Читать книгу "Похождения бравого солдата Швейка"

В раннем творчестве Гашека преобладала мягко-юмористическая тональность. Он изображал смешных в своей чванливости провинциальных помещиков, прижимистых богатеев, подтрунивал над человеческими слабостями небезгрешных священников, развеивал цыганскую экзотику, снимая с нее романтический ореол весьма прозаическими зарисовками и одновременно с юмором изображая всевозможные плутни, когда цыгане-мужчины, клянясь в честности, обманывают господ и их управляющих, а красивые цыганки дурачат барских отпрысков, да и самих старых бар («Цыганская история», «Похождения Дьюлы Какони»). Одновременно его привлекали цельные натуры людей из народа – удалые словацкие парни, знающие себе цену и умеющие постоять за себя девчата («Збойник за Магурой»), хлебосольные крепкие хозяева («Клятва Михи Гамо»), заядлые охотники («Ружье») и т. д.

Он подмечал находчивость расторопных простолюдинов в их общении с господами и чиновниками, их плутоватую изобретательность в сопротивлении панскому гнету. Вместе с тем, социальные трагедии, с которыми писатель сталкивался, наблюдая жизнь простого люда, отзывались в его творчестве и щемящими нотами. Уже один из первых его рассказов – о крестьянине, бежавшем из тюрьмы и гибнущем на горном перевале от пули жандарма («Смерть горца»). Смерть цыгана, застреленного на винограднике, изображена в рассказе «Над озером Балатон». Но преобладала все же жизнерадостная атмосфера. Молодого человека манили края, где вода в реках «зелена, как поросль кукурузы», где столько неожиданных человеческих типов.

Однако прошло три-четыре года, и тон его рассказов меняется. На первый план все больше выступала беспощадная, жесткая сатира. Рассказы строятся теперь на резких социальных контрастах, из них уходят пейзажи, юмористические полутона. Действие чаще всего перемещается в город. Сказалось, по-видимому, сближение писателя со средой людей, оказавшихся на дне жизни. Из взаимоотношений героев, из раскрытия человеческих характеров автор стремится «извлечь» поучение о социальных законах. Он находит прямую взаимозависимость между благоденствием одних и нищетой, страданиями других. Сарказмом проникнуты рассказы «Фасоль», «Юбилей служанки Анны», «История поросенка Ксавера». В рассказе «Катастрофа на шахте» изображена трагическая гибель рабочих-углекопов и одновременно веселый благотворительный банкет с музыкой и фейерверком, устроенный женой шахтовладельца в пользу семей погибших. Иногда звучит прозрачное предсказание социальной революции: «Клинопись», «Наш дом», Удивительные приключения графа Кулдыбульдеса».

Нет, наверное, ни одного звена политической системы Австро-Венгерской империи, которое не было бы затронуто в сатире Гашека. Человек, не знакомый с государственным устройством подобного типа, мог бы полностью восстановить его по произведениям чешского прозаика. И все время словно слышится вызывающий, веселый хохот улицы. Рассказы, фельетоны, памфлеты впитали в себя атмосферу враждебно-насмешливого отношения плебса к миру верхов, к чистой публике, ко всей существующей социальной системе официальной морали. Судебный исполнитель, пришедший отбирать у крестьянина корову и перепуганный гневом крестьян, готов скорее выдать себя за вора, чем признаться, что он представитель властей («Судебный исполнитель Янчар»). Безногий нищий, вознамерившийся совершить какой-нибудь проступок, чтобы попасть на зиму в тюрьму и не заботиться о куске хлеба, с негодованием отвергает вариант с кражей как аморальный, но с радостью принимает совет друзей совершить публичное оскорбление имени императорского величества («Дедушка Янчар»). Гашек сам удивлялся, что рассказ пропустила цензура.

Демократические герои Гашека по-своему активны. Передана их живая готовность насолить властям, посодействовать любой неприятности должностного лица. На пути всех этих «отцов народа», сановных особ, карьеристов-депутатов, церковнослужителей, блюстителей порядка, сыщиков то и дело оказывается этот веселый плебей, который путает им карты и делает их посмешищем в глазах публики. Все это придает особую эмоциональную окраску произведениям Гашека. Среди них было немало по-настоящему искрящихся смехом. И все же в массиве его творчества еще трудно было разглядеть черты, которые обещали бы писателя мирового класса. Впрочем, некоторые такие черты уже присутствовали в потенциале, хотя никто им пока что не придавал особого значения, и проявлялись они еще не столько в литературных образах, сколько в особенностях самой творческой натуры Гашека.

Искусство импровизации. Творчество Гашека и его путь к роману о Швейке невозможно понять до конца, не учитывая, что Гашек представлял собой очень редкий тип писателя – он был одновременно прирожденным комиком в жизни. Литературные произведения – только часть его юмористического творчества. О Гашеке можно написать целую книгу как о юмористе, даже не затрагивая его литературных занятий. Многие комические истории, связанные с его именем и делающие его образ почти легендарным, заслуживают репутации художественных произведений ничуть не меньше, чем его «написанные» рассказы, повести и юморески. Только созданы они непосредственно в жизни, выполнены, так сказать, прямо на жизненном материале.

Этот вид спонтанного художественного творчества не имеет названия и обычно никак не фиксируется. Лишь иногда оно оставляет след в дневниках и мемуарах или в устных преданиях вроде рассказов об удалых гусарских похождениях, об озорных розыгрышах в веселых компаниях и т. д. Искусством подобных импровизаций и владел в совершенстве Гашек. Тут были и мимолетные шутки, своего рода юмористические миниатюры, и целые большие композиции «с продолжением», в которых Гашек чаще всего выступал в роли и инициатора, и режиссера, и по крайней мере одного из актеров. Он, кстати говоря, вообще обладал актерскими способностями и склонностями. Известно, что одно время вместе со своими друзьями – а среди них были и профессиональные артисты, – он даже устраивал представления в кабаре. Наскоро сочинялись смешные пьески и тут же ставились. Получалось нечто вроде русских «капустников» с шутками, пародиями, веселыми остротами на злобу дня или в адрес известных лиц и т. д. Гашек сам охотно играл на сцене, даже женские роли. В одной из таких постановок он исполнял, например, роль библейской Сусанны. Известен случай, когда в женском одеянии он вышел из кабаре к табачному киоску за сигаретами и вернулся в сопровождении ухажера, который решил приударить за приглянувшейся незнакомкой. Публика в трактире восторженно встретила их веселым смехом. Пражский исследователь А. Кнесл установил, что осенью 1912 года в театре «Декларация» на Жижкове (тогда предместье Праги), насчитывавшем около тысячи мест, Гашек выступал даже в роли одного из режиссеров и сам играл. Им было поставлено шесть оперетт, в том числе «Прекрасная Елена» и «Герцогиня Герольштейнская» Ж. Оффенбаха, «Ночь в Венеции» Иоганна Штрауса. в которой он исполнял и роль сенатора Барбуччо. Играл он и в других опереттах и драматических спектаклях (в одном из них представлял шляхтича-генерала)[620]620
  Сведения содержатся в докладе А. Кнесла «Новое в исследовании творчества Ярослава Гашека», прочитанном в Москве в апреле 1983 года на юбилейной научной конференции, посвященной столетию со дня рождения Я. Гашека (чешский текст доклада хранится в архиве автора книги).


[Закрыть].

Близкий друг Гашека, художник Йозеф Лада, впоследствии знаменитый иллюстратор «Швейка», рассказывал, что и в повседневной жизни они иногда разыгрывали с Гашеком некие роли и сценки. «Как-то раз мы договорились, что я буду бедным, а он богатым, но бессердечным крестьянином. У меня будет дочь, а у Гашека – сын, и эти двое так полюбят друг друга, что ни за какие сокровища на свете не захотят расстаться. Мы так вжились в роли, что более естественно, кажется, не могли вести себя в подобной ситуации даже живые герои. До поры до времени жизнь у нас была сносной, но раз как-то Гашек ворвался домой разъяренный, как лев, и чуть было не избил меня. В винном погребке «На уголке» он будто бы услышал, что его сын Вацлав во что бы то ни стало хочет жениться на моей дочери Анежке. Узнав об этом, он, конечно, пулей вылетел оттуда! Гашек орал, что лучше свернет парню шею, чем даст согласие на его брак с такой голью. Он потребовал, чтобы я решительно запретил своей дочери бегать за его сыном. Разумеется, я с негодованием отказался. С тех пор пошли такие ссоры, что явился сам хозяин дома (Гашек жил в это время вместе с Ладой у него на квартире. – С. Н.) и пригрозил выселить нас по суду. Из-за наших детей мы даже несколько раз подрались, чувств своих мы не скрывали – мы ссорились в кафе, да что там, ругались даже в трамвае. И только после того, как однажды кто-то из соседей прислал к нам полицейского, потому что Гашек кричал на улице, что скорее подожжет дом, чем примет в свою семью мою дочь, черствый богач смирился и дал наконец согласие на брак наших детей»[621]621
  J. Lada. Kronika meho zivota. Praha, 1954, s. 314–315.


[Закрыть]. Нетрудно увидеть, что перед нами законченное художественное произведение, в котором есть и образы героев, и конфликт между ними, и движение сюжета, и развязка, а в целом изображается картина определенных отношений. Уже в наши дни для таких сценок, разыгрываемых на людях и выдаваемых за чистую монету, придумано название «хэппенинг».

Но талант Гашека-импровизатора проявлялся и иначе. Он владел искусством создавать комические ситуации в самой жизни. Он умел также придать законченный комический вид отнюдь не разыгранным или намеренно спровоцированным, а вполне натуральным происшествиям, в которые он вторгался, словно художник, чтобы досоздать их, пройтись, так сказать, кистью мастера, положить броский, красочный мазок, что-то высветить. Послушаем еще раз Йозефа Ладу. Дело происходило в известном пражском кафе «Унион», которое охотно посещали литераторы и люди искусства.

Случилось, что Лада несколько раз потихоньку уходил из этого кафе, не расплатившись и успокаивая себя тем, что с лихвой погасит долг, как только появятся деньги. Но вскоре он опять не удержался и заглянул в «Унион» выпить кофе. Правда, на этот раз была надежда, что почти наверняка в кафе зайдет кто-нибудь из знакомых и можно будет занять денег. Однако кофе был выпит, время шло, пора уже было спешить в другое место, а никто из знакомых не появлялся. Ко всему прочему, хозяин предусмотрительно крутился у выхода.

– Я уже весь изнервничался, – вспоминал Лада, – сидел красный, как рак, пот лил с меня градом, и руки у меня дрожали от волнения. В душе я проклинал себя и задавал себе вопрос, зачем вообще мне понадобилось идти на эти муки ради какой-то чашки кофе. Я обещал себе, что никогда больше не переступлю порог кафе без денег. В волнении я не заметил, что из другого угла, прищурив свои маленькие глазки, за мной внимательно наблюдает Гашек. За все время моих мучительных душевных переживаний он не проронил ни слова и только теперь, опасаясь, наверное, что я вот-вот не выдержу и лишусь рассудка, произнес вдруг, словно пробудившись: «У тебя денег нет, Пепик?.. Я выручу тебя». Словно ангел-хранитель слетел с неба и опустился рядом. «Боже мой, Яроушек, ты у меня камень с души снял. Будь друг, сделай одолжение, век не забуду! В пять часов мне надо быть у Национального театра. Дай мне взаймы на кофе, будь добрый!» – «Нет, взаймы-то я не могу тебе дать… У меня у самого ни гроша в кармане, – проговорил Гашек из своего угла. – Но я тебе помогу. Мы сейчас устроим драку, и я тебя в окно выброшу»[622]622
  J. Lada. Kronika meho zivota. Praha, 1954, s. 302–303.


[Закрыть].

Пристроив к происходящему возникшую было надежду и неожиданный финал, еще больше обнаживший трагикомическое положение главного героя, Гашек, как мы видим, придал всему происшествию вид законченной юмористической миниатюры или коротенькой новеллы, если можно так назвать это ненаписанное произведение по аналогии с известным литературным жанром.

Сходна по «поэтике», по неожиданной концовке и история, которую автору этой книги рассказывал лет тридцать тому назад чешский писатель, сверстник Гашека Карел Новый, вспоминавший, как в его молодые годы Гашек, случайно встретившись однажды вечером с одним своим знакомым, напрашивался к нему на ночлег, а тот, в свою очередь, по каким-то обстоятельствам не мог или не хотел его пустить (осталось неизвестным, на самом деле Гашеку некуда было деться или он просто хотел посмотреть, как его знакомый будет выкручиваться из затруднительного положения, – Гашек иногда любил устроить такой эксперимент-розыгрыш). Поскольку никакие доводы не помогали, собеседник Гашека решил просто улизнуть от него и, выбрав момент, пустился наутек по вечерней пражской улице. Гашек, мгновенно оценив ситуацию, стал его преследовать с криком «Держи вора!».

Подобное творчество обладает своими отличительными особенностями по сравнению, например, с сочинением литературных или сценических произведений. Оно во многом подчиняется законам импровизации, причем импровизации, когда автор не является единственным и полновластным творцом, а вынужден считаться с поведением другой стороны, которая тоже выступает в роли своеобразного соавтора (часто невольного). Все это требует не только зоркой наблюдательности, но и мгновенной реакции, молниеносной работы воображения. Необходимо все время моментально учитывать меняющуюся ситуацию, проворно «подправлять» развитие событий, устремляя их в нужное русло, и т. д.

Политика в зеркале смеха. Особое место в юмориаде Гашека занимала общественно-политическая жизнь. Социальные отношения и политика вообще были той сферой, где находились главные объекты гашековского осмеяния, далеко при этом не безобидного и часто уже перераставшего границы юмора и сатиры как таковых. Целый ряд историй связан с разоблачениями всевозможных доносчиков и провокаторов. Известен случай, когда Гашек и его друзья, прознав, что в их компанию в пивной втерся шпик, публично обвинили его в неблагонадежных политических речах и вызвали полицию. Тот вынужден был предъявить документы и был полностью посрамлен в глазах публики и начальства.

Отдельные разоблачительные акции Гашека граничили прямо-таки с отчаянными детективными похождениями. Вместе с тем и в этих случаях Гашек с друзьями не забывали повеселиться. Так, рассказывают, что в бытность его анархистом в редакцию журнала «Коммуна» явился однажды незнакомец и представился как известный тогда итальянский анархист Пьетро Перри, бежавший якобы из России и теперь желавший побольше разузнать о чешских анархистах и сблизиться с ними. Гашек, служивший в редакции, быстро раскусил подлог. На следующий день в газете «Народии политика» будто бы можно было прочесть сообщение: «Вчера в 8 часов вечера перед зданием полицейского управления случилось происшествие, которое нельзя назвать иначе как хулиганством. Перед управлением остановилась карета с тремя пражскими гуляками, из которых один был в женском одеянии. Два другие, находившиеся, судя по всему, в нетрезвом состоянии, выдавали третьего за тяжело больного сыпным тифом. Этот третий, одетый в женское платье, был, однако, настолько пьян, что остался в бесчувственном состоянии лежать на тротуаре. Оба его спутника скрылись затем в пражских улицах, не расплатившись за поездку. Равным образом и кучер до сих пор неизвестен. Полиция предприняла усиленные поиски и уже напала на след»[623]623
  V. Menger. Jaroslav Hasek doma. Praha, 1935, s. 129–130.


[Закрыть]. В газетном сообщении умалчивалось, что человеком, найденным у подъезда полицейского управления, оказался полицейский конфидент Александр Машек и что на груди у него была приколота записка: «Компаньонам тайного политического департамента господам Гельнеру и Славичку (реальные должностные лица. – С. Н.) дарим этого урода для зоологического сада при императорском дворце в Вене». Под текстом стояла подпись знаменитого немецкого основателя крупнейшей в мире фирмы по торговле дикими животными и владельца цирка зверей Гагенбека.

Добавим, что встреча с этим полицейским агентом была у Гашека не единственной (каждый раз тот гримировался). Другая якобы закончилась тем, что Машека принудили съесть провокационную бумагу, которую он намеревался подбросить в редакцию журнала – с тем, чтобы потом ее обнаружили при обыске (власти искали поводов изолировать неблагонадежных лиц перед приездом в Прагу императора). Позднее, во время Первой мировой войны, Машек оказался в России, был связан с русской полицией и много вращался среди чешских колонистов и легионеров добровольческих частей, выполняя, видимо, задания австрийской разведки, за что и поплатился жизнью. В разоблачении его вновь особую роль сыграл Гашек, сначала напечатавший сведения о нем как о провокаторе и шпионе в журнале «Чехослован» (23 апреля 1917 года), а затем участвовавший в его опознании[624]624
  Z korespondence Jiriho Magena a Vaclava Mengra // Literarnf noviny, 1951, c. 3, s. 39.


[Закрыть]. Эти истории граничат с детективом. Разумеется, их нельзя сводить лишь к художественной юмориаде. Здесь на карту ставились более серьезные вещи. Но вместе с тем даже в этих случаях порой проявлено столько артистизма и юмора.

Шел ноябрь 1914 года. Австро-Венгрия уже четвертый месяц находилась в состоянии войны с Россией. И вот Гашек, остановившись на ночлег в пражской гостинице «У Валшу», записался в бланке, который заполняли прибывшие, в качестве купца под русской фамилией, русским именем и отчеством, указав местом своего рождения Киев, а городом, из которого прибыл, Москву. Неудивительно, что вскоре он очутился в полицейском управлении. Когда комиссар полиции Клима (не первый раз встречавшийся с Гашеком) обрадованно заявил, что он так и предполагал какое-то недоразумение, Гашек некоторое время делал вид, что не понимает чешского языка. В конце концов на вопрос полицейского комиссара, зачем все это было сделано, он ответил, что хотел на собственном опыте удостовериться в бдительности австрийской полиции в условиях военного времени. Гонораром за эту инсценировку был пятидневный арест.

Среди излюбленных «жанров» гашековской комики едва ли не первое место занимают всевозможные розыгрыши и мистификации. Он вообще словно загорался, столкнувшись с ситуацией, допускающей при известной игре воображения разные истолкования.

Еще подростком Гашека привели однажды в полицию, после того как он был задержан в толпе, из которой бросали камни в конных полицейских. В карманах у него были обнаружены камни. Он объяснял, что нес их в школу для минералогической коллекции. Такое объяснение невозможно подтвердить, но оно обладает тем достоинством, что его невозможно и опровергнуть, хотя и остается самый широкий простор для подозрений. Позднее Гашек не раз возвращался к этой истории, словно наслаждаясь заложенными в ней возможностями для комических вариаций. Особой двусмысленностью отличалась версия, которую он развивал в одной из своих юмористических речей (кто-то из присутствующих догадался застенографировать ее). Он относил теперь этот эпизод уже к другому времени, когда он был далеко не подростком, и рассказывал, что в карманах у него лежали куски гранита и мрамора, которые он по чистой случайности подобрал для своей коллекции на мостовой во время уличных беспорядков. «Но совершенно не искушенный в минералогии полицейский чиновник принял их за камни, какими мостят улицы и бросаются в полицейских». И добавлял: «То обстоятельство, что между этими минералами затесался и кусок кирпича (!), я объяснял ошибкой, потому что в давке, когда я поднимал эти камни, чтобы их не растоптали, я принял кирпич за кусок известкового туфа» (IX, 272). Как все происходило на самом деле и происходило ли вообще, так и остается загадкой.

По правилам игры и мифа. В жизни Гашека вообще существует множество эпизодов и событий, в том числе самых серьезных, которые известны в нескольких версиях. Биографам остается только гадать, какой из них верить и верна ли хоть одна из них. До сих пор не объяснена поездка Гашека в Болгарию в 1903 году, когда там вспыхнуло восстание против турок. Она невольно заставляет вспомнить его намерение отправиться на помощь бурам в их войне против англичан. Но, вернувшись с Балкан, он отделывался чисто юмористическими рассказами, выставляя все в смешном и несерьезном свете. Туманом окутана его попытка перейти границу России – кстати говоря, как раз после поездки в Болгарию. Напрашивается даже вопрос, не искал ли он тогда вообще способа бежать из постылой Австро-Венгерской империи (естественно, такие намерения он не мог не хранить в тайне – далеко уже не из художественных соображений). Случайно ли после этих историй Гашек подался и к анархистам?

Противоречивы истории с его арестом в 1907 году во время первомайской демонстрации. Он утверждал в ходе следствия, что на стража порядка покушался не он, а неизвестный мужчина, который неожиданно вырвал у него трость, использовал ее, а затем проворно сунул ее снова ему в руки и мгновенно скрылся в толпе. В пользу Гашека выступили шесть свидетелей – однако все из числа участников митинга анархистов, предшествовавшего демонстрации. Тем не менее даже в протоколе оказались записанными две версии, что, впрочем, не мешало Гашеку позднее острить, что полицейский тогда «нечаянно ударился о его трость».

Не вполне ясными остаются и обстоятельства разрыва Гашека с анархизмом через три года после сближения с ним. Точнее говоря, ясно одно – он разочаровался в этом движении, хотя и не изменил своего неприязненного отношения к существующему социально-политическому строю и политике национального гнета. Известно также, что в некоторых лидерах чешского анархизма он зорко распознал любителей покрасоваться на публике, да и просто провокаторов и темных дельцов (что потом и подтвердилось). Однако сам-то он распространял слух и даже упомянул в печати, будто ушел от анархистов после того, как с ним провели наставительную беседу в тайной полиции.

В правила игры у Гашека входило, как мы видим, и возведение напраслины на себя. Он не имел обыкновения и оправдываться. Если на него нападали или что-то приписывали ему и т. д., он сам начинал наговаривать на себя еще больше, доводя все до абсурда. Даже и задним числом он не стремился как-то подправить возникающий гротесковый образ, предпочитая оставлять публику в недоумении. «Гашека как-то невозможно было понять, – вспоминал писатель Иржи Маген, – слишком часто он скрывался, пропадал, и откровенно вам скажу, приятелем в обычном тогдашнем понимании он никогда, собственно, не был. Гашек был скорее домовым, который исчезал за печной трубой, едва вы заводили с ним разговор. Кроме того, он постоянно был полон всяких выдумок и затей и без промедления отдавался им»[625]625
  R. Pytlik. Toulave house…, s. 121–122.


[Закрыть]. Создается впечатление, что Гашек вообще был откровенным в жизни только с одним человеком – Ярмилой Майеровой. Перед другими он никогда не раскрывался до конца, оставаясь для них во многом загадкой.

Чешский исследователь жизни и творчества Гашека Радко Пытлик проницательно заметил, что Гашек и жизнь свою творил как своего рода миф. В известном смысле это тоже было художественное произведение – с тайнами, с недосказанностью, с комическими развязками…

К числу поступков Гашека, о которых невозможно сказать, совершались они в шутку или всерьез, относится и история 1912 года, попавшая даже в газетную хронику происшествий. Мастер по парикам пражского Национального театра, проходя однажды поздней ночью по одному из городских мостов, увидел мужчину, так низко наклонившегося через перила, что принял его за самоубийцу и попытался спасти. Незнакомец (им оказался Гашек) отчаянно сопротивлялся. Во время схватки подоспела полиция, и Гашек был доставлен в психиатрическую лечебницу, где и провел около двух недель. Радко Пытлик склоняется к тому, что Гашек на этот раз действительно мог пытаться покончить с собой. Он находился в тот момент в крайне трудном положении. Стало ясно, что ему не удастся найти работу и он не в состоянии будет содержать жену и ожидавшегося ребенка. Произошла крупная ссора с Ярмилой, и он ушел из дому. Так могла возникнуть и мысль свести счеты с жизнью. Лишь потом, по предположению Пытлика, все было обращено в шутку[626]626
  R. Pytlik. Toulave house…, s. 185, 190.


[Закрыть]. Мнение Пытлика разделяет и Иржи Гаек[627]627
  J. Hajek. Jaroslav Hasek. Praha, 1983, s. 53–54.


[Закрыть]. Однако другие биографы Гашека склонны думать, что и на этот раз был розыгрыш, жертвой которого и оказался парикмахер. Вновь мы сталкиваемся с дразнящим отсутствием окончательного ответа, что и относится к числу особенностей поэтики гашековского «мифа», созданного отчасти им самим, отчасти его окружением, которое охотно поддерживало и развивало возникающий необычный образ. Так или иначе, происшествие на мосту дало Гашеку пищу для юмористического рассказа «Психиатрическая загадка», а впечатления от лечебницы душевнобольных были использованы им годы спустя в веселых главах романа о Швейке. Надо сказать, что в больнице Гашек не столько проходил обследование, сколько занимался по просьбе врача подшивкой историй болезней, получив таким образом доступ к ним.

До сих пор остаются неясности и в дальнейшей биографии Гашека. До наших дней во многом окружены тайной четыре месяца его жизни в 1918 году, когда целое лето и часть осени он скрывался в Самарской губернии после взятия Самары войсками чехословацкого корпуса и лишь позднее вновь появился (уже в районе Симбирска) в расположении Красной Армии. Сослуживец Гашека С. М. Бирюков рассказывал автору этой книги, что Гашек проходил тогда даже проверку военного трибунала. Йозеф Поспишил также вспоминает, что Гашек на некоторое время оказался даже за решеткой[628]628
  J. Pospisil. Znal jsem Haska. Praha, 1977, s. 83–84.


[Закрыть]. В 1920 году в известном письме Ярославу Петрлику-Салету, председателю Центрального чехословацкого бюро агитации и пропаганды при ЦК РКП(б), Гашек сообщал, что прежде, чем пробраться в Симбирск, ему пришлось «в Самарской губернии два месяца разыгрывать печальную роль идиота от рождения, сына немецкого колониста из Туркестана, который в молодости потерял дом и блуждает по свету, чему верили и дошлые патрули чешских войск, проходившие теми краями»[629]629
  A. X. Клеванский. Русская эпопея Гашека // Новая и новейшая история. 1983, № 2, с. 147.


[Закрыть]. Если это так, то роль (как уже отмечалось в литературе о Гашеке) была выбрана очень удачно: с Туркестаном никакой связи тогда не было, и проверить эту версию было невозможно; кроме того, она объясняла погрешности у Гашека и в русском, и в немецком языках. Но даже в этом, в общем-то, достаточно официальном письме остаются неясности. Почему упомянуты два месяца, а не четыре? Возникают и другие вопросы. Откуда, например, взялось и с чем связано появившееся в его документах, видимо, как раз после его самарских скитаний, отчество «Романович»?[630]630
  A. X. Клеванский. Русская эпопея Гашека // Новая и новейшая история. 1983, № 2, с. 147.


[Закрыть] (Отца Гашека звали Йозеф.)

Биография Гашека, которая во многом казалась загадкой для современников, такой же перешла и к потомкам. В ней так и осталось множество белых пятен, неразгаданных ситуаций и событий.

Репутация странного чудака и комика в известном смысле и в определенные периоды жизни была и удобна для Гашека. Надо учесть, что в молодости он находился на подозрении у тайной полиции, а одно время в секретных донесениях сообщалось о нем как об «особенно опасном анархисте». И мнение, которое он создал о себе, во многом служило прикрытием, за которым он чувствовал себя гораздо свободнее и в большей безопасности. Ладислав Гаек, по-видимому, был недалек от истины, когда написал, что «любой другой поплатился бы тюрьмой за сотую долю того, что позволял себе Гашек в осмеянии полиции, армии, бюрократии, всего австрийского, а ему все сходило с рук. Если он попадал в полицию, то объяснял все таким образом, что полицейские покатывались со смеху и отпускали его»[631]631
  L. Hajek. Z mych vzpominek na Jaroslava Haska…, s. 53–54.


[Закрыть].

Нельзя, однако, думать, будто жизнь Гашека и состояла из веселых приключений. Он знал тяжелые, даже трагические состояния. Ярмила вообще утверждала, что он был скорее серьезным и грустным, чем веселым человеком, что он стремился к людям и искал успеха у них, чтобы «заглушить то, что плакало и стонало в его душе»[632]632
  J. Haskova. Drobne pribehy. Havlickuv Brod, 1960, s. 121 (написано в 1923 году).


[Закрыть]. Сам смех его звучал порой надрывно, с подспудной горечью. Тон рассказов иногда граничит с озлобленным, «жестоким» реализмом, с натуралистическим эпатажем читателя. По мере того, как он погружался (примерно с 1904 г.) в жизнь социальных низов, городского дна, в его рассказах все чаще проскальзывают едва ли не приступы пароксизмов и ноты отчаяния. Они прорываются то безысходным социальным сочувствием («Фасоль», «Когда ломали старые стены»), то злыми финалами рассказов, когда выворачивается на поверхность черная изнанка жизни, когда он упрямо показывает, как рушатся иллюзии и зло побеждает добро («Студенческая любовь», «Курица-идеалистка»). Казалось, не было и просвета. Надежды на анархистское движение оказались обманутыми, и «бакунинские» мечты не сбылись. Не сулила успеха, по его мнению, и деятельность других политических партий, включая социал-демократов. Сам он все время пребывал в состоянии неустроенности, познав цену, которую надо платить за нежелание приспосабливаться к условностям мещанской среды. Долго согревавшая его любовь к Ярмиле оказалась в конце концов в непримиримом противоречии с его привычкой творить «на людях», и брак, которого они так долго добивались, преодолевая сопротивление ее родителей, вскоре распался. И все же, несмотря ни на что, преобладала и в конечном счете даже нарастала в его литературном творчестве и в его устных импровизациях атмосфера заразительно-веселого смеха. Парадокс этот имеет свое объяснение. С годами к Гашеку все больше приходило ощущение силы и даже власти смеха, его магического действия на людей. Гашек умел так осмеять своих противников, что, казалось, они наказаны уже своими пороками и своей неполноценностью. Это и позволяло ему смеяться не злорадным, а веселым смехом. Его юмористические акции привлекали все большее внимание. За дружиной Гашека, кочевавшей из одних заведений в другие, тянулся шлейф постоянных почитателей и любителей остроумного слова и богемных развлечений. Она приобретала известность и популярность, словно театральный коллектив. Приходили новые и новые любопытствующие, чтобы только посмотреть и послушать. Раз якобы пожаловал сам наследник трона Карл, наслышавшийся о пражском короле смеха. Комические розыгрыши Гашека постепенно приобретают все более широкий и шумный характер. Иногда они вырастают в целые истории, о которых говорит вся Прага. Порой слухи о них проникают в печать.

Партия умеренного прогресса в рамках закона. Перед Первой мировой войной Австро-Венгрия являла собой довольно странную картину. Еще в XIX веке русский поэт и дипломат Ф. И. Тютчев назвал лоскутную державу Габсбургов Ахиллесом, у которого везде пята. Почти все народы, населявшие это государство, оказались в его составе не по своей воле и никогда не питали особого почтения ни к августейшему дому Габсбургов, ни к так называемой «общей родине». Страну раздирали центробежные тенденции. Декорум официальной пышности, внушительный полицейско-бюрократический аппарат составляли резкий контраст с настроениями подданных и вызывали у них скорее иронию и насмешку. Казалось, и сам возраст престарелого монарха, занявшего трон еще в первой половине XIX века (1848), олицетворял дряхлость империи. Часто не блистали искусством политики и лидеры оппозиционных партий. К тому же представители разных наций в парламенте парализовали усилия друг друга. Все это порождало атмосферу абсурдности. В этой обстановке наряду с распространением различных стихийных и сознательных форм протеста, саботажа, бунтарства все громче звучал и непочтительный смех выходящих из повиновения народных низов и радикально настроенной интеллигенции.