Читать книгу "Похождения бравого солдата Швейка"

О чем Гашек не успел написать

Русские дороги Швейка. Роман Гашека остался, как известно, незавершенным. Законченный текст – только часть задуманного автором гораздо более обширного повествования. Судя по всему, Гашек собирался написать еще довольно много. Кто не помнит того острого чувства сожаления, которое каждому довелось испытать при знакомстве с романом, когда в самый разгар действия оно вдруг обрывается и вам приходится расстаться с героями произведения, так и не узнав об их дальнейшей судьбе и новых похождениях Швейка?

Желание видеть роман завершенным было так велико, что соотечественник Гашека писатель Карел Ванек предпринял даже попытку заменить автора и дописать недостающую часть. Возникшая книга лишний раз подтвердила всю наивность и утопичность самой затеи. Был даже случай, когда некая дамочка, уверовавшая в магическую силу спиритизма, специально приезжала в Липнице, где Гашек провел последние полтора года своей жизни, и в присутствии директора одного из издательств пыталась вызвать дух писателя, чтобы он продиктовал недостающие части романа. О результатах, по-видимому, нет необходимости говорить.

И все-таки нельзя ли хотя бы в самых общих чертах восстановить замысел романа? Правда, Гашек не имел обыкновения записывать планы своих произведений – он предпочитал держать их в голове, всецело доверяясь своей феноменальной памяти. Как уже говорилось, не признавал он и черновиков или набросков – он все писал сразу набело. Карел Ванек, занявшись завершением романа, недаром сетовал, что не осталось никаких следов замысла ненаписанных частей[686]686
  К. Vanek. Za mrtvym humoristou // Rude pravo, 1924, с. 6. Priloha Delnicka besidka, 6. I, s. 1–2.


[Закрыть]. И все же сейчас можно утверждать, что некоторые сведения о них существуют. Они, правда, разрознены, и их надо собирать по крупицам. Но если их свести воедино, попытка восстановить общий план произведения выглядит не такой уж безнадежной.

Прежде всего напомним, что помимо завершенной части романа известно последнее звено в развитии действия. Гашек предпослал своей книге короткое предисловие, из которого видно, что Швейк вернулся в конце концов целым и невредимым в Прагу.

Все ценители Гашека, конечно же, помнят это начало: «Великой эпохе нужны великие люди. Но на свете существуют и непризнанные, скромные герои, не завоевавшие себе славы Наполеона. История ничего не говорит о них. Но при внимательном анализе их слава затмила бы даже славу Александра Македонского. В наше время вы можете встретить на пражских улицах бедно одетого человека, который и сам не подозревает, каково его значение в истории новой, великой эпохи. Он скромно идет своей дорогой, ни к кому не пристает, и к нему не пристают журналисты с просьбой об интервью. Если бы вы спросили, как его фамилия, он ответил бы просто и скромно: “Швейк”» (5, 225). Образ героя поднят здесь до уровня символа. Но это и судьба реального персонажа романа.

Какие же события должны были произойти, по мысли автора, после того, как мы расстались со Швейком в прифронтовой полосе, в окрестностях станции Золтанец, и до того, как Швейк снова появился на пражских улицах?

В общем виде ответ на этот вопрос оставил сам автор. Замысел романа зафиксирован в рекламных плакатах, которыми Гашек вместе со своими друзьями оповещал публику весной 1921 года о предстоящем появлении первых выпусков романа. Из рекламных афиш видно, что действие его должно было происходить не только в Австро-Венгрии, но и в России.

Тональность и тексты плакатов были разными, но повторялось одно и то же название книги. «Непревзойденный чешский юморист Ярослав Гашек, – читаем мы в одной из афиш, – вновь счастливо появляется на сцене после своего возвращения из России, чтобы доказать, что настоящий юмор живет и здравствует, но что он может быть также и добротным бичом. Гашек снова подтверждает это своим сенсационным сочинением:

“Похождения бравого солдата Швейка во время мировой и гражданской войны у нас и в России”.

Первый выпуск только что вышел. Цена одного выпуска объемом в 32 страницы 2 кроны. Всего будет приблизительно 15 выпусков. Предварительная подписка с оплатой пересылки по почте – 3.50 ‹…› Распространителям делается скидка»[687]687
  M. Honzik. Praha 1921. Vzpominky. Fakta. Dokumenty. Praha, 1981, s. 115.


[Закрыть].

Как мы видим, изображение событий, происходящих в России, должно было занимать в романе такое место, что автор счел нужным уделить им в афишах столько же внимания, как и действию, которое развертывается на родине писателя и в Австро-Венгрии.

Другая афиша выдержана в духе озорной шуточной рекламы. Но и в ней мы встречаем то же заглавие романа:

«– Да здравствует император Франц Иосиф I! – воскликнул бравый солдат Швейк, похождения которого во время мировой войны изображает Ярослав Гашек в своей новой книге “Похождения бравого солдата Швейка во время мировой и гражданской войны у нас и в России”. Одновременно с чешским изданием перевод книги на правах оригинала выходит во Франции, Англии, Америке. Первая чешская книга, переведенная на мировые языки!»[688]688
  Lidsky profil Jaroslava Haska. Praha, 1979. Фотокопия с подписью «Reklamni plakat na prvni vydani Svejka».


[Закрыть] и т. д.

Итак, Гашек намеревался перенести действие своего произведения из Австро-Венгрии в Россию. Обратившись к роману, легко убедиться, что автор и выполнял объявленный план. В послесловии к первой части своей книги он писал: «Заканчивая первую часть “Похождений бравого солдата Швейка” (“В тылу”), сообщаю читателям, что вскоре появятся две следующие части – “На фронте” и “В плену”» (5, 440). Таким образом, и Швейк, и многие другие герои романа должны были очутиться в русском плену.

Отметим, между прочим – это нам пригодится в дальнейшем, – что Гашек извещал о предстоящем появлении не окончания книги, не завершающих, т. е. последних, а только «следующих» частей. Таким образом, мыслилось и дальнейшее продолжение романа. Но к этому мы еще вернемся. Пока что писателю предстояло изобразить события на фронте и в плену. Собственно говоря, однажды он уже и запечатлел такое развитие действия – запечатлел в повести «Бравый солдат Швейк в плену», которая была написана в первой половине 1917 года в России и во многом предвосхищала «Похождения бравого солдата Швейка». В некотором смысле это эскиз романа. Повесть предваряла его и основными очертаниями сюжета, и многими мотивами. Не вызывает сомнений, что уже тогда, в момент создания этой повести, у Гашека существовал и более обширный план. Сам изданный текст оставляет впечатление незаконченности: заглавие не соответствует содержанию. О пребывании Швейка в плену в книге, по сути, ничего не говорится. Автор обрывает повествование как раз в тот момент, когда Швейк только сдается в плен. Да и этому событию посвящена всего лишь одна, последняя страница. Тема, названная в заглавии, практически не освещена, а следовательно, должна была иметь продолжение. Впрочем, Гашек и сам говорил, что не успел дописать книгу. Брат жены писателя Йозеф Майер, находившийся еще с 1913 года в России, а во время войны также служивший в добровольческих частях, вспоминал, как ранней весной 1917 года ездил из Харькова в Киев, чтобы повидаться с Гашеком. Тот только что вышел из тюрьмы в военной крепости в Борисполе, где сидел за случайную ссору с русским офицером (по другим сведениям, чехи поместили его туда, чтобы избавить и его и себя от неприятностей, связанных с публичной критикой им действий русского генерального штаба). В крепости Гашек и написал «Бравого солдата Швейка в плену». В разговоре с шурином он шутил: «Жаль, что там в Борисполе меня не продержали дольше, пока я дописал бы “Швейка”. Я еще в Праге писал о нем. Называлось это “Идиот на действительной”. И сейчас он сидит у меня в голове. Но теперь я сделаю иначе. Я его проведу в Россию. Помещу его к вам в Харьков. Вы там что-то сногсшибательное вытворяете. А вообще-то я, кажется, так и не допишу его. Австрия, когда мы вернемся, уже перестанет существовать, а наши ребята не дадут меня посадить»[689]689
  Цит. по рукописному варианту, копия которого любезно предоставлена автору внуком писателя Рихардом Гашеком и Аугустином Кнеслом. Очень близкий текст был анонимно опубликован Й. Майером в начале 30-х годов: [J. Majer] Jak se stalo, ze by byl Hasek malem nenapsal Svejka // Ceske slovo, 1933, 8.1.


[Закрыть].

Повесть была адресована солдатам и офицерам чехословацких добровольческих частей. Автор явно преследовал определенные агитационные цели, стремясь пробудить у читателей патриотические чувства и ненависть к австро-венгерской монархии и военщине. Отсюда сильный публицистический акцент. Зденек Горжени говорит об этом: «Гашек написал “Бравого солдата Швейка в плену” по социальному заказу ‹…› во имя успеха вооруженного антиавстрийского сопротивления. Австрийская империя еще существовала, война еще не была ею проиграна, и среди вчерашних солдат чешской и словацкой национальности надо было вести большую разъяснительную работу. Нужно было рассеять какие бы то ни было проавстрийские иллюзии, привлечь в интересах войны с Австрией как можно больше добровольцев из рядов военнопленных. По этим политическим мотивам Гашек и взялся за свое самое острое оружие – антиавстрийскую сатиру. Поэтому и мобилизовал Швейка. Поэтому он сознательно строит свое произведение как осмеяние, как суд над ненавистной милитаризованной монархией, которая угнетала его родной народ и вовлекала его в несправедливую войну. Это был суд над бюрократическим Молохом, теперь уже пораженным тяжелым недугом, деградировавшим и находящимся в агонии»[690]690
  Z. Horeni. Jaroslav Hasek novinar. Praha, 1983, s. 110.


[Закрыть].

После Февральской революции и падения русского царизма крах австро-венгерской монархии стал казаться особенно реальным и близким. Гашек всеми силами стремился способствовать борьбе с ней. В этой связи и могла возникнуть потребность скорее выпустить готовую часть книги.

Сосредоточенность автора на образе Швейка оказалась на этот раз даже более продолжительной и пристальной, чем в 1911 году, когда создавались рассказы. Если повесть значительно уступает по своим размерам роману, написанному позднее, то одновременно она почти в четыре раза превосходит по объему цикл рассказов о Швейке. Да и вообще это самое крупное произведение из всего написанного Гашеком в России (по крайней мере до нас не дошло более крупных произведений). Естественно, что, работая над большой повестью о Швейке, Гашек не мог не заглядывать вперед и не думать о его дальнейшей судьбе. Это подтверждают и новые замыслы, возникшие вскоре у него.

В августе 1917 года, всего через месяц-другой после выхода из печати повести «Бравый солдат Швейк в плену», Гашек прибыл в полк, размещавшийся в украинском селе Березна. Здесь он много общался со своим пражским другом, тоже писателем, Франтишеком Лангером. Еще до войны вместе с Лангером и другими друзьями Гашек сочинял пьесы для кабаре, которые потом ими же исполнялись. Лангер вспоминает, что и в полку устраивали музыкальные вечера и любительские театральные представления (для этой цели был даже приспособлен и оборудован амбар). В Березне Гашек предложил Лангеру написать сообща для любительской постановки в полку «пьесу о Швейке, как он готовится вступить в чехословацкое войско. Он (Гашек. – С. Н.) будет, мол, обдумывать ее»[691]691
  F. Larger. Byli a bylo. Praha, 1963, s. 71.


[Закрыть].

Любопытно, что с этим замыслом хорошо согласуется и даже, пожалуй, перекликается одна подробность, мелькнувшая еще в концовке повести «Бравый солдат Швейк в плену». Там упомянуто, что, едва сдавшись в плен, Швейк встречается с чехословацкими добровольцами. Уже второй день своего пребывания в плену он проводит в добровольческой роте своих земляков. Почти наверняка уже и тогда будущая судьба Швейка была связана в сознании автора с этими воинскими соединениями.

Итак, очередным звеном и фрагментом в творческой истории интересующей нас темы была мысль изобразить Швейка в добровольческих чехословацких частях в России. Из военнопленного Швейк должен был превратиться в солдата этих частей.

Замысел произведения (или произведений) о Швейке разрастался по мере развития исторических событий. Автор как бы шел по их стопам. Гашек ставил своего героя в новые и новые исторические условия: мировая война и австрийская армия, плен, добровольческие части…

Одновременно в сознании Гашека жили творческие планы, связанные с намерением изобразить какие-то стороны истории чехословацких добровольческих частей в России. Еще в лагере для военнопленных в Тоцком он заявлял, что собирается написать историю Первого чехословацкого полка имени Гуса[692]692
  См., например: R. Pytlik. Doslov // J. Hasek. Spisy, XIII–XIV, s. 384.


[Закрыть]. Ему хотелось показать (что он делал потом и в своих корреспонденциях с фронта), как чешский и словацкий народ «сохранил твердый и непреклонный характер и не склонился перед Австрией» (XIII–XIV, 244), перейдя к вооруженной борьбе против нее. Позднее стали вырисовываться и юмористические ответвления таких замыслов, порожденные неудовлетворенностью писателя политикой руководства чехословацких общественно-политических и военных объединений в России. Особенно интересно в этом смысле построение памфлета Гашека «Клуб чешских Пиквиков» (конец апреля 1917 года), который облечен им в форму рассказа о намерении создать сатирический роман: «Решил я написать роман о Клубе сотрудников Союза[693]693
  Союз чешских (позднее – чехословацких) обществ в России создан в начале Первой мировой войны. При союзе существовал Клуб сотрудников из рядов военнопленных.


[Закрыть], чтобы научить читателей если не постичь загадку чешской политики, то по крайней мере почувствовать ее. Роман этот выйдет уже после войны, дабы на родине у нас каждый имел возможность насладиться зрелищем, как эти невинные души из застольного общества на Подвальной улице, Киев I, вознамерились вдруг ни с того, ни с сего взять власть в свои руки, чтобы руководить чешскими делами, и ‹…› начали действовать, проявляя прямо-таки изысканные умственные способности.

Пока познакомлю здешних читателей с отдельными действующими лицами романа, начиная фигуркой председателя Клуба чешских Пиквиков паном Халупой» (XIII–XIV, 167).

Восемь раз в фельетоне упоминается о будущем романе. Каждое новое действующее лицо вводится подобным упоминанием, “чешских Пиквиков”, говорится, что он будет иметь название “Председатель клуба Халупа на совещаниях в Петрограде у господина Б. Павлу, приятеля известного немецко-австрийского шпиона Шелкинга” (там же, 169). Или: “Очень интересным героем романа является доктор Кудела” (170). Заключая фельетон, Гашек сообщает: “Я кончаю пока серию портретов из нового романа и подчеркиваю, что история Клуба чешских Пиквиков по охваченному материалу будет доведена до самого последнего времени и будет содержать самый богатый набор имен и течений всех оттенков”…» (XIII–XIV, 174). Все это очень напоминает «Историю партии умеренного прогресса в рамках закона», написанную Гашеком еще в 1912 году и построенную в виде ансамбля юмористических шаржей на реальных лиц. Одновременно памфлет перекликается как с изначальным замыслом романа «Похождения бравого солдата Швейка» («Посмеюсь над всеми глупцами…» – говорил он, приступая к работе над романом[694]694
  [A. G. Lvova-Haskova]. Jaroslav Hasek. Vzporrunky Sury Lvove Haskove. Pripr. Jifi Castka // Pruboj, 1965, c. 33 (cast 23).


[Закрыть]), так и с определенным потоком сатирического повествования в написанных частях романа, представляющим собой своего рода пародийную историю воинской части, в которой Гашек служил. Продолжением этой истории могла бы стать и «история» чехословацких добровольческих частей в России, точнее, изображение некоторых ее сторон, потому что в принципе отношение к этим частям, самой их идее, назначению, миссии, было у Гашека не только положительным, но даже восторженным.

«Клуб чешских Пиквиков» написан примерно в то же время, что и «Бравый солдат Швейк в плену». Таким образом разрабатывались одновременно две темы или два аспекта одной темы. Развивающийся замысел «швейкианы» и планы нового сатирического сочинения, возможно, существовали еще порознь, раздельно, но если и так, то очень скоро они сомкнутся.

Мы установили, что, побывав в австрийской армии и в плену, Швейк должен был оказаться затем в чехословацких добровольческих частях. А что должно было произойти дальше? Оказывается, и на этот вопрос можно ответить с достаточной определенностью. На помощь опять приходят рекламные плакаты, о которых уже была речь. Как мы помним, заглавие книги было сформулировано Гашеком в афишах следующим образом: «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой и гражданской войны у нас и в России». Разумеется, намерение показать Швейка в обстановке гражданской войны могло появиться у Гашека не раньше, чем началась эта война. Но этот план был продолжением уже существовавшего в сознании автора и постепенно развивавшегося замысла большого произведения или цепочки произведений о Швейке. Произошло дальнейшее «наращивание» замысла.

На чьей же стороне оказался бы Швейк в гражданской войне? Тут мы, к сожалению, можем опереться главным образом на воспоминания современников, а этот источник, как известно, не всегда надежен. Память нередко подводит. Однако в данном случае полностью совпадают свидетельства совершенно разных людей, никак не связанных между собой. Все они в один голос утверждают, что дальнейший путь Швейка лежал в Красную Армию. Неоднократно об этом заявлял сослуживец Гашека по политотделу Пятой армии Арношт Кольман, много общавшийся с ним в Сибири – в Красноярске, Иркутске. Важно к тому же, что делился он своими воспоминаниями по свежим следам, еще в 20-е годы. По словам Кольмана, «Гашек часто говорил о плане большого военного романа, который должен описывать развитие австрийского солдата от “яблочка”[695]695
  «Яблочком» чешские солдаты называли жестяную пуговицу с инициалами императора, которую в австро-венгерской армии носили на фуражке вместо кокарды. В солдатском жаргоне это слово употреблялось как синоним слова «солдат».


[Закрыть]» до красноармейца»[696]696
  Цит. по: К. Крейбих. Ярослав Гашек. Жизнь и творчество // Литература мировой революции, 1932, № 6, с. 103. Cp.: Н. П. Еланский. Ярослав Гашек в революционной России. М., 1960, с. 195–196.


[Закрыть]. Но особенно авторитетно свидетельство чешского писателя Ивана Ольбрахта. Он встречался с Гашеком в Праге в 1921 году – в разгар его работы над романом о Швейке. Однако об этом есть смысл сказать чуть позже.

Существуют интригующие слухи, будто Гашек уже в Сибири даже начал что-то писать о пребывании Швейка «в стране большевиков». Такими сведениями поделился в свое время известный русский художник Ярослав Сергеевич Николаев, не раз выступавший в 60-е годы в ленинградском Доме художника с устными воспоминаниями о своих встречах с Гашеком. В 1967 году его воспоминания были записаны на магнитофонную пленку чешским корреспондентом Иржи Сейдлером и напечатаны в журнале «Свет совету».

Я. С. Николаев родился в 1899 году (как и Гашек – 30 апреля). Его детские и юношеские годы прошли в Сибири. Он учился в Томском художественном училище. Дальнейшая его судьба была связана с Восточносибирскими художественными мастерскими и с Иркутским университетом, где он поступил на исторический факультет. Он посещал «иркутское Общество художников», изучал в местных коллекциях «полотна Поленова, Левитана, Касаткина, Лансере, Сомова, Мане, Ренуара, сблизился с несколькими профессорами Мюнхенской академии художеств, заброшенными волей военной судьбы в далекий Иркутск. Эти военнопленные помогли Ярославу Николаеву в понимании западного изобразительного искусства, начиная академизмом и кончая импрессионизмом»[697]697
  Д. Славентатор. Поиски, вечные поиски // Нева, 1960, № 7, с. 159.


[Закрыть]. После прихода в Иркутск Красной Армии он преподавал в художественной студии Пятой армии, а затем стал сотрудником агитационного отдела армии, где и познакомился с Гашеком. Общение их длилось несколько месяцев (лето-осень 1920 года). Гашек был в это время, как известно, начальником интернационального отделения политотдела Пятой армии и вел большую организационную и пропагандистскую работу. По словам Николаева, они и жили рядом.

Самое интересное в воспоминаниях Николаева – его утверждение, что в Иркутске он читал неизвестное в наши дни сочинение Гашека «Швейк в стране большевиков». Но, может быть, об этом лучше рассказать в виде своего рода отчета автора этой книги о поездке в Иркутск и о том, что удалось там узнать.

Иркутский дневник. В 1989 году мне впервые в жизни довелось побывать на Байкале, хотя манило в эти края давно – хотелось собственными глазами увидеть это озеро, с которым связано столько необыкновенного[698]698
  Байкал – самое крупное хранилище пресной воды на нашей планете. В нем содержится пятая часть ее мировых запасов. Только за триста дней непрерывного стока могли бы заполнить чашу этого озера все вместе взятые реки мира, не исключая таких исполинов, как Амазонка, Нил и Лена (которая, кстати, также берет свои истоки в окрестностях Байкала). Байкал и самое глубокое озеро мира. Толща воды, заполнившей обширный тектонический разлом, превышает местами 1600 метров, а средняя глубина его около 700 метров. Некоторые ученые считают Байкал зарождающимся океаном. Он лежит в рифтовой впадине, и здесь происходят те же процессы, что и в рифтовых разломах Атлантического океана или Мертвого и Красного морей; берега Байкала непрерывно раздвигаются – на два метра в столетие. Байкал – один из мировых центров интенсивного биологического видообразования. Здесь две с половиной тысячи видов животных и растений. И две трети из них не встречаются нигде больше в мире. Это так называемые эндемики. Сибирское озеро богаче ими, чем Новая Зеландия или Галапагосские острова. Словно какая-то неведомая сила действует здесь, пробуждая необыкновенную жизненную энергию. Возможно, сказываются особенности байкальской воды. Она самая чистая в мире, с самым высоким содержанием кислорода и самым низким – минеральных солей. Полушутя говорят, что эту воду можно заливать в автомобильные аккумуляторы вместо дистиллированной. По прозрачности она не уступает воде Саргассова моря, рекордной в этом отношении (там и тут погруженный в пучину белый диск виден до глубины 6 километров). Под стать воде и воздух: в прибайкальских кедрачах он порой не менее стерилен (в буквальном смысле), чем в операционных залах. Добавьте к этому необыкновенную красоту этих мест – изломанной береговой линии, причудливых скал, заливов, все время меняющихся красок воды, представьте себе волны, высота которых в бурю достигает пяти метров и более, – и станет понятным ни с чем не сравнимое впечатление – этого чуда природы.


[Закрыть]. Даже в Иркутске, на расстоянии шестидесяти километров от Байкала, приезжий постоянно думает о нем. Чем бы вы ни занимались, Байкал все время притягивает ваши мысли, словно магнит, и непрерывно присутствует в вашем сознании вместе с могучей Ангарой, которая вытекает из озера и на которой стоит этот город.

Но сведущего человека в Иркутске не покидают и мысли о Ярославе Гашеке. Многие места здесь хранят память о знаменитом чешском писателе, который провел когда-то в этом городе несколько месяцев. Бывал он и в окрестностях Байкала – например, на западном его побережье в городе Верхоленске (в верхнем течении реки Лены) и в Забайкалье – в городе Баргуине (на одноименной реке, давшей также название лучшему в мире соболю и воспетому в песнях знаменитому байкальскому ветру). Бывал в Верхнеудинске (нынешний Улан-Удэ – центр Бурятской республики) и даже на границах Монголии, к югу от Байкала в районе Кяхты. Поездка состоялась, видимо, в сентябре или в первой половине октября 1920 года. З. Штястны в своей книге сообщает, что, вернувшись в Иркутск, Гашек «с восторгом рассказывал» в штабе «о Бурят-Монголии. В этот край его сопровождала Александра Гавриловна. Они познакомились местами возле озера Байкал ‹…› добрались до границ Монголии. В здешних степях узнали простых людей, ведущих кочевой образ жизни. Уже раньше он слышал в редакции (газеты “Ур”. – С. Н.) от Тунуханова об этой удивительной земле, «богатой различными травами и цветами, из которых местные жители приготовляют превосходные растительные лекарства против всех людских недугов. Так Гашек узнал степные места возле Улан-Удэ, Баргузина и Кяхты. Но больше всего ему понравилась езда на диких степных лошадях»[699]699
  См.: 3. Штястны. Сражающийся Ярослав Гашек. Уфа, 1962, с. 92–93.


[Закрыть]. Судя по тому, что длительных отлучек из Иркутска в сентябре-октябре у Гашека не было, по крайней мере часть пути они проделали поездом. Можно представить себе, как они ехали по железной дороге, огибающей с юга Байкал. В те времена она была чудом техники. Железнодорожный путь вился над озером по карнизу скал, поезд шел, то проносясь над пропастями, то срезая мысы в тоннелях и арках. Б. С. Санжиев упоминает, что Гашек выезжал также в Балабанск – город на Ангаре, на западном побережье Байкала, приблизительно на полпути между Иркутском и Братском[700]700
  Б. С. Санжиев. Ярослав Гашек в Восточной Сибири. Иркутск, 1961, с. 39.


[Закрыть].

На какое-то время с Иркутском оказалась связанной судьба не только Гашека, но и человека, ставшего прототипом его главного героя. За год до Гашека, в 1919 году, здесь находился Йозеф Швейк. Он числился здесь в обозной роте при штабе чехословацкого войска, а на самом деле служил в разведке. В Иркутске же он был признан медицинской комиссией непригодным к несению военной службы, что и было изложено в соответствующих документах (в том числе на русском языке), которые хранятся теперь в пражском Военно-историческом архиве, в Картотеке легионеров, в папке «Йозеф Швейк». Летом 1919 года Швейк был демобилизован и отправлен из Иркутска во Владивосток, а оттуда морским транспортом «Эфрон» в Европу.

Все это невольно всплывает в памяти, когда бродишь по улицам Иркутска и по берегу Байкала. Особенно не выходили из головы воспоминания Николаева и его утверждение о том, что Гашек давал ему в Иркутске читать свое сочинение «Швейк в стране большевиков». Вот как выглядит фрагмент беседы чешского корреспондента с Николаевым (в обратном переводе с чешского):

«Николаев. В Иркутске он также написал своего “Швейка в стране большевиков”.

Сейдлер. “Швейка в стране большевиков”? У нас не известно, что Гашек написал такое сочинение.

Николаев. Это было уже так давно, что я сам не помню подробностей. Но одно знаю точно – это был от руки написанный и с помощью примитивной техники размноженный текст, который я потом нигде больше не читал.[701]701
  Присутствовавший во время беседы ленинградский богемист О. М. Малевич уточнял, что речь шла о копии, изготовленной на гектографе или жирографе (гектограф, кстати говоря, имелся в распоряжении интернационального отделения, которое возглавлял Гашек).


[Закрыть] Жаль, что я не спрятал его тогда. Один экземпляр был у меня. Особенно интересны были “Приключения кадета Биглера”, которые я несколько раз с чувством перечитал.

Сейдлер. Это было написано по-русски?

Николаев. По-русски.

Сейдлер. Писал это по-русски Гашек сам или кто-то перевел ему?

Николаев. Это я не берусь сказать. Но говорил он по-русски очень хорошо. Мы обо всем говорили с ним без труда. Запомнил я также, что кадет Биглер употреблял в этой книге некоторые очень неприличные выражения. Настолько неприличные, что меня это местами даже смущало.

Сейдлер. Как вы расстались с этим экземпляром? Куда он мог подеваться?

Николаев. Трудно сказать. Откровенно говоря, я совершенно не помню, взял ли его Гашек назад или же он остался в доме, где мы жили. Тогда уж время было такое. Мы переезжали с места на место и все оставляли. В 1917–1930 годах я несколько раз лишался всего, что у меня было»[702]702
  J. Seydler. Napsal Hasek Svejka v zemi bolseviktx? // Svet sovetii, 1967, 23.8, s. 14. Всюду дальше воспоминания Николаева цитируются по этому изданию без дополнительных отсылок.


[Закрыть].

Речь шла, таким образом, о неизвестном до сих пор сочинении Ярослава Гашека. Подтвердится ли когда-нибудь его существование? Находки в архивах по прошествии семидесяти лет, по всей видимости, уже маловероятны, хотя и не исключены полностью. Оставалось лишь всесторонне обдумать сообщение Николаева, сопоставив его с другими фактами. Можно было также попытаться проверить, насколько достоверны и не лишены ли ошибок памяти его воспоминания в остальной их части.

Николаев помимо всего прочего назвал адрес Гашека в Иркутске, не известный до тех пор. Он рассказывал: «Сотрудники агитационного отделения, так же, как и командование, были размещены в гостинице “Модерн” или по соседству с ней. Гашек и я жили в домике пастора на углу Амурской и Большой улицы. Жили мы и работали в соседних комнатах. Это нас, естественно, еще больше сблизило. Я участвовал в пропаганде и агитации средствами изобразительного искусства. Гашек – прежде всего искусством слова, печатного и устного. Двери между нашими комнатами были постоянно открыты, так что мы часто разговаривали и во время работы».

Здание гостиницы «Модерн», превращенное позднее в «Дворец Труда», стоит в Иркутске и по сей день. Сейчас в нем размещены детский театр, некоторые учреждения и магазины. Своей фасадной стороной оно выходит на бывшую Большую, боковой – бывшую Амурскую. На фасаде после Второй мировой войны установлена мемориальная доска Гашека (улыбку вызывает, что она оказалась по соседству с вывеской парфюмерного магазина «Ландыш»). Если перевести взгляд с памятной доски на верхнюю часть трехэтажной центральной части здания, то на белом фронтоне и сейчас можно прочесть надпись «Дворец труда», сделанную характерным для 20-х годов шрифтом. Однако никакой церкви нигде поблизости не было и в помине. Между тем Я. С. Николаев набросал по памяти даже рисунок храма и жилища пастора рядом с ним, пометив стрелками окна комнат – своей и Гашека.

Еще предстояло заглянуть в библиотеку иркутского краеведческого музея и посмотреть старые планы города. Но едва оказавшись на углу бывшей Большой и Амурской, я не утерпел и стал спрашивать прохожих, выбирая тех, что постарше, не помнят ли они церковь, которая якобы стояла где-то здесь. Уже вторая или третья из женщин, ответила: «Как же, вот тут, где сквер, стояла лютеранская церковь. Как сейчас помню. Я еще девчонкой была…» Ага, значит, не православная церковь, а кирха… Вот почему Николаев и говорит о домике пастора, а не священника.

Мы беседовали неподалеку от «Дворца Труда», близ двухэтажного особняка с башенкой, увенчанной вытянутым вверх фигурным куполом. Судя по вывеске, сейчас этот дом занимала 2-я поликлиника Кировского района города Иркутска. Мне пришло в голову, что в регистратуре, наверное, сидит какая-нибудь пожилая женщина, и у нее тоже можно что-то узнать. Так оно и оказалось. Чтобы завязать разговор, я обратился для начала с вопросом, как раньше назывались ближние улицы. Женщина ответила и добавила: «Вон посмотрите у нас фотографии над лестницей». Красивая, широкая мраморная лестница вела на площадку, а затем раздваивалась и симметричными маршами поднималась вдоль стен на второй этаж. По стенам висели крупные застекленные фотографии – виды центральных улиц Иркутска, и, как оказалось, не современные. Уже на второй фотографии я вдруг узнал церковь, нарисованную Николаевым. Вот он и домик пастора на небольшом удалении от церковного здания. При этом фотография сделана практически с той же точки, с которой по памяти рисовал кирку Николаев.

Не оставалось ничего другого, как тут же кинуться к заведующей поликлиникой за разрешением переснять фотографию. Но рабочий день уже кончился, и все, кто мог дать такое разрешение, ушли. Происходило это в пятницу, и теперь нужно было ждать до понедельника. К сожалению, это был уже последний день моего пребывания в Иркутске, а тем временем стало ясно, что и в библиотеку краеведческого музея, где также могли оказаться старые виды Иркутска, мне не удастся попасть: стояло лето, и фонды оказались временно закрытыми. Единственно, что удалось сделать за выходные дни, – заранее договориться в фотосалоне по соседству с поликлиникой о том, что у них для меня срочно изготовят копию фотографии, которую я принесу.

В понедельник рано утром я уже сидел в кабинете заведующей поликлиникой. Она с полным пониманием отнеслась к моей просьбе и тотчас попросила старшую сестру помочь мне. Но тут возникло совершенно непредвиденное препятствие. «А как вы ее снимете?» – спросила сестра. Я попытался заверить, что у меня полная договоренность с фотосалоном. Оказалось, однако, она имела в виду совсем другое. Мы поднялись на лестницу, и я убедился, что застекленные фотографии таинственным способом (по-видимому, с обратной стороны) были напрочно прикреплены – сразу по нескольку штук – к большим деревянным щитам, а те, в свою очередь, наглухо привинчены или приколочены к стене. Снять фотографии без риска повредить и снимки, и стены оказалось совершенно невозможным.

Снова пришлось отправиться в фотосалон, чтобы попросить мастера сделать пересъемку на месте. Однако, едва переступив порог ателье, я понял, что мастер никак не сможет отлучиться: его осаждала целая толпа бурятов, главным образом девушек. Они пришли сниматься на цветную пленку и по этому поводу были разряжены в ярких тонов зеленые и красные платья, которые очень шли к их черным до блеска волосам и бровям. Когда-то Ярослав Гашек для дедов и бабушек этих девчат печатал в армейской типографии на берегу Ангары бурятский букварь и грамматику, первую бурятскую газету. До этого своей письменности у них не существовало. Правда, уже в XIX веке православные миссионеры издавали на родном языке бурятов религиозные сочинения, используя русскую азбуку. Еще не так давно многие буряты вели кочевой образ жизни. Сейчас приятно было видеть, что девушки явно с образованием, скорее всего, студентки. Вспоминалась и первая картина Николаева, который в молодости был вдохновлен идеей развития народов Сибири. Она называлась «Бурят-Монголия». На ней были изображены и Байкал, и рыбаки, и овечьи отары, белеющие на склонах гор, и таежные охотники, промышляющие зверя, – целая живописная энциклопедия, не лишенная юношеской наивности и стремления изобразить все сразу.

Через некоторое время мне все же удалось прорваться к фотографу, и, стоя в полутемной комнате у штатива аппарата, накрытого черным покрывалом и освещенного нижним светом, я объяснил ситуацию. «Да, эти фотографии были отпечатаны к трехсотлетию Иркутска. Их делал мой сменщик, – задумчиво проговорил он и, помолчав, добавил: – Вот, кстати, одна из них». Я поднял глаза и увидел на стене ту самую церковь. Рано утром на следующий день, улетая в Москву, я увозил с собой негатив. Но до этого произошли еще два события.