Читать книгу "Похождения бравого солдата Швейка"

Конечно, версия о том, что Гашек собирался связать судьбу Швейка с освободительной борьбой китайского народа, может показаться непосвященным достаточно экзотичной. Однако надо реально представлять себе атмосферу и среду, в которой Гашек вращался в Сибири. Китай был рядом. Множество китайцев постоянно находилось и в традиционной столице Восточной Сибири – Иркутске. Отношения с Китаем, особенно с учетом перспектив освободительной борьбы там, вообще занимали тогда очень большое место в русском сознании и в революционных ожиданиях – тем более у сибиряков. Важное значение им придавало и руководство Советской России.

Специалисты, обстоятельно изучавшие биографию Гашека, знают, что он и сам питал огромный интерес к жизни и борьбе народов Востока, а в качестве начальника интернационального отделения политотдела Пятой армии и по долгу службу руководил работой как с иностранцами и бывшими военнопленными (сотни тысяч которых скопились на пути следования Пятой армии), так и с национальными меньшинствами – бурятами, монголами, китайцами и корейцами, служившими в армии или жившими в зоне ее действий. Это непосредственно входило в его служебные обязанности. И занимался он этим с увлечением. Известно, например, что он организовал в Иркутске издание букваря и грамматики бурятского языка, а также первой газеты на этом языке (название этой газеты «Ур». – «Рассвет»). Он привлек для этого сотрудников-бурят, раздобыл шрифты и т. д.[723]723
  В этой связи с юмором рассказывают о находчивости Гашека. К переводу некоторых статей для газеты ему приходилось якобы привлекать монахов. Не будучи уверен в их благонадежности, он нашел способ контролировать точность перевода: сажал двух монахов в разные комнаты, и один из них переводил текст с русского на бурятский, а второй обратно – с бурятского на русский.


[Закрыть] Опыт создания газеты «Ур» имел некоторое значение и для возникновения монгольской газеты «Унэн». Гашек непосредственно встречался с монгольскими и китайскими руководителями и участниками революционного движения. Вообще с китайцами он общался давно, начиная с Самары, если не раньше. В середине октября 1918 года из Бугульмы, где Гашек был помощником коменданта города, телеграфировали в Реввоенсовет Пятой армии: «В Красную Армию вступило много добровольцев, в том числе бывшие военнопленные – сербы, хорваты, венгры, чехи, словаки и китайцы»[724]724
  Партархив Тат. ОК КПСС, ф. 36, д. 173, л. 31–32. Цит. по кн.: И. Ф. Риманов. Встречи с Ярославом Гашеком. Чебоксары, 1974, с. 10.


[Закрыть]. Одним из лучших и самых близких друзей Гашека в России был инструктор интернационального отделения китаец Чжен-Чжан-хай, с которым он проделал значительную часть пути из Поволжья до Байкала, а возможно, встречался с ним и раньше, еще на Украине. Чжен-Чжан-хай или Ваня Чанг, как часто называли его, был и свидетелем на свадьбе Гашека. Якобы и расставались они в Иркутске со слезами на глазах. О нем всегда тепло говорила и Шура Львова[725]725
  Интересная статья о Чжен-Чжан-хае принадлежит Павлу Гану: Р. Gan. Mit Hasek chinesischem Freund Chen-Chang-haj alias Vanja Cang unterwegs zum Bajkal // Specimina Philologiae Slavicae. Supplementband 23. (Sprach– und Kulturkontakte im Polnischen). Gesaramelte Aufsatze fiir A. de Wincenz zum 65’. Geburtstag. Miinchen, 1987, s. 437–450.


[Закрыть].

Гашек даже выучил несколько десятков китайских иероглифов[726]726
  См. письмо Я. Гашека Я. Салату-Петрлику // Lidsky profil Jaroslava Haska, s. 19. Русский перевод (с комментариями) // Новая и новейшая история, 1983, № 2, с. 145–147.


[Закрыть] и, выступая перед китайцами, вставлял в свою речь китайские слова. Александра Львова вспоминала: «Немецким и венгерским языком Гашек владел в совершенстве. Но так как в своей работе он нуждался и в знании других языков, то он учил и их. Это был, например, китайский язык, из которого он знал приблизительно восемьдесят иероглифов ‹…› Уфа в те годы стала настоящим Вавилоном. У вокзала находилась большая казарма «Пункт», которая превращена была в лагерь для военнопленных. Среди них было много солдат-китайцев, и Гашек ходил к ним проводить митинги. В свои выступления и доклады на русском языке он вставлял и китайские слова, разговаривал с переводчиками и стал среди китайских солдат очень популярным. Каждый раз, когда ему нужно было объяснить причины революции, он произносил китайское изречение: “Снег падает на землю”, которое означало подтверждение естественного хода вещей»[727]727
  [A. G. Lvova-Haskova]. Jaroslav Hasek. Vzpominky Sury Lvove Haskove. Pripr. Jin Castka // Pruboj, 1965, c. 33 (cast 23).


[Закрыть].

Известно, что летом 1920 года Гашек выступал на митинге китайских граждан в Иркутске, где присутствовало две тысячи человек. Эти и другие факты, показывающие охотное общение Гашека с китайцами, неслучайно привлекли внимание исследователей жизни Гашека – З. Штясгного[728]728
  З. Штястны. Сражающийся Ярослав Гашек…, с. 71–72, 76.


[Закрыть], Б. С. Санжиева (39), П. Гана.

В августе 1920 года Гашек даже записался на двухгодичные курсы восточных языков при Иркутском университете (правда, на японское отделение). Люди, знавшие Гашека (Йозеф Рипл и др.), вспоминают, что у него был и учебник китайского языка, который он вез даже с собой в Москву из Иркутска и был очень огорчен, когда в дороге у него этот учебник пропал. В упоминавшемся письме Салату (а также в одной из информаций в иркутской газете «Власть труда») Гашек сам сообщал, что политотдел Пятой армии планировал поручить ему и издание корейско-китайского журнала.

Более того, Гашек даже использовал элементы китайского языка в своем художественном творчестве. Однажды он прослоил китайскими словами и выражениями целый большой рассказ: «Чжен-си, высшая правда». В нем повествуется о встречах Гашека с командиром китайского полка, прибывшего в Иркутск из Дальневосточной республики (она существовала в 1920–1922 годах, в рассказе Гашека называется Восточно-Сибирской республикой), а также с китайскими должностными лицами в Иркутске. Поэтика рассказа в значительной мере основана на дублировании китайских слов и выражений чешскими (а также на стилизации китайской учтивости). При этом рассказ написан Гашеком уже по возвращении в Прагу, в апреле 1921 года, спустя полгода после его отъезда из Сибири, когда его познания в китайском языке, казалось бы, должны были идти на убыль. Да и вообще можно было ожидать, что он ограничился чисто внешним подражанием китайскому языку, его звучанию. Однако известные московские филологи-китаисты, ознакомившись по моей просьбе с рассказом, не без удивления подтвердили совсем другое. За единичными исключениями (да и те, возможно, объясняются неточной транскрипцией) Гашек употреблял подлинные китайские слова и выражения. Член-корреспондент РАН Б. Л. Рифтин сообщил: «Гашек использовал в рассказе в большом количестве китайскую лексику: отдельные слова, целые фразы и даже пословицы (например, “Хао мин бу чу мэнь, э мин син цян ли” – “Добрая слава не выходит за ворота, а дурная уходит за тысячу верст”). Даже длинные фразы (“Мо я хан-ши…”) и те имеют подлинный китайский вид, означая: “Я пришел на заработки, я пришел торговать”». Аналогичное заключение дал и доктор филологических наук М. В. Софронов: «Китайская лексика, которой пользуется Гашек в рассказе “Чжен-си, высшая правда”, представляет собой транскрипцию действительных слов китайского языка, большинство которых вполне поддаются расшифровке ‹…› Китайская лексика в указанном рассказе состоит из знаменательных слов, имен собственных, географических названий, административных и политических терминов. Судя по характеру их передачи в русском переводе, Я. Гашек располагал двумя источниками китайской лексики – прямое восприятие в речи китайцев ‹…› а также письменные тексты в виде словаря или учебника китайского языка. Слова из рассказа Сун Фу о себе, вероятно, заимствованы из бесед с прототипом героя рассказа или с каким-нибудь другим собеседником такого рода. Географические реалии этого рассказа вроде ворот Шим-Чжи-мин (Сичжи-мэнь) в Пекине и исторические реалии вроде восьмой год правления Гуау-Цуя (Гуан-Сюя), которому соответствует 1882 год по европейскому летоисчислению, вполне точны и согласуются между собой. Судя по тем словам, которыми пользовался Гашек, он обладал некоторыми элементарными знаниями китайского разговорного языка. Он всегда точно указывает значения слов разговорного языка, хотя не всегда точен в переводе терминологии и слов из области культуры: гуань-фу – “мандарины” вместо “правительства”, нэйгэ – “высший сенат судебного ведомства” вместо “императорский секретариат” и т. п.».

Самое, может быть, поразительное состоит в том, что Гашек, как показал М. В. Софронов, даже «играл» с китайской лексикой, создавая значащие имена своих героев. «Гашек пользуется литературным приемом значимых имен своих китайских персонажей. Так, китайский консул в Иркутске имеет фамилию Цзун-ли-иа-мин (Цзунли ямэнь), что означает “Министерство иностранных дел” в правительстве императорского Китая. Персонажи, не занимающие официальных постов, имеют имена Toy Му – “Главарь”, Лао По-цза (Лапоцзы) – “Старуха”, Фа Дза (Фацзы) – “Способ, трюк”, Лао-Бин (Лаобин) – “Блин”, Хуан-хунь – “Сумерки”»[729]729
  Письменные заключения Б. Л. Рифтина и М. В. Софронова хранятся у автора книги.


[Закрыть].

Таким образом, осведомленность Гашека в китайском языке и интерес к нему были и шире, и прочнее, чем можно было предположить. И это также является подтверждением его интереса к Китаю, а возможно, и дополнительным косвенным аргументом в пользу правдивости информации Ольбрахта о замыслах продолжения романа.

Свидетельство Ольбрахта позволяет даже высказать предположение о местах событий, которые происходили бы в задуманных, но не написанных частях романа. До границ Китая Швейк мог дойти только с чехословацким корпусом или с Пятой армией. В этой армии служил и сам Гашек. Похоже, что Швейк и некоторые другие герои романа, например, Марек (образ во многом автобиографичный), повторили бы тот же путь, что проделал сам писатель, – от Поволжья до Байкала. Нечто подобное, кстати говоря, мы наблюдали и в первых частях романа, герои которого, двигаясь к фронту, точно повторяли маршрут самого Гашека. Автор даже сверялся иногда с картой, когда диктовал текст (ошпарив руку, Гашек одно время не мог писать и вынужден был нанять писаря). Львовский исследователь Я. Гашека И. М. Лозиньский специально проверил, насколько описания в романе чешского писателя соответствуют топографии и топонимике Галиции, и лично побывал в тех местах, которые описывает Гашек. Оказалось, что за вычетом отдельных незначительных отклонений в названиях населенных пунктов (например, Золтанец и Жовтанцы), к тому же вызванных скорее всего расхождением в украинском, польском и австрийском их наименованиях и обозначениях на картах, Гашек предельно точен. Он последовательно воспроизводит маршрут своей воинской части. Существует даже безымянное озерко близ Фелыптина (в момент публикации статьи Лозиньского – селение Скеливка Старосамборского района Львовской области) на левом берегу реки Стривигори, возле которого Швейк переодевался в обмундирование русского солдата[730]730
  И. М. Лозиньский. Ярослав Гашек на Украiнi // Жовтень, 1983, № 4, с. 119–121.


[Закрыть]. Точное соблюдение маршрута похода 91-го полка в романе Гашека подтверждает по архивным материалам и картам и Я. Кржижек[731]731
  J. Krizek. Jaroslav Hasek v revolucnim Rusku. Praha, 1957, s. 38–41.


[Закрыть]. Естественно полагать, что Гашек и дальше придерживался бы знакомого ему пути, которым он прошел сам. Впрочем, это лишь попутные и дополнительные соображения.

С любопытной, хотя и далеко не подтвержденной гипотезой выступил живущий в Геттингене эмигрант из Чехословакии Павел Ган. Им высказано предположение, не собирался ли и сам Гашек вместе с Чжен-Чжан-хаем отправиться после России в Китай. Павел Ган вообще пробует построить собственную версию политических взглядов Гашека, полагая, например, что весной 1918 года он оказался близок к настроениям российских левых коммунистов и эсеров-максималистов, которые, с одной стороны, выступали против Брестского мира, за продолжение войны с Германией и Австро-Венгрией, а с другой – ориентировались «на демократическое развитие советской власти» в противовес линии Москвы на твердую диктатуру. Позиция Гашека «в этом конфликте между побеждающей “диктатурой пролетариата” коммунистов-ленинцев (представленной тогда в Симбирске Варейкисом, а в районе Казани Троцким) и насильственно подавленной демократией в советах (представленной в Самарской губернии Дорогойченко)»[732]732
  P. Gan. Jaroslav Hasek als Rotarmist an der Wolga 1918 // Jaroslav Hasek. 1883–1983. Proceedings of the International Hasek-symposium. Bamberg, June 24–27, 1983. Frankfurt am Main, 1989, s. 43–131. См., в частности, резюме – с. 131.


[Закрыть] объясняет, по мысли Гана, и поведение Гашека летом 1918 года, когда он оказался вне Красной Армии и, скрываясь под Самарой, под держивал связь с такими лицами, как Николай Кочкуров (Артем Веселый), Дорогойченко и т. п. Для такого предположения, видимо, есть известные основания, хотя далеко не со всем тут можно согласиться. Что касается попытки Гана объяснить интерес Гашека к Китаю его сочувственным отношением к анархистским течениям в общественно-политическом движении там, она фактически ничем не подтверждена и выглядит надуманной. Неизвестно даже, слышал ли Гашек что-нибудь об этих течениях, не говоря уже о том, что никаких анархистских симпатий в 1919–1920 годах у Гашека никем не отмечено. Но за исключением этой мотивировки предположение Гана достаточно правдоподобно.

Итак, Швейк побывал бы, видимо, и в Китае. На этом, судя по всему, и заканчивалась бы одиссея гашековского героя. Восстановить ее, как мы убедились, можно лишь в самом общем виде. Любые попытки представить что-то более конкретно с неизбежностью повлекли бы за собой своевольные додумывания и уже выходили бы за пределы правдоподобных гипотез.

Наперекор всему. Дополнительный свет на характер замысла романа Гашека, на его общую направленность отчасти проливает более близкое знакомство с той обстановкой, в которой рождалось это произведение. Надо сказать, что сочинение Гашека во многом было неожиданным. Казалось бы, к созданию такой книги не располагали ни литературная атмосфера первых послевоенных лет, ни личные обстоятельства жизни Гашека. В пору, когда в Европе один за другим выходили романы писателей «потерянного поколения», запечатлевших весь трагизм и ужас только что пережитой войны, вдруг появляется роман, о котором первый же его рецензент, уже упоминавшийся чешский прозаик Иван Ольбрахт, написал: «Если хотите отменно посмеяться, читайте “Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны”»[733]733
  J. Olbracht. О umeni a spolecnosti. Praha, 1958, s. 178.


[Закрыть]. Военная эпопея Гашека оказалась произведением ярко выраженного комического жанра! И хотя в романе немало и трагических страниц (на это справедливо обращали внимание в своих работах С. И. Востокова и В. И. Шевчук), господствует в нем стихия заразительно-веселого смеха. Ольбрахт не скрывал своего изумления: «Когда мы писали, всех нас война била дубиной по голове, она сидела у нас на загривке, заставляя пригибать голову, а если нам и удавалось иногда распрямиться, то делалось это с напряжением всех сил и воли. Гашеку не нужно было преодолевать войну. Он стоял над ней с самого начала. Он смеялся над ней, осмеивал ее в целом и в частностях, словно это была пьяная драка в жижковской корчме».

Все это тем более поразительно, что и возникал роман в необыкновенно тяжелой для Гашека ситуации. Уже из России он уезжал, когда перспектива «мировой революции» и возникновения «красной Европы», захватившая и его, стала меркнуть и обнаруживать свою иллюзорность. Трудно было придумать и менее подходящее время для его возвращения на родину. Он появился в Праге как раз в момент разгрома революционного движения и разгона уличных демонстраций. Тринадцать человек было убито, около трех тысяч брошено в тюрьмы. За решеткой оказались и те партийные руководители, к которым он непосредственно должен был обратиться. Другие были наслышаны о нем только как о довоенном богемном гуляке и не доверяли ему. Одновременно ему угрожали судом за измену родине. Нависал и судебный процесс за двоеженство (его брак с Ярмилой, хотя они и разошлись, официально не был расторгнут). А новая встреча с первой женой и уже девятилетним сыном всколыхнула прежние чувства. Ко всему прочему не было средств к существованию и негде было жить.

Нетрудно вообразить, какие усилия надо было сделать над собой, чтобы в этой обстановке пытаться что-то писать и печатать, выступать с импровизациями на кабаретной сцене, обманывая ожидания публики, жаждавшей сенсационных и экзотических рассказов о России. Есть свидетельства очевидцев, рисующих Гашека в состоянии, близком к отчаянию. Один из его знакомых вспоминал, как увидел его в театре во время репетиции и подарил ему книжку своих стихов. «Гашек не уделил стихам ни малейшего внимания. С отсутствующим видом он полистал тоненькую книжку. В его облике ощущалась какая-то напряженность, лицо было неподвижно. Положил книжку рядом с бутылкой содовой и сказал негромко, даже не взглянув в мою сторону: “Ага, стишки… хотят тут превратить меня в балаганного шута ‹…› – Он медленно провел рукой по лицу, словно стирая заблудшую капельку пота ‹…› – Сволочи!” ‹…› Когда я минут через двадцать проходил вновь мимо ложи, Гашек сидел там, опираясь локтями на барьер и закрыв лицо ладонями. Спал? Плакал? Не знаю. Но явно не хотел ничего ни видеть, ни слышать»[734]734
  Цит. по кн.: P. Пытлик. Гашек. M., 1977, с. 240.


[Закрыть]. В других случаях он взрывался от негодования, столкнувшись с вялой мещанской психологией, такой далекой от кипения страстей, какие бушевали в России.

Ничего не оставалось, как превозмочь себя и вновь прикрыться на какое-то время личиной странного чудака, о котором трудно сказать что-либо определенное. Можно понять, что он стал искать отрады и в алкоголе, к которому не притрагивался уже в течение нескольких лет.

Однако, продержавшись в самый критический момент, когда в Праге вновь привыкли к его присутствию, Гашек опять обретает активность. В запасе у него оставался талант сатирика и юмориста, оставалось сознание силы и власти смеха. Всего через несколько недель после его приезда, в психологически неимоверно трудных условиях начинается создание одного из самых веселых произведений нашего века, да и мировой литературы вообще. И такая тональность романа, конечно, неслучайна. Работа над ним была не погружением в себя, как это иногда изображалось в литературе о Гашеке, и не обороной, а глубоко задуманным наступлением. «Посмеюсь над всеми глупцами, а заодно покажу, что такое наш (т. е. Чешский. – С. Н.) характер и на что он способен»[735]735
  [A. G. Lvova-Haskova]. Jaroslav Hasek…, с. 33 (cast 23).


[Закрыть], – заявлял он, приступая к работе над романом. Как надо понимать эти слова? Вероятно, имелась в виду в числе прочего и борьба чешского народа за независимость против иноземного гнета, о которой он писал еще в своих корреспонденциях с фронта для журнала «Чехослован» в 1916–1917 годах: «Из тяжкого порабощения, из трехсотлетнего рабства рождается новый народ, отважный и смелый, с несгибаемым позвоночником, с героическим блеском в глазах, с душой пламенной и самоотверженной» (XIII–XIV, 41). Или: «Она (Война. – С. Н.) была национальным жизненным испытанием, в котором чешский человек, когда ему грозили австрийские виселицы, сохранил твердый, непреклонный характер и не склонился перед Австрией» (XIII–XIV, 244). Какие-то стороны этой темы, несомненно, были бы затронуты и в соответствующих главах романа. По-видимому, имелось также в виду и противостояние чехов и простого народа вообще милитаризму и насилию, составляющее главный предмет изображения в сатирической эпопее. Наверное, проявлением стойкости характера было в глазах Гашека и собственное его намерение во что бы то ни стало заклеймить зло и покарать его смехом.

Работа над романом продвигалась необыкновенно быстро. Комическая эпопея, насчитывающая сорок с лишним авторских листов, т. е. более семисот книжных страниц, была написана за год и девять месяцев. Одновременно Гашек не прекращал работы над рассказами и фельетонами. О том и другом надо специально сказать, так как в жизнеописаниях Гашека, черпающих сведения из «живых свидетельств», нередко повторяются анекдоты о якобы некоей «лености» писателя, который будто бы недостаточно напряженно трудился над романом. Припоминают, что тогда-то и тогда-то он не сидел над рукописью, а бражничал с друзьями и задержал подготовку очередных кусков текста для издательства и т. д. Между тем удивляться следует не отдельным перерывам в работе, а тому, как много было сделано за такой короткий срок. На поверку выходит, что в 1921–1922 годах Гашек едва ли не самый плодовитый чешский писатель. И это при том, что неуклонно ухудшалось его здоровье, подорванное тяготами военной жизни и дважды перенесенным тифом. Сохранялась и сложность психологической ситуации. Даже в небольшом местечке, каким была Липнице, где он провел последние полтора года своей жизни, за ним продолжалась слежка. О нравственном уровне тайных осведомителей можно судить по их донесениям, в которых они с ликованием сообщали, что «состояние здоровья Гашека отрадно ухудшается», что «скоро все кончится» и что «дело выиграно»[736]736
  J. Plachetka. Nas clovek na Lipnici // Kmen, 1988, 30.VI., s. 6–7.


[Закрыть].

Работа над романом оборвалась, когда Гашек успел довести Швейка до прифронтовой полосы на театре военных действий с Россией. Впереди его герою предстояли тысячи и тысячи километров пути на восток. Благодаря сохранившимся сведениям мы представляем себе теперь в общих чертах этот путь – вплоть до Китая…

Цена славы (Швейк и Наполеон). И вот финал. (Он известен, как уже говорилось, по вступительным строкам Гашека к роману.) Швейк снова в Праге, бедно одетый и никому не известный. Но слава его, по словам автора, могла бы затмить славу самого Наполеона и Александра Великого. В каком же смысле?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать по крайней мере журнальную статью Гашека «Цена славы», написанную им в 1913 году (в русском переводе опубликована в четырехтомном собрании сочинений Гашека). Вступление к роману удивительным образом перекликается с этой статьей. Там и тут речь идет о воинской славе. Там и тут мелькают имена Александра Македонского, Наполеона и в соседстве с ними – Герострата. Вступление к роману выглядит как прямое продолжение этой статьи. Словно и не пролегло между ними целых семь долгих лет. Военные годы, видимо, лишь укрепили Гашека в мыслях и чувствах, которые владели им еще до войны, в пору его участия в антимилитаристском движении.

Статья «Цена славы» возникла как отклик на картину с тем же названием французского художника Пьера Триттеля. Она вызвала бурю чувств в душе писателя, напомнив ему одновременно о живописи Верещагина, «этого великого мастера, запечатлевшего ужас и горе войны» (XII, 8). Картина Триттеля заставила Гашека еще глубже задуматься над тем, что «вся история человечества залита кровью» (XII, 7) и что в сущности совершенно несправедливо окружать ореолом славы имена завоевателей, повинных в гибели сотен тысяч людей. Он размышлял в статье о том, что и современные школьные учебники истории, как и уроки по этому предмету, сплошь и рядом превращаются в превознесение захватчиков и узурпаторов, тех, что «оставляли за собой горизонты, пылающие в красном половодье пожаров, и истоптанную, опустошенную землю ‹…› Это самая кровавая литература, какую только доводится читать, и, к сожалению, литература тем более ужасная, что все в ней – правда, что нет ничего вымышленного» (XII, 8).

Для Гашека в равной степени достойны не славы, а порицаний и позора и Рамзее II, и Александр Македонский, и Ганнибал, и Аттила, и Карл Великий, и Тамерлан, и Наполеон, и другие. Вслед за Триттелем рисует он лаконичные, но жуткие портреты этих завоевателей, снимая с них традиционный нимб величия и обнажая всю реальность бесчисленных убийств. Вот как предстает в его изображении Александр Великий, который «повелел называть себя “сыном солнца”. Это солнце сияло над полумиллионом обезображенных трупов, усеявших его путь во время военного похода из Греции через Сирию в Индию. Он развлекался тем, что подбрасывал младенцев в воздух и накалывал их на копье. Пленных он приказывал подвергать страшным мучениям. Тем, кого он оставлял в живых, отсекали, по его повелению, руки и выкалывали глаза. Так поступил он со всеми жителями персидского города Магдама. Друга молодости и самого верного своего приятеля, судя по всему, такого же изверга, как и он сам, он собственноручно заколол в драке. Историки, словно желая сделать из Александра нежного и чувствительного человека, подчеркивают, что, проколов приятеля, он долго плакал над его трупом, подчеркивают также, что с тех пор он свирепствовал еще больше» (XII, 9–10). Гашек развенчивает На-полеона, в котором кое-кто склонен «видеть образец силы и энергии. А между тем в сердце каждого культурного человека воспоминание о миллионах семей, которые он уничтожил, о потоках крови, пожарах и страданиях сотен тысяч людей должно неизбежно вызывать глубокое сожаление о том, что вообще родился этот малорослый корсиканец. Я всегда с отвращением отворачивался от его портрета, от его надменной фигуры гнусного позера со скрещенными на груди руками» (XII, II).

Славу вот таких завоевателей и затмил для автора Швейк, сумевший своим поведением сбить и нарушить все их алчные планы, так что затеянная ими война обернулась совсем не теми результатами, на которые они рассчитывали, и погубила их самих. Пали династии. Рухнули империи. Мир до неузнаваемости изменился, но вовсе не так, как хотели прежние вершители его судеб. И сделал все это не желавший воевать и профанировавший все их тщеславные замыслы рядовой солдат, который вновь под именем Швейка, бедно одетый и никому не известный, ходит теперь по городским улицам. Стихийная сила жизни одержала невидимую победу над абсурдом своеволия. «Швейк – это маленький умный Давид, поражающий большого глупого Голиафа… Давид, вооруженный даже не пращей с камнем, а всего лишь только своим юмором…»[737]737
  Л. Ленч. Сила смеха // Советская Россия, 1983, 28.IV.


[Закрыть] – так сказал о Швейке русский писатель Леонид Ленч (Л. С. Попов).

Весь роман Гашека – сатирический протест против стремления повелевать другими, против насилия и войны. Швейк Гашека – своего рода антинаполеон. Конечно, и к этому общее содержание комической эпопеи чешского писателя не сводится. Оно простирается дальше. Автор вскрыл и покарал смехом абсурдность многих отношений в современном мире, их бесчеловечность и фальшь, выставил на осмеяние целую систему мифов и ложных символов, прикрывающих и маскирующих ненормальность этих отношений. И сделал это, как не сумел никто другой на свете.