Читать книгу "Похождения бравого солдата Швейка"

Совпадения прослеживались и дальше. В статье говорилось, что Швейк попал в русский плен и прибыл в лагерь военнопленных в Дарнице под Киевом за четыре месяца до Гашека. Гашек сдался в плен 24 сентября 1915 года. Следовательно, у Швейка соответствующее событие должно было приходиться на май-месяц. В графе анкеты с вопросом «Где и когда взят в плен?» записано: «14.V.15. Сенява». Разница с Гашеком четыре месяца десять дней. Я. Веселый упоминал, что Гашек и Швейк в одном и том же, 1916-м, году стали воинами «заграничного чехословацкого войска». Архив подтверждал это. Наконец, статья Веселого показывала (да автор и подчеркивал это), что в отличие от Гашека Швейк не был в Красной Армии, а все время служил в чехословацком корпусе. Это же следовало и из архивных материалов.

Все эти совпадения, конечно, не могли носить случайного характера. Они не оставляли сомнений в том, что в обоих случаях речь идет об одном и том же человеке. При этом в статье Веселого не было ни малейших признаков его знакомства с архивом и обращения к нему. Все говорило о том, что два эти источника совершенно независимы друг от друга. Веселый всецело исходил из воспоминаний самого Швейка, записанных им с его слов (некоторые куски приводятся даже как цитаты и взяты в кавычки), из рассказов его близких, а также из материалов, хранившихся в семье Швейков. В статье упоминаются, например, семейный альбом (из него, скорее всего, заимствованы фотографии), какие-то «памятные записки» отца Швейка. Вообще, совпадая в основных моментах, оба источника не покрывали, а дополняли друг друга. У Веселого содержался целый ряд сведений, которые отсутствуют в архивном деле Швейка, и наоборот. В архивной папке нет не только ни одной фотографии, но, например, и даты смерти Швейка, которую приводит Я. Веселый, указывая даже день и место панихиды (22 мая 1965 года, малый зал Страшницкого крематория в Праге). С другой стороны, в статье Веселого не сказано, в каких воинских частях служил Швейк, но эти сведения можно почерпнуть из архива. В архивных документах несколько раз встречается второе имя Швейка – Александр – и объясняется, что он получил его в России, приняв православное вероисповедание. У Веселого на этот счет нет вообще никакой информации. В его статье отсутствуют сведения о пребывании Швейка во время плена в Ташкенте. Ничего не говорится о болезни Швейка, о времени и маршруте его возвращения на родину. Но обо всем этом мы узнаем из архива.

Архив позволял узнать даже адреса Швейка, по которым он проживал в разное время. Упоминалась, например, Липовая улица, д. 20. В другом случае на обороте карты-анкеты кто-то пометил: «Прага XII, Перунова 12 (1940)».

Сложнее обстояло дело с вопросом о роде занятий Швейка. Ярослав Веселый ничего конкретного об этом не сообщал. Запись в анкете звучит однозначно – пекарь. Но у Гашека ни малейшего намека на подобную специальность Швейка нигде нет. Может быть, «пекарь» – это и есть обозначение той «кулинарной профессии», которую Швейк приписал себе и дополнительно освоил в России? Гашек, возможно, потому не упоминает о ней, что ни в повести, ни в романе до этого этапа в жизни Швейка попросту не дошел. С другой стороны, автор, конечно, волен наделить своего героя любой профессией. И то, что в рассказах Гашека Швейк назван столяром, а в повести сапожником, само по себе еще ни о чем не говорит. Однако похоже было, что по крайней мере к сапожному ремеслу Швейк действительно имел отношение. Во-первых, эта специальность упоминается не в одном, а в нескольких источниках. Во-вторых, Аугустин Кнесл нашел в городском пражском архиве запись, что после войны Швейк открыл педикюрный кабинет на Липовой улице в Праге 2[658]658
  A. Knesl. Josef Svejk a ti druzi…


[Закрыть] (адрес Швейка по Липовой ул., д. 20, указан и в приписке в одной из анкет его личного дела, заполненной, видимо, после войны). Если подумать, педикюр и торговля обувью не так уж несовместимы. При обувной лавке у предприимчивого хозяина вполне мог появиться и педикюрный салон. В целом разнобой сведений и мнений о профессии Швейка отчасти примиряло утверждение Веселого о том, что Швейк был мастер на все руки и владел целой «дюжиной ремесел», т. е. специальностей.

Была ли среди них торговля собаками, которая сделана в романе Гашека основным занятием Швейка «на гражданке»? Скорее всего, нет. Не только в рассказах 1911 года, но и в повести «Бравый солдат Швейк в плену» (1917), где впервые появляется эпизод с краденой собакой, ни об этом занятии Швейка, ни о его познаниях в «кинологии» нет ни малейших упоминаний. Все это появилось только в романе, как бы в дополнение к прежнему образу. Правда, фамилия некоего Швейка, разводившего собак или торговавшего ими, попадается и в некоторых воспоминаниях пражских авторов – в беллетризованной книге К. М. Куклы «По ночной Праге»[659]659
  К. M. Kukla. Nocni Prahou. Praha, 1927. Cp.: J. Knesl. Josef Svejk a ti druzi…; R. Pytlik. Jaroslav Hasek. Kapitoly z prakticke svejkologie // Dikobraz, 1983, 18.2, s. 6.


[Закрыть], в мемуарных заметках шурина Гашека Йозефа Майера[660]660
  [J. Majer.] Jak se stalo, ze by byl Hasek malem nenapsal Svejka // Ceske slovo, 1933, 8.1.


[Закрыть], в газетной статье Максимилиана Гупперта (о ней речь впереди) и т. д. Однако доверие к этим воспоминаниям резко снижается тем обстоятельством, что написаны все они не раньше конца 20-х годов и могут содержать вольные или невольные заимствования из самого романа, который к тому времени у всех уже был на устах.

Особую ценность представляло упоминание в картах-анкетах Швейка номера полка, в котором он служил в австро-венгерской армии. Оно давало возможность составить представление о той среде, в которой прототип будущего героя Гашека начинал свой путь по дорогам мировой войны. Тридцать шестой (Младоболеславский) полк слыл одним из самых непослушных в империи Габсбургов. Чешские части австрийской армии вообще не отличались благонадежностью. Но 36-й полк выделялся даже на этом фоне. Он почти не уступал пальму первенства двадцать восьмому пехотному полку, который увенчал свою историю тем, что в апреле 1915 года перешел на сторону русских в полном составе, со всей амуницией и оркестром. Отзвуки этого события есть и в романе Гашека, где упоминается, что 3 апреля 1915 года на Дукельском перевале батальоны 28-го полка под звуки полкового оркестра перешли на сторону русских. Командование долго не решалось потом обнародовать в войсках скорбный указ императора по этому поводу, над чем и потешался главный герой романа Гашека (6, 230–231). Что касается тридцать шестого полка, то уже в начале войны, перед отправкой на место дислокации, целые его батальоны распевали песню «Гей, славяне!», да еще вставляли в нее новые слова: «Русский с нами, а кто против, тех сметет француз». Если учесть, что Австро-Венгрия воевала против славян – сербов, русских, украинцев, как и против французов, – станет очевидной вся степень дерзости такого поведения. Не прошло и трех месяцев с начала войны, как на русском фронте почти без сопротивления сдались в плен шесть рот этого полка[661]661
  М. Salabova. 36. pesi pluk a jeho cinnost za 1. svetove valky // Mladoboleslavica, 68. Mlada Boleslav, 1969, s. 135–136.


[Закрыть]. Но верхом всего стали майские события 1915 года. По официальному донесению командования 26–27 мая в боях под Сенявой полк потерял 10 человек убитыми, 69 ранеными и 1495 пропавшими без вести[662]662
  Pametni spis, vydany na oslavu Odboje byvaleho pesiho pluku 36. Mlada Boleslav, 1924, s. 29–30.


[Закрыть]! Императору ничего не оставалось после этого, как объявить полк расформированным. Однако Швейка среди пропавших не было. Он перебежал к русским еще за двенадцать дней до этого.

Швейк в Праге и в России. В архивном деле Швейка не нашлось прямых свидетельств о знакомстве Гашека со Швейком. Удалось установить лишь тождество Швейка, о котором пишет Веселый и который, по его словам, был знаком с Гашеком, и солдата с личным номером 20899, служившего в чехословацком корпусе в России. Конечно, подтверждение значительной части информации Веселого дублирующими сведениями, имеющими к тому же строго документальный характер, серьезно повышало вероятность достоверности и остальных фактов, сообщенных им. Кроме того, оказалось, что из сопоставления статьи и архивных материалов можно извлечь веские косвенные доводы в пользу знакомства Гашека со Швейком.

Если реальный Швейк проживал на улице Боиште в Праге, неподалеку от трактира «У чаши», трудно признать случайностью, что и Гашек связал своего одноименного героя именно с этими местами. К тому же и сам Гашек, как мы помним, жил одно время в детстве вместе с родителями совсем рядом со Швейком-отцом (младшего Швейка тогда еще не было на свете). В 1887–1889 годах Гашеки снимали квартиру в доме 1459 на углу улиц Боиште и Сокольской, а год спустя – в соседнем доме по Сокольской улице[663]663
  Kuzma [Novotny, Josef Cheth], Po stopaeh Jaroslava Haska // Svobodne slovo, 1950, 19.1.


[Закрыть] (да и позднее проживали неподалеку – например, на Пухмайеровой, Липовой, Штепанской улицах). Семья Швейков жила в доме № 463, отстоящем от угла улицы всего на каких-нибудь двести метров[664]664
  Русскому читателю покажется странным, как могут оказаться поблизости друг от друга дома с такой большой разницей в порядковых числах, не говоря уже о том, что вызовут удивление и сами эти числа. Если бы на московской улице встретился дом с номером 1459, то это означало бы, что улица насчитывает около полутора тысяч домов. Но объясняется все очень просто. До XVIII века в городах империи Габсбургов вообще не существовало нумерации жилищ (как не существовало ее некогда и на Руси). В чешских городах дома имели своего рода названия: «На перекрестке», «У колодца», «У трех дубов» и т. д. (сходного происхождения и название трактира «У чаши». Так был назван этот дом потому, что при рытье котлована под него в земле была найдена чаша). В царствование императрицы Марии Терезии впервые была введена нумерация домов, причем единая для каждого населенного пункта. Но номера присваивались не в последовательности расположения зданий, а по мере их регистрации владельцами. С соседними могли оказаться совершенно далекие числа. На улице Боиште, например, за домом 1459 сразу следует дом 1469. Далее мы видим номера 1732, 1733 и вдруг врывается дом 463 и т. д. Правда, позднее была введена так называемая почтовая нумерация – отдельный счет домов для каждой улицы в последовательности расположения зданий (с четным и нечетным исчислением на противоположных сторонах улицы). Но до сих пор на многих пражских зданиях можно видеть две квадратные таблички – темно-красную с городским номером и синюю с почтовым.


[Закрыть].

Жилища Гашеков и Швейков разделяли всего семь довольно узких домов, к тому же стоящих вплотную друг к другу (так что их лицевая сторона образует нечто вроде сплошного общего фасада). В детстве Гашека каждый день можно было видеть бегающим по этой, довольно тихой тогда (да и до сих пор) и короткой улице. Отец Швейка действительно мог знать его и вспомнить потом при случайной встрече в трактире, о которой пишет Веселый. Больше того, Р. Пытлик сообщил (к сожалению, без ссылки на источник), будто, по некоторым слухам, отец Швейка жил в 1888–1889 годах даже в том же самом угловом доме, что и Гашеки, и только потом переселился еще ближе к трактиру «У чаши», поступив туда дворником.

Пражский адрес Швейка оказался чрезвычайно интересным и в другом отношении. Дом 463, где жил Швейк к началу войны, вплотную примыкает к дому, в котором помещается трактир «У чаши». По почтовой нумерации сейчас это дома 10 и 12. Остановившись перед трактиром «У чаши», вы одновременно будете видеть справа от него и соседний пятиэтажный дом, имеющий по фасаду три окна и украшенный на уровне 3-го и 4-го этажей эркером (на карнизе которого видна трафаретная лепнина, изображающая двух медведей, бредущих навстречу друг другу). Вот почему в очерке Веселого Швейк-отец, приглашая Гашека из трактира к себе домой, говорит ему: «Это рядом». Куда же, как не в трактир «У чаши», было и ходить Швейку, если этот трактир помещался в соседнем подъезде, до которого было немногим более трех десятков шагов? Гашеку ничего не нужно было тут придумывать.

Больше того, оказывается, и в романе названы те же места проживания Швейка, что и в архивных документах. Когда подпоручик в военной комендатуре на железнодорожной станции Табор обзывает Швейка дегенератом и спрашивает, знает ли он, что такое дегенерат, Швейк отвечает: «У нас на углу Боиште и Катержинской улицы, осмелюсь доложить, тоже жил один дегенерат. Отец его был польский граф, а мать повивальная бабка» (6, 24)[665]665
  Улица Катержинека сходится под углом с улицей Боиште напротив дома 1459, где в детстве жил одно время Гашек. Сейчас, правда, новая застройка по улице Боиште несколько изменила вид перекрестка.


[Закрыть]. В романе даже сказано, что и с Водичкой Швейк познакомился на улице Боиште; по поводу нечаянной встречи Швейка и Водички в армии говорится: «Несколько лет тому назад Водичка жил в Праге, на Боиште, и по случаю такой встречи не оставалось ничего иного, как зайти в трактир» (6, 144). Недаром, видно, Швейк и Водичка и свидание «в шесть часов вечера после войны» тоже назначают в трактире «У чаши».

Правда, в повести «Бравый солдат Швейк в плену» (1917) автор несколько раз назвал своего героя Швейком «с Краловских Виноград» (XIII–XIV, 5, 73). Улица Боиште, строго говоря, относится к району Праги, который называется «Нове Место», но она находится на пограничье с Виноградами. (Иногда происходила путаница даже в официальных обозначениях, следы которой можно видеть и до наших дней. Так, если все дома на улице Боиште имеют номерные таблички с обозначением «Нове Место. Прага 2», то на доме 616 и сейчас висит табличка с надписью «616. Винограды. Прага 2»[666]666
  В 1911 году этот дом имел номер 1510. См.: Kralovske hlavni mesto. Ukazatel domu v Fraze. Praha 1911.


[Закрыть].)

Итак, совпали не только имя и фамилия героя Гашека с именем и фамилией реального Швейка, но и их местожительство: Прага, Боиште. Комментарии, по-видимому, излишни. Информация Веселого о знакомстве Гашека и Швейка получила более чем надежное подтверждение.

Данные архивов о маршруте передвижений Швейка в России, сначала в составе военнопленных, а затем чехословацких добровольческих частей, подтверждали и возможность его встреч с Гашеком в России, о которых говорится в статье Веселого, – в Дарнице, у Зборова и (якобы при столь необычных обстоятельствах) в Самаре. Оказалось очень вероятным и не упомянутое Веселым общение Гашека со Швейком в добровольческих частях на Украине летом и зимой 1916–1917 годов. В послужном списке Швейка указано, что он вступил в чехословацкие добровольческие части 24 июня 1916 года и был зачислен в нестроевой состав запасной роты первого полка. Спустя всего пять дней там же в Киеве проходил медицинскую комиссию и был зачислен в ту же роту и тоже (к его великому неудовольствию) в нестроевой состав Ярослав Гашек. «Все добровольцы в количестве 81 человека были 29 июня 1916 года определены в запасную роту, однако Гашек – в ее нестроевую часть»[667]667
  J. Krizek. Jaroslav Hasek v revolucnfm Rusku…, s. 64.


[Закрыть], – сообщает автор книги «Ярослав Гашек в революционной России» Я. Кржижек, основываясь на документах. Правда, в отличие от большинства добровольцев этой роты, оставленных на какое-то время в Киеве для прохождения военной подготовки, Гашек был направлен писарем в Штаб первого полка, располагавшийся в местечке Бережно (севернее станции Сарны). Но встречи его со Швейком могли происходить и позднее. Напомним, что с 30 сентября 1916 года до апреля 1917 года Швейк служил в строевых подразделениях своего полка. В том же полку этой осенью и зимой большую часть времени находился и Ярослав Гашек (хотя и с периодическими выездами в Киев – в редакцию журнала «Чехослован»): «Период с сентября 1916 года по февраль 1917 года Гашек по большей части проводил на фронте в 1-м полку, подразделения которого воевали в Пинских болотах в Белоруссии, в районе реки Стоход. О его пребывании там свидетельствует уже тот факт, что подавляющую часть его статей этого периода составляют корреспонденции с фронта»[668]668
  J. Krizek. Jaroslav Hasek v revolucnfm Rusku…, s. 75.


[Закрыть], – сообщает Я. Кржижек. То же самое мы читаем и в книге Пытлика: «Большую часть времени он находился среди состава 1 полка, размещенного недалеко от станции Сарны»[669]669
  R. Pytlik. Toulave house…, s. 276.


[Закрыть]. Вероятность встреч Гашека и Швейка, оказавшихся однополчанами, по-видимому, достаточно велика. И кто знает, случайно ли именно в это время писатель возвратился к образу Швейка и стал работать над повестью «Бравый солдат Швейк в плену». Не напомнили ли о Швейке новые встречи с ним? В середине февраля 1917 года автор читал рукопись повести в редакции «Чехослована» в Киеве. Любопытно, что и начал он повесть с обращения к Швейку, оказавшемуся в России: «До чего же ты дошел, мой бравый солдат Швейк! В “Народной политике” и других официальных газетах твое имя появилось в соседстве с параграфами уголовного кодекса. Все, кто знал тебя, с удивлением прочитали: “В соответствии с §§ 183–194, статьей 1334, пункт “с”, и § 327 Военного уголовного кодекса Императорский королевский уголовный земский суд в Праге, отделение IV, постановил конфисковать имущество Йозефа Швейка, сапожника, последнее место проживания на Краловских Виноградах, за преступление в виде перехода на сторону врага, государственной измены и подрыва военной мощи государства» (XIII–XIV, 5).

Не лишено интереса, что формулировки состава преступлений даются Гашеком в точном соответствии с тем, как они зафиксированы в Военном уголовном кодексе Австрийской империи. Точно указаны и сами параграфы. Так, параграфы 183–194 этого кодекса касаются дезертирства, параграф 327 – сговора с военным противником. При сличении не удалось найти в кодексе только статью 1334. Учитывая, что в кодексе вообще нет четырехзначной нумерации, можно предположить в данном случае ошибку памяти, описку или типографскую опечатку. Скорее всего имелся в виду § 334, касающийся государственной измены, и соответственно пункт «с» этого параграфа.

Интересны сами тексты параграфов. Например, параграф 183 гласит: «Тот, кто в нарушение воинской присяги полк, корпус или служебное подразделение, к которому он принадлежит, или определенное ему место пребывания самовольно и с намерением навсегда уклониться от воинской службы покинет или с такими же намерениями прочь удалится, виновен в дезертирстве»[670]670
  Taschenausgabe der osterreichischen Gesetze. Vierundzwanzigster Band – Das Militar – Strafgesetzt. Wien, 1901, s. 108.


[Закрыть]. В свою очередь, параграф 191 предписывал: «Дезертир, который принимает у противника военную службу или с таким намерением дезертирует, будучи задержан перед его переходом к противнику или доставлен позднее, приговаривается к смерти через повешение»[671]671
  Taschenausgabe der osterreichischen Gesetze. Vierundzwanzigster Band – Das Militar – Strafgesetzt. Wien, 1901, s. 149.


[Закрыть]. Оба параграфа полностью относились и к самому Гашеку, и к Швейку: тот и другой «приняли военную службу» у противника. Гашек, по-видимому, наизусть знал эти параграфы Военного уголовного кодекса Австрийской империи, касавшиеся его лично и не сулившие ему ничего доброго. Может быть, как раз зловещий смысл параграфов и удерживал его от того, чтобы в повести назвать более точный пражский адрес Швейка, и побуждал говорить просто о Швейке с Краловских Виноград. (Во время войны австро-венгерские органы безопасности следили даже за «изменниками», действовавшими по ту сторону фронта. На Гашека за его антигабсбургские фельетоны в киевском журнале «Чехослован» завели даже в Вене целое дело.) А вот в романе, созданном уже после войны, Гашек, говоря о Швейке, упоминает, хотя и вскользь, и непосредственно улицу Боиште.

Теперь о самарском эпизоде, когда Швейк, по его словам, был послан в составе вооруженного патруля арестовывать Гашека. Установленный по архивам маршрут передвижений Швейка в России отнюдь не исключал и этой встречи. Через Самару как раз и двигались все чехословацкие воинские части, перемещавшиеся с Украины в Сибирь. Однако Швейк, судя по статье Веселого, не только побывал в Самаре проездом, но и находился там во время боев за этот город. Одна из фотографий, помещенных в статье Веселого, так и подписана: «Й. Швейк в России в 1918 году в период боев за Самару». Трудно гадать, сделана эта надпись просто со слов Швейка, или на карточке имелось клеймо фирмы с названием города, или же существовала рукописная пометка на обороте фотографии, оставленная ее владельцем. Так или иначе, надпись звучит вполне уверенно. Не должно, по-видимому, смущать и то обстоятельство, что Швейк снят на этой фотографии в зимнем головном уборе – скорее это может свидетельствовать о длительности его пребывания в районе Самары, которая была взята чехословацкими частями 8 июня и оставлена 7 октября. Примерно в тех же временных границах существовала, как уже было сказано, и самарская разведка, в которой он служил.

Конечно, проверить в полном объеме рассказ Швейка об эпизоде с попыткой ареста Гашека в настоящее время вряд ли возможно (если, впрочем, не будет новых архивных находок). Однако образцовая картотека легионеров позволяла по крайней мере установить, находились ли тогда под Самарой упомянутые лица. Самару брал у красных 4-й полк при участии отдельных подразделений 1-го полка[672]672
  См.: M. Plesky. Dejiny 4. э1ге1коуёЬо pluku 1907–1920. Turnov, 1927.


[Закрыть]. Арестовывать Гашека, по словам Швейка, были посланы «члены разведки первого батальона» Балцар, Троян, Худоба и сам Швейк. Балцар был назначен начальником патруля. Сплошной просмотр карт-анкет на эти фамилии по всем полкам показал, что в 4-м полку действительно служили один Балцар, один Худоба и даже два Трояна. Но один из них (Рудольф) погиб еще в мае 1918 года, т. е. до взятия Самары. Второго постигла та же участь несколько месяцев спустя. В августе 1918 года он не вернулся из разведки близ деревни с красивым названием Таволжанка, напоминающим о лете и о зарослях таволги с ее пахучими белыми цветами-метелками. Но во взятии Самары (июнь) он участвовал. Таким образом, брать Гашека «живым или мертвым» могли быть отряжены, кроме Швейка, Вацлав Балцар (1892 г. рождения, из Ртыне под Трутновом), Йозеф Троян (1894 г. рождения, из Высокой над Лабем) и Ярослав Худоба (1887 г. рождения, из Храста под Кутной Горой). Достаточно правдоподобно, что именно Балцар был назначен начальником патруля – он самый интеллигентный из всей четверки, по профессии художник, кроме того, был контролером пограничной финансово-таможенной службы (Троян – рабочий, Худоба из крестьян). Может быть, и вправду Швейк ходил арестовывать Гашека и спас ему жизнь? Если это так, то он спас ему и бессмертие. Ведь роман еще не был написан, и одна-единственная пуля могла сразить сразу всех его героев.

Неувязки с годом рождения. Итак, статья Веселого в целом оказалась достоверной. Однако возникали и вопросы. Автор словно что-то недоговаривал о действительной службе Швейка в 1911 году. Одна из фотографий в его статье сопровождается надписью: «Йозеф Швейк в начале 1911 года перед уходом на действительную службу, от которой спустя два месяца он собственными стараниями (букв.: собственными заслугами. – С. Н.) сумел избавиться». Однако в самом тексте статьи автор полностью обходит этот вопрос и о военной службе Швейка в 1911 году вообще молчит, хотя, казалось бы, она имеет самое прямое отношение к возникновению образа Швейка. Подробно рассказано о том, как Гашек встретился со Швейком-отцом, а потом познакомился и с сыном, как ночевал у него и прямо у него на квартире сочинил рассказ, как перед этим он наслушался в трактире «У чаши» разговоров искушенных вояк, хваставшихся своим искусством саботажа, но о военной службе Швейка и избавлении от нее – ни звука. Ко всему прочему, несколько позднее выяснилось, что в Австрийской империи призывным возрастом считался 21 год. Швейку же в 1911 году было всего девятнадцать лет. Получалось, что его тогда и не могли призвать. К тому же и в «Демобилизационном листке» Швейка, хранящемся в архиве и заполненном в 1921 году, в графе с вопросом «Когда призван (когда признан годным призывной комиссией)» указан 1913 год. И тем не менее под фотографией черным по белому написано: «Швейк в начале 1911 года перед уходом на действительную службу». Да и в повести Гашека «Бравый солдат Швейк в плену» упомянуто, что «война застала Швейка в постели (у него был ревматизм. – С. Н.) после четырех лет штатской жизни» (VIII, 9). Иными словами, за четыре года до этого, т. е. в 1911 году, он был на военной службе. Конечно, повесть не документ, но все же… Гашек многое знал о Швейке.

И тут невольно пришлось вспомнить об одной мелочи в статье Веселого, мелочи, которая до этого казалась сущим пустяком. Веселый дважды упоминал о возрасте Швейка. В конце статьи можно было прочесть: «Йозеф Швейк умер 22 мая 1965 года в возрасте 73-х лет». Однако в начале статьи сказано другое: «Йозеф Швейк умер в мае 1965 года в возрасте 75 лет». Эта фраза в свете всего известного по архивному делу воспринималась вначале просто как опечатка или описка. Но теперь закрадывалось сомнение – а описка ли? Аугустин Кнесл на основании «метрических записей» (судя по всему, он смотрел метрические книги) также назвал годом рождения Швейка 1890 год[673]673
  A. Knesl. Svejk a ti druzi… // Vecerni Praha, 1983, 13.3, s. 4.


[Закрыть]. И это тоже казалось опиской, но теперь тоже настораживало. Может быть, Швейк, будучи призван на действительную службу, сумел затем каким-то образом занизить на два года свой возраст и получить освобождение? (И с тех пор в его личном воинском деле в качестве года рождения все время проходил уже 1892 год, хотя в метрических книгах оставался 1890-й?) Веселый, видимо, был посвящен в какую-то тайну, но не хотел ее выдать и лишь намекнул на нее противоречивыми сведениями и умолчаниями в своей статье. И хотя такое предположение остается всего лишь предположением (его надо бы еще раз проверить по метрическим записям в книгах регистраций), оно хорошо согласуется и с инфантильным образом Швейка в начальном рассказе гашековского цикла, где впервые появляется этот герой. Но об этом чуть позже.

Другая неувязка касалась самой истории возникновения первого рассказа о Швейке. Версия Веселого противоречила воспоминаниям вдовы писателя Ярмилы. Та утверждала, что созданию этого рассказа предшествовала запись темы, сделанная Гашеком однажды вечером. Придя как-то домой, он перед сном набросал на клочке бумаги несколько слов. Запись эта сохранилась до наших дней. Она гласит: «Идиот на действительной. Сам попросил, чтобы его освидетельствовали и признали, что он годен быть достойным солдатом…»[674]674
  См., например: R. PytUtt. Kniha о Svejkovi…, s. 130, 138.


[Закрыть]. Между тем, Веселый утверждал, опираясь на воспоминания Швейка, что начальный рассказ цикла был сочинен при первой встрече Гашека со Швейком на квартире у него. Казалось бы, после этого уже не было нужды записывать замысел… Однако это воспоминание Майеровой небезупречно в смысле точности. Запись на обрывке бумаги и появление первого рассказа о Швейке она даже относила к осени 1911 года, и только публикатор ее записок Здена Анчик, а также сын Ярмилы Рихард Гашек, пересказавший ее воспоминания, уточнили, что речь должна идти о мае 1911 года[675]675
  Z. Ancik. Jarmila Haskova о vzniku Svejka // Hasek mezi svymi. Vydani druhe, rozsirene. Havlickuv Brod, 1959, s. 58–59.


[Закрыть]. Но и майская дата не очень подходит. Ничего общего с записью на клочке бумаги в первом рассказе Гашека, опубликованном в мае 1911 года, нет. Сама тема медицинского освидетельствования появляется только в конце второго рассказа, написанного месяц спустя, а по-настоящему она зазвучала лишь в третьей новелле, где несколько иным стал и сам образ Швейка. Правда, уже и в первом рассказе присутствует тема «идиот на действительной», и Швейк выводит из терпения начальство: то он потерял штык, то нечаянно чуть не застрелил на полигоне полковника и т. п. Но все же пока это еще улыбчиво-меланхоличный солдат, насильно взятый в армию и совершенно не приспособленный к военной службе (или притворяющийся таким). С простодушием инфантильного недоросля или слабоумного он тихо заявляет: «Я ведь не собирался идти в армию и даже не знаю, что такое солдат» (2, 345). В остальных трех рассказах, наоборот, это скорее холерический тип, наделенный неуемной энергией и подвижностью. С одержимостью дурня и шута он рвется служить «государю императору до последнего вздоха». И во что бы то ни стало стремится остаться в армии. Для этого он и просит признать его «годным».

Гашек, видимо, не сразу нашел оптимальный рисунок образа и обогащал его от рассказа к рассказу, открывая новые и новые возможности. Если это так, то мысль, записанная на клочке бумаги, могла родиться не в момент возникновения замысла, а в процессе его развития. Гашек мог взять на заметку пришедший ему в голову новый поворот темы, который и был затем реализован, хотя и в несколько ином виде (возможно, с учетом вероятных цензурных трудностей). В прямом и точном согласии с записью замысла образ был воплощен только в повести «Бравый солдат Швейк в плену», написанной Гашеком через несколько лет в России. В этом, уже бесцензурном, издании откровенно раскрыт и сам замысел: «Его преданность государю-императору была расценена как тяжкий психический недуг», «Здравомыслящим не дано было понять, почему они должны были жертвовать своей жизнью во имя империи», «не могло начальство взять в толк, как можно быть в здравом уме и желать такого во имя императора» (XIII–XIV, 6, 29, 6).

Таким образом, если сдвинуть дату записи темы, все встает на свои места, и расхождение между сведениями Веселого и Ярмилы устраняется. Устраняется и другое противоречие. Швейк утверждал, что первый рассказ цикла был и записан его рукой под диктовку Гашека. Но то же самое говорила о себе и Ярмила[676]676
  Lidsky profil Jaroslava Haska. Praha, 1979, s. 265.


[Закрыть]. Если следовать предположению, что Ярмиле изменила память и на самом деле речь должна идти не о первом, а о последующих рассказах, то опять-таки все получает объяснение. К сожалению, не сохранились рукописи рассказов Гашека о Швейке. Это не позволяет проверить оба утверждения по почерку. Конечно, неточности в воспоминаниях – довольно обычная вещь. И та или иная ошибка памяти, будь то у Ярмилы или у Веселого, еще не означает, что недостоверно и все остальное.

Однако, если даже версия Я. Веселого верна не только в общих чертах, но и в деталях и подробностях, было бы наивно думать, будто Швейк в рассказах Гашека, не говоря уже о повести и романе, просто и есть зарисовка реального Швейка. Предпосылки возникновения этого образа существовали в творчестве Гашека уже давно – существовали в виде особого интереса писателя к стихии пародии, розыгрыша, мистификации, шутовства (рассказы о Швейке неслучайно и родились в атмосфере буффонадной комической мистификации – создания партии умеренного прогресса в рамках закона). Существовали предвестники Швейка и в виде образов плутоватых плебеев, находящих новые и новые способы дурачить и обманывать господ и их прихвостней и ставить власти в смешное положение. Правда, пока что Гашек ни разу не связывал образы таких героев с антивоенной темой, не изображал их в обстановке австрийской армии.

С другой стороны, и позже, уже после появления рассказов о Швейке его образ развивался, видоизменялся, обогащался, в том числе за счет новых впечатлений, накопившихся у автора.

Денщик поручика Лукаша. По единодушному мнению исследователей[677]677
  Cp.: R. Pytlik. Toulave house…, s. 258; Z. Horeni. Jaroslav Hasek novinar. Praha, 1983, s. 76.


[Закрыть], в творческой истории образа Швейка несомненно сыграло роль и знакомство Гашека с денщиком поручика Лукаша Франтишеком Страшлипкой (1890–1949), с которым Гашека свела судьба во время мировой войны. Они служили в одном, девяносто первом, полку. Вместе со Страшлипкой Гашек и сдался в плен на русском фронте 24 сентября 1915 года, близ селения Хорупаны – в полуторастах километрах к северо-востоку от Львова, в районе Луцка и Дубно. При этом Страшлипка прихватил с собой и чемодан с провиантом поручика Лукаша. Может быть, как раз этот эпизод и подсказал Гашеку строки в его романе: «Если случалось, что офицер, чтобы не попасть в плен, спасался бегством, а денщик попадал в плен, то последний никогда не забывал захватить с собой и офицерские вещи, которые отныне становились его собственностью и которые он берег как зеницу ока» (6, 389).

Лукаш, избежавший плена, написал вскоре родственникам Страшлипки, жившим в Гостивицах под Прагой, письмо, в котором сообщал об исчезновении денщика, вещей и провизии. Родственники Страшлипки оказались настолько совестливыми, что сочли себя обязанными возместить ущерб, причиненный пану лейтенанту, и стали носить родителям Лукаша в Прагу молоко, которое в голодное военное время ценилось на вес золота[678]678
  Z. Matousek. Putovani za Svejkem // Svoboda, 1966, c. 141–145, 12.6–10.7, s. 3–4.


[Закрыть].

Дальнейшая судьба Страшлипки сложилась иначе, чем у Гашека, и пути их разошлись. Страшлипка не служил подобно Гашеку в чехословацких добровольческих частях. Из лагерей военнопленных он попал на работы в деревню, состоял машинистом при молотилке, косил сено, заготовлял дрова. В апреле 1918 года он оказался среди тех австрийских солдат, которых обменяли на русских пленных (к лету 1918 г. в Австро-Венгрии насчитывалось свыше полумиллиона бывших военнопленных, вернувшихся домой в соответствии с условиями Брестского мира). Однако насладиться домашним уютом ему не пришлось: его вновь мобилизовали и отправили на фронт – теперь уже итальянский, где военные действия продолжались и после того, как Россия вышла из войны и заключила мир. Некоторое время он продержался истопником на «вшебойке», как называли тогда санитарные пункты, но затем после случайной ссоры с неким кадетом, которому он дал оплеуху, дезертировал и с немалыми приключениями, когда нужно было проявлять смекалку и изворотливость, добрался до Праги (раз он, например, прятался в уборной на станции, пока поезд не ушел, а затем сказал, что отстал от поезда, и т. д.). Дома вместе с братом Яном они обзавелись фальшивыми документами и приняли поистине швейковское решение – пробираться на русскую границу, чтобы снова вернуться в плен. Им удалось благополучно достичь района Львова; там их задержали, но они сумели бежать, устроив пролом в помещении, куда их посадили. В конце концов братья действительно очутились где-то в пограничье и нанялись батрачить у местных крестьян (Франтишек Страшлипка помогал по хозяйству некоей вдове, у которой была куча ребятишек). Так они дождались окончания войны. Только в ноябре 1918 года, после того как Австро-Венгрия распалась и возникло самостоятельное чехословацкое государство, они возвратились домой. Позднее бывший однополчанин Гашека работал каменщиком (отец его тоже был рабочим в каменоломне), кочегаром паровоза, одно время содержал маленький трактир, но прогорел. В Гостивицах его до сих пор вспоминают добрым словом как одного из организаторов строительства Дома рабочих, открытого в 1927 году.