануне маленький чайник, – если я что-то не то сказала насчет твоей семьи, ты извини меня, я не нарочно. Как-то само получилось…

Сам парень едва ли меняется в лице при моих словах, но его выдают пальцы. Они медленно сжимаются в кулак и мнут под собой лежащую на столе салфетку.

– Черт, Воробышек, – выдыхает Илья. – Моя семья – это я. Не стоит переживать о мнимых родственниках. Что это? – он поднимает голову и утыкается взглядом в белый пузатый предмет в моей руке.

– Это? – на миг теряюсь я от неожиданно прозвучавшего вопроса. – Чайник, видимо, для заварки. А что?

– Откуда он здесь?

– Из магазина, – честно признаюсь. Лицо Ильи при этом почему-то хмурится, и я спешу добавить, пока он не напридумывал себе неизвестно чего. – Это мой подарок тебе к Новому году. Нравится?

Я улыбаюсь, глядя на окаменевшего от моего признания Люкова, потому что совершенно не знаю, как себя в подобном случае вести. Мне никогда не приходилось делать подарки парням и сейчас, пожалуй, так же неловко, как ему.

– Подарок? – переспрашивает Илья и при этом так удивляется сквозь напущенную на себя серьезность, что это кажется смешным.

– Ну да, – отвечаю, осторожно отставляя от себя чайник. – Мальчишек попросила купить. Глупый подарок, да?

– Почему же? Скорее, нужный. Спасибо, Воробышек.

Илья помогает мне убрать кухню, а после садится в гостиной на диван и открывает конспекты. На часах пять утра, я вновь утыкаюсь носом в электронный текст ноутбука и отправляю отважную Магдален к дому Вестов, оставив Люкова наедине с учебой. Он быстро читает, время от времени перебирает снятые с полки книги и листает широкий планшетник, делая короткие заметки в тетрадь, и я удивляюсь его способности выборочно и быстро усваивать информацию.

Я ухожу от Люкова в семь. Он стоит рядом в прихожей, сунув руки в карманы брюк все время, пока я одеваюсь, убираю наверх волосы и натягиваю на голову шапку.

– Мне кажется, я тоже должен извиниться, Птичка, – неожиданно говорит, подавая мне сумку.

– За что? – я беру ее на плечо и поднимаю на него глаза.

– Неважно, – выдавливает из себя Илья, пристально глядя на меня. – Просто скажи: «Да».

И я послушно говорю: «Да», хоть и краснею под помнящим вчерашний вечер взглядом.

* * *

– С наступающим, Зин Петровна! Счастья, любви, и исправно работающих инженерных коммуникаций! – выдает Танька, когда мы со смехом сбегаем с ней с лестницы и мчимся, спеша в универ, мимо украшающего подъезд новогодней мишурой коменданта общежития.

– Здрасьте! С наступающим, теть Мань! – киваю я старенькой вахтерше, задействованной на подхвате у начальницы, споткнувшись о брошенные на пороге еловые ветки, и цепляюсь за Танькин рукав. – Смотри, Крюкова, какая лесная красота! – привлекаю внимание подруги. – Как думаешь, разрешат нам из такой кучи выбрать веточку для себя? Было бы здорово украсить комнату!

– Девочки! – кричит вслед комендант, едва мы уговариваем вахтершу оставить для нас пару пушистых ветвей и выпархиваем из подъезда на улицу. – Меня в праздники не будет! Кто останется в общежитии – никаких фейерверков, парней и выпивки! Вы слышали меня! За безопасность спрос с вас!

– Слышали! Конечно, Зин Петровна! Никаких парней! – отмахивается от слов женщины Танька и тут же довольно шепчет мне на ухо: – Знала бы она, сколько ночей Вовка торчал у меня, пока ты отлеживалась у своего Люкова, устроила бы нам обеим геноцид с публичным четвертованием! Пока, грозный админ! – оглядывается и машет за спину рукой. – Три ха-ха!

Танька мчит на всех парах к остановке, а я, поспевая следом за ультрамариновым полушубком под креативного медведя и розовой шапкой-наушниками на темной кудрявой голове, только молча вздыхаю. Бесполезно. Этой девушке бесполезно что-то говорить. За последнюю неделю, что я вернулась от Люкова, мне так и не удалось убедить ее в истинном положении дел между нами. Оставленные Ильей у вахтера продукты для меня – те, которые я «случайно» забыла в его доме, стали в ее глазах негласным признанием наших отношений.

– Кстати, Жень! – мы дружно впрыгиваем на подножку отъезжающего автобуса и протискиваемся сквозь ленивую толпу пассажиров. – Ты где Новый год отмечать собралась? Дома в Гордеевске или со своим брутальным мачо? Я чего интересуюсь, – признается подруга, – меркантильный интерес имею.

– В общежитии, в обнимку с книгой и телевизором, – отвечаю я. – Тань, кончай давить на жалость, а? Четвертый раз интересуешься. Домой я не поеду, не спрашивай почему, а Люкову меньше всего нужно мое общество, что бы ты там себе о нас ни придумала. Знаю я твой интерес – четырнадцать квадратных метров совместной жилплощади. Извини, но деть себя никуда не могу. В конце концов, я там временно прописана.

– У-у, Женька, – кривится Танька, печально хмурит глазки и щипает меня в рукав, – какая ты нудная. Ну что нам с Серебрянским в снегу любиться, что ли? Уже шесть дней нигде ни гугу. Скоро пубертальными прыщами от воздержания покроемся, и прощай красота! Первый раз в Новый год вместе, а уединиться негде. Прям засада какая-то, честное слово!

– Ничего, Крюкова, после свадьбы наверстаете. А от прыщей хороший препарат есть, – невозмутимо отвечаю, – «Зинерит» называется!

– Фи! – отворачивается от меня подруга и обиженно поджимает губы. – Ты как престарелая феминистка, Воробышек! Седая защитница нравов! Клейма святоши на лбу не хватает и креста постриженицы на голове! Если сама к сексу равнодушна, то не спеши осуждать за любовь к нему других!

– Замолчи, Крюкова! – ахаю я, избегая поднимать глаза на пассажиров, с любопытством поглядывающих в нашу сторону. – С ума сошла, – стучу по виску пальцем, – люди же вокруг!.. Ну хорошо, Тань, – сдаюсь, глядя в черные хитрющие глазищи. – Я к девчонкам напрошусь – к Насте с Лилей из «607», по-моему, они тоже в общежитии Новый год встречать будут. Но только до раннего утра. Так тебе подойдет?

– Женечка, ты такая лапочка-лапочка! Душечка! – прижимается ко мне подруга и громко чмокает в щеку. – Мы только часиков до четырех, а потом вместе чай попьем с тортом! Я Серебрянскому фирменный бисквит заказала – продукт ресторана «Астория». Ничего, раскошелится для любимой разок. Ну так как? – виновато морщит скуластое личико. – Я ему скажу, что ты не против, да?

– Ладно, скажи! – улыбаюсь я, спрыгивая с подножки автобуса в утоптанный ногами снег. Машу рукой на прощание Таньке, свернувшей на соседнюю аллейку, и бегу через заснеженный парк к своему корпусу.

Сегодня тридцатое декабря, через десять минут последняя возможность получить зачет по «теории механизмов», и если я не хочу краснеть перед преподавателем за очередное опоздание, с извинениями топчась на пороге, мне следует поторопиться.

Толпа у раздевалки собралась нешуточная. Пока я сдаю куртку и получаю номерок, пока несусь сквозь гулкий лес студентов на нужный этаж, вырываю из чьих-то цепких рук свою сумку и здороваюсь – звенит звонок. Я почти успела, – подумаешь, жалкие полминуты! – но все места в аудитории уже заняты, и мне остается только нырнуть на единственное свободное место в первом ряду парт, как раз напротив кафедры преподавателя, и показать последнему готовность к началу учебного процесса. Вот черт!

Я переживаю страшно, вместе со всеми слежу за молчаливо-серьезным Петром Федоровичем, снующим в строгом костюме, с пачкой собственноручно написанных вопросов по предмету в руках между рядами, и со страхом пустоголового студента беру и переворачиваю поданный мне преподавателем лист…

«Анализ пространственных механизмов». Сложно и непонятно до жути. Но я, добрую минуту таращась на вопрос, вдруг понимаю, что читала лабораторную работу по этой теме у Люкова около недели назад, кое-что из нее неожиданно помню и даже способна воспроизвести пусть куцую, но собственную мыслишку на бумаге. И вздыхаю с облегчением. Конечно, рассчитывать на то, что я удержала в памяти стопроцентную информацию, вряд ли стоит, зато я умею писать обтекаемо, а это для такой студентки, как я, ой как немаловажно! Пару штрихов добавлю, попробую не напортачить с формулами и, глядишь, выкручусь как-нибудь!..

…Сегодня двойной праздник. Нет, даже тройной! Сегодня день рождения Кольки Невского, день рождения факультета и приуроченное к этому знаменательному для университета событию присвоение ученого звания «доцент» нашему научному руководителю и просто всеобщей любимице курса, акуле от точной науки – Софии Витальевне.

Наша группа активно принимает участие во всеобщем оживлении и намерена устроить собственному куратору настоящий праздник. Сувенирная елочка с игрушками водворена и красуется во главе стола на кафедре, между потолочными плафонами и по стенам растянуты блестящие гирлянды и серпантин, а на доске, написанная цветным мелом, красуется жирная витиеватая надпись: «София Витальевна, мы гордимся Вами и любим свой факультет!!! Да здравствует Наука, Мысль и любимый Куратор!!! С Новым годом!!!» – нацарапанная старостой группы.

Я тоже принимаю во всеобщей вакханалии участие и с большущими снежинками, ножницами и скотчем прыгаю с одного окна на другое, старательно крепя махровый новогодний атрибут к стеклу. Зачет позади, к нашей группе присоединилось еще две – параллельный поток, и галдеж в честь праздника и последнего учебного дня в этом году в широкой аудитории стоит неимоверный.

– Женька, повыше лепи! Давай справа еще одну! А вот ту, синенькую, в угол крепи, за штору! – советует мне полненькая Лида Петрова и отходит на несколько шагов – полюбоваться на созданную нами красоту.

– Зачем, за штору, Лид? Все равно ведь не видно! – удивляюсь я.

– Женька, много ты понимаешь! – возражает девушка. – Здесь не видно, а с улицы картина маслом должна быть! Окно-то над деканатом! Ой, Воробышек! – восклицает она, сделав еще шажок назад. – Что-то мне синенькая уже не нравится, какая-то она скучная!

Я задираю голову, смотрю на снежинку и соглашаюсь с девушкой. Действительно, на фоне перламутровых снежинок простенький синий кружок из цветной бумаги смотрится плоско и уныло.

– Давай дождик добавим, – предлагаю я. – И, Лид, – прошу на ее согласный кивок, – возьми у Боброва скотч и десятка два булавок для штор, а то у меня тут еще на парочку, и все.

Петрова приносит скотч, я нарезаю снежинки и подвигаю стремянку вверх по возвышению к самому дальнему окну. Здесь портьеры тяжелые и страшно длинные, видимо, оставшиеся в аудитории со времен портативного видеопроектора и просмотра научно-обучающих студенчество фильмов. Совершенно определенно, со входа никто и не заметит наших с согруппницей усилий, но мы с Петровой решаем, что общая картина должна быть выписана до конца и выглядеть с улицы достойно, а потому с трудом раздвигаем до половины шторы и принимаемся за дело. Она – нарезать скотч и подавать снежинки, а я эти самые снежинки крепить к стеклу.

Уже почти три – скоро должна явиться с общего для преподавателей собрания у ректора куратор, и в преддверии ее появления в аудиторию вваливаются еще две группы – четвертый курс.

Я вижу Люкова сразу из своего закутка. Как всегда весь в темном, он заходит в толпе парней и немногочисленных девушек в лекционную и вместе со всеми останавливается оглядеть кафедру. Скупо кивает на приветствие каких-то малознакомых ему студентов, бросает сумку на стол и внимательно скользит глазами по головам.

Я не видела его с нашей последней встречи у него дома и с неожиданной тоской смотрю на высокую фигуру, чувствуя, что соскучилась по парню. Соскучилась по его холодному голосу, по уверенному развороту плеч, по обволакивающему ноздри мужскому аромату можжевельника и горького апельсина и по пронизывающему, сканирующему меня насквозь, словно рентгеновский луч, льду карих колючих глаз.

«Что с тобой, Воробышек?» – задаюсь вопросом и не могу найти ответ.

– Жень, ну ты тут сама закончишь, да? Ерунда же осталась! Вон, Рябуха скотч просит, не унимается. Пойду отнесу, – говорит, возвращая меня в реальность, Петрова и машет рукой невысокому чернявому парнишке, занятому новогодним плакатом. – Да сейчас, Юрок! Не вопи! Уже бегу!

– Хорошо, Лид, – соглашаюсь я и вместо того, чтобы продолжать глазеть на Люкова, решаю заняться неоконченным делом.

Возле парня нарисовалась Лиза Нарьялова и еще одна, незнакомая мне девчонка. Троица улыбается, а я ловлю себя на том, что смотреть на них мне почему-то не нравится.

Я отворачиваюсь к окну, забираюсь по стремянке выше и клею к стеклу украшение. Отрываю от ленты серебристый дождик и вплетаю его в махровый узор снежинки. Отодвигаю рукой закрывающую обзор портьеру и оцениваю критичным взглядом общую рукотворную композицию, когда неожиданно срабатывает вибросигнал телефона, уведомляя о приходе сообщения.

Я зажимаю кусок скотча зубами и привычно лезу рукой за трубкой в задний карман брюк, ожидая получить очередную эсэмэску от мамы или Крюковой. Но вместо весточки от них я вдруг читаю:

«Привет. Как зачет?» – три слова от абонента под подписью «Илья Люков».

Илья не знает, что я в аудитории, понимаю я. Иначе вряд ли бы выбрал общение посредством телефона прямому вопросу. Но бежать к нему и сообщать при всех в голос – как, мне неудобно, да и не хочется нарушать интимное тет-а-труа, и потому я отвечаю:

«Привет. Сдала».

«И?» – тут же спрашивает он.

«Тройка. Воспользовалась твоей работой. Спасибо».

Я выглядываю из-за портьеры и вижу, как парень отвлекается на короткий ответ русоволосой девушке. Она тут же что-то щебечет ему, кокетливо жмет плечиком и смеется. Отмахивается от какой-то шутки Лизы Нарьяловой – едкой и недоброй, судя по выражению лица девушки, а я получаю от Люкова следующее:

«Неплохо?»

Он усаживается на парту, опускает телефон на бедро и ждет – теперь его развлекает монологом красотка Нарьялова, а мне вдруг, глядя на них, зная, насколько эти двое были близки, совсем не хочется ему отвечать.

«Воробышек? – легко набивает Илья экранные клавиши пальцем руки. – Так как?»

«Просто отлично!» – не скромничаю я.

«Довольствуешься малым? Как насчет повинной ренты? Или ты уезжаешь?» – тут же нескромно напоминает он о долге, и я откликаюсь:

«Нет. Конечно. Когда?»

Не знаю, что чувствуют стоящие перед Люковым девушки, но у меня появляется странное чувство, что Люков разговаривает только со мной. Даже вошедшая в аудиторию и встреченная всеобщим свистом и аплодисментами преподаватель термодинамики и физики – нарядная и счастливая как никогда София Витальевна – не мешает ему написать…

«Завтра. Часа в два?»

…А мне ответить:

«Хорошо».

Студенты у кафедры сбиваются в шумящую толпу, старосты вручают Софии цветы и подарки, и кто-то шибко громкий и деятельный басистым криком сообщает о желании присутствующих сделать общее фото курса с любимым доцентом на память. Ромка Зуев – университетский репортер и самореализующийся на ниве университетских сплетен и событий журналист, взбирается на стул, настраивает фотоаппарат и начинает двигать сползающиеся к преподавателю ряды…

– Третий курс, куда прем, когда здесь старши́е?! – невежливо рычит он. – Соблюдаем субординацию, блин! А ну-ка, лопухи, сдвигаемся! Парни, давайте девчонок вперед, а то за вашими широкими спинами наши ромашки затерялись! Девушки, больше радости на лица! Помните – фото уйдет в века! И не стесняемся! Обнимаем сильный пол и определяемся в симпатиях! Верка, Чернова! Ну дай Кравченко за талию подержаться, что ты как ни разу не Мона, ни Лиза! Да не укусит он тебя! Вот так! Ребята справа – все на кафедру! А вы всей компашкой вниз! Та-ак, кто тут у нас еще не в кадре…

Люков стоит рядом с парнем – Стасом, кажется, и вновь смотрит в толпу. Его талию обвивают руки блондинки, и это обстоятельство, похоже, совсем не смущает его. Он то поднимает телефон, то опускает, то хмуро оглядывается на дверь… Отвечает коротко на чей-то звонок… И вдруг, словно в каком-то неожиданном порыве, пишет мне:

«Воробышек, ты где?»

Я опираюсь спиной об откос окна и замираю. Странный вопрос для Люкова. Какая ему разница «где»? Он так же неожидан для меня, как незнакомое раздражение, появившееся в груди при взгляде на парня. И какая разница мне, кто с ним рядом?

Я оборачиваюсь, отодвигаю портьеру и вижу, как рука Ильи опускается на спину девушке. Она тут же улыбается и теснее прилипает к нему под ободрительные крики Зуева: «Теснее, еще теснее сдвиньсь! Уши из кадра торчат! Ну, все влезли?» Перебрасывает накрученные локоны на плечо и игриво приподнимает к подбородку плечико – стройное и красивое.

– Стоять! Воробышек! Женька, ты где?! – кричит от кафедры верный Колька и, заметив мои ноги на стремянке, оставив у бока скучающую Петрову, командует: – Зуев, подожди!

– Здесь, Коль! – отвечаю я, машу рукой и легко спрыгиваю со стремянки. Мне не хочется заставлять ждать такое количество людей, а потому я бегу по проходу и с визгом влетаю в протянутые руки Невского. Не знаю, что творится у парня в голове, но он хватает меня на руки, подкидывает и, смеясь, становится в первом ряду.

– Теперь все! – кричит Ромке, и тот, прыская от смеха, делает общие снимки. – Поймалась, Птичка! Чиизз!

Я чувствую колючий взгляд Люкова вспыхнувшим затылком, хоть и стараюсь не смотреть на него, но Невский не спускает меня с рук, дурачась, даже тогда, когда народ расползается от кафедры и чествует преподавателя.

– Женька, не начинай! – кривится парень на мой решительный отказ явиться вечером на общую для факультета клубную вечеринку и угрожающе скалится. – Именинникам отказывать нельзя! Скажи, Лид! – обращается за помощью к Петровой.

– Нельзя, Воробышек! – кивает девушка и тут же отворачивается к рассказывающему новогодний анекдот Рябухе.

– Колька! Отпусти сейчас же! Сказала ведь, не могу! – прошу я друга, дергая его за рукав рубашки. – Ну правда, Коль, не могу. У меня работа, ты же знаешь.

– Я? – удивляется парень и ведет плечом. – Понятия не имею! Какая работа, Жень? – вдруг обижается. – Между прочим, двадцать лет один раз в жизни бывает! А тут еще такой тусняк серьезный намечается. Ну хочешь, я тебя после работы заберу, все равно с ребятами такси брать будем? Хочешь?

– Посмотрим, Коль, – уклоняюсь я от прямого ответа и вырываюсь из цепких рук. Чмокнув парня на прощание в щеку и пожелав ему в день рождения удачи, вылетаю из аудитории и мчусь домой – у меня впереди рабочая смена в магазине.

* * *

Странно, но за последнее время мне приходится второй раз делать парню подарок. Еще утром я ничего не знала о дне рождения Невского, а сейчас, за десять минут до конца смены, я стою в отделе канцтоваров и верчу в руках подарочный вариант ручки, думая о друге. Я ничуть не сомневаюсь, он сдержит слово и заедет за мной, как бы я ни убеждала его в своем нежелании идти в клуб, и хочу найти весомый аргумент – при решительном отказе идти на вечеринку, все же заверить парня в дружбе.

– Ну что, берете? – спрашивает меня миловидная девушка, торопя с покупкой, и я согласно киваю. Немного дороговато для моего кошелька – да что там, почти вся моя скупая наличность! – но я уверенно иду к кассе и расплачиваюсь.

Колька тоже подготовился. Он перехватывает меня на выходе, вваливается в магазин в компании двух веселых парней, Рябухи и Петровой, и в ультимативной форме сообщает о своем твердом намерении тотчас же сопроводить Птичку на университетский тусняк.

Конечно, я отказываюсь. Говорю, что устала, представления не имею, что могла там забыть, и главное, что мне все это неинтересно! Но умильно-обиженная рожица Невского, угрозы застрелиться на месте и заверения в страшном проклятии, что падет на голову каждого, кто посмеет в день рождения отказаться от его общества, довершают дело. Я с чувством глубокой печали и безысходности вздыхаю и нехотя киваю головой. Еду с ребятами в общежитие и в течение «щедро» отведенных мне на сборы пяти минут стараюсь хоть немного перевести подуставший за день дух и привести в порядок внешний вид.

М-да, положение печально. Мой гардероб скуден и непритязателен. И не рассчитан на празднично-новогодние вечеринки, но делать нечего. Конечно, пара приличных вещей, как у любой девушки, у меня в наличии имеется, но дома. Я намеренно не взяла их с собой, желая не выделяться из тени, и теперь за упрямство пенять могу только себе.

Я достаю из шкафа крупной вязки бледно-сиреневый свитер – широкий, с толстой резинкой по бедру и в три четверти «летучими» рукавами, натягиваю под него черную майку-топ, чтобы сохранить у тела остатки тепла, оставляю джинсы, но вот привычные ботинки меняю на черные замшевые сапоги на каблуке. Пожалуй, единственно стоящую вещь в моем сегодняшнем убранстве. На косметику не хватает времени (да и нет у меня здесь своей, а у Крюковой заимствовать предметы личного пользования в ее отсутствие я не хочу), а на прическу – тем более. Я набрасываю шапку, шарф, куртку и выбегаю на улицу, чтобы уже через десять минут бешеной гонки морозной заснеженной трассой оказаться в знакомом мне клубе.

Клуб «Бампер и Ко» встречает яркой неоновой вывеской и темными окнами близлежащих высоток – все, как в прошлый раз. Сердце пропускает один удар, когда я думаю, что могу встретить здесь Люкова, Шибуева или красотку Марго, но решительно отметаю подобные мысли и вхожу вместе с ребятами в сотрясающееся в звуковых волнах, заполненное под завязку подвыпившей молодежью помещение.

Мы оставляем вещи в гардеробе, находим ребят из своей группы и рассаживаемся за дальними, сдвинутыми друг к другу у стены столиками. Невский угощает, и через пять минут на столы опускается десятка два алкогольных коктейлей, горький шоколад, сигареты и поднос с легкими закусками. Я почти не пью – мой Мохито едва ли уменьшается наполовину за последний час, но заметно расслабляюсь в теплой компании одногруппников и хохочу вместе со всеми над очередным анекдотом остряка Рябухи:

«…Доктор, доктор! Помогите!

– Что случилось, больной!

– Кошмар! У меня все, все в этой жизни ассоциируется с сексом!

– Что вы говорите! Например, э-э, солнце?

– Ох, оно такое жаркое, пылкое и горячее! Просто нет мочи терпеть!

– Водка?

– Так же быстро кончается!

– А Новый год?!

– Ну это совсем просто! Сначала его ждешь, ждешь, долго готовишься, а когда он наконец наступает, то тупо хочется спать…»

Кто-то уходит танцевать, кто-то возвращается. Рядом нарядная Наташка Зотова вовсю строит глазки Боброву и шепчет мне на ухо какие-то глупости про него, а я стараюсь не смотреть в зал, где к полуночи народ расползся по компаниям, и на трясущийся, а иногда замедляющийся в вязком сиропе медленного танца, танцпол.