Читать книгу "Похождения бравого солдата Швейка"

Все приведенные сведения почерпнуты от ближайших родственников Страшлипки и друзей его семьи, прежде всего от его сестры Барбары, которая в шутку называла себя «сестрой Швейка». Их рассказы были записаны Зденеком Матоушеком в июне 1966 года.

Родственники Страшлипки уверяли, что после Первой мировой войны он встречался в Праге с Лукашем, а в Кралупах под Прагой со старшим писарем Ванеком, который вернулся к своей прежней работе аптекаря. Встречался якобы и с Гашеком. Но насколько последнее достоверно, судить трудно.

Внешне Страшлипка отличался от того облика Швейка, к какому мы привыкли по роману Гашека и иллюстрациям Йозефа Лады. Он был высокого роста. У него отнюдь не лунообразная физиономия, но те же невинные синие глаза. Он не лишен был чувства юмора и замашек комика (после войны он даже играл в любительских спектаклях, в одном из представлений исполнял, например, роль немого кузнеца). Бросается в глаза проворство, с каким он умел выходить из трудных положений. Иными словами, кое в чем он был похож на Швейка. Сильным доводом в пользу того, что Гашек взял что-то от Страшлипки для образа своего главного героя, может служить то обстоятельство, что Страшлипка не фигурирует в романе, хотя изображено (по большей части с сохранением подлинных имен) все окружение Лукаша, включая не только офицеров, но и денщиков, и писаря, и телеграфиста, и повара и т. д. Создается впечатление, что какие-то черточки Страшлипки действительно вобрал в себя образ Швейка, благодаря чему и не было надобности изображать еще и самого Страшлипку (под его собственным или другим именем).

И все же образ Швейка не был слепком и с денщика Лукаша. Ведь Швейк и появился в творчестве Гашека еще задолго до его знакомства со Страшлипкой. Впечатления от Страшлипки могли лишь добавить какие-то мазки, пополнить и обогатить этот образ. Впрочем, есть одна особенность не только образа Швейка, но и романа в целом, которая почти наверняка восходит именно к Страшлипке. Речь идет о рассказах Швейка «к слову», которыми изобилует роман. Лукаш вспоминал, что Страшлипка имел обыкновение по всякому поводу рассказывать анекдоты, которые обычно он начинал словами: «Знал я одного…» У Гашека есть даже фронтовое стихотворение, в котором он также упоминает об этих анекдотах:

 
Но самый страшный бич резервной роты –
Страшлипковы седые анекдоты.
 

(Пер. О. Малевича)

(XIII–XIV, 138)

Как мы видим, побасенки Страшлипки не вызывали восторга у Гашека. По воспоминаниям современников, он вообще не любил анекдотов. Его интересовали прежде всего не «готовые» формы народной комики, бытующие в традиции и отлившиеся в клише, а само живое творчество, сама живая реакция на происходящее. В произведениях Гашека практически нет заимствований из расхожего фольклорного репертуара. Если он и использует «подслушанные» комические истории и остроты, то, как правило, свежие и незатертые, в которых бьется живая жилка творчества, которые представляют собой новые находки, а не повторение стереотипов. Но если ему и не нравились анекдоты Страшлипки, то сам тип солдата-балагура, который все время разглагольствует и комментирует происходящее рассказами о всевозможных историях, впоследствии очень пригодился ему. Очевидно, знакомство с таким типом не только помогло Гашеку найти один из принципов построения образа Швейка, но и подсказало одновременно способ введения в роман материала, не связанного с основным действием. Благодаря этому в роман хлынула целая полноводная река комики, неисчерпаемые запасы которой хранились в памяти Гашека. Характерно, что раньше этот способ не применялся Гашеком не только в его рассказах о Швейке, но и в повести «Бравый солдат Швейк в плену», несмотря на то, что она была написана им уже после знакомства со Страшлипкой. По-видимому, воспоминания о Страшлипке «сработали» позднее, когда Гашек взялся за роман. Не помогла ли тут и новая встреча со Страшлипкой, которая, по утверждению родственников, состоялась в Праге в январе или феврале 1921 года, т. е. как раз перед самым началом работы Гашека над «Похождениями бравого солдата Швейка»? (Конечно, и в данном случае речь идет об импульсе, а не о том, что Гашек рисовал с натуры.)

Роль Страшлипки в формировании образа Швейка лишний раз подтверждает синтетичность этого образа, а одновременно и правдоподобность того, что в нем могли сказаться импульсы, полученные и от общения с другими реальными людьми и прежде всего с Йозефом Швейком с улицы Боиште в Праге[679]679
  В романе Гашека немало не только образов персонажей, восходящих к подлинным лицам, но и мотивов, навеянных конкретными реалиями и фактами, хотя последние обычно и преображены (этого вопроса касается А. Мештян в статье о реалиях и псевдореалиях в романе Гашека).


[Закрыть].

Еще один Швейк? Были закончены уже все поиски, связанные со статьей Веселого и документами Швейка в пражском архиве легионеров. Все вроде прояснилось. И вдруг на глаза попало упоминание еще об одной совершенно неизвестной статье о прототипе Швейка. Она практически выпала из поля зрения исследователей Гашека и не значилась даже в подробной библиографии, изданной в Праге в 1983 году к столетию со дня его рождения. К счастью, еще в 1930 году на нее обратил внимание и коротко пересказал ее в одном из наших журналов известный критик Михаил Скачков[680]680
  M. Скачков. Современная литература Чехословакии // Вестник иностранной литературы, 1930, № 6, с. 152.


[Закрыть]. Принадлежала статья, на которую ссылался Скачков, Максимилиану Гупперту и была напечатана в 1929 году в газете «Прагер Прессе», выходившей в столице Чехословакии на немецком языке (у нас газета нашлась в Библиотеке Академии наук в Санкт-Петербурге. Она есть также во Львове).

Заглавие звучало многообещающе: «Исторически достоверно о Швейке. Человек, который знал бравого солдата Швейка»[681]681
  Maximilian Huppert. Historisches vom Svejk. Der Mann, der den guten Soldaten Svejk gekannt // Prager Presse. 6. December 1929, s. 4–5.


[Закрыть]. Гупперт опирался на рассказ бывшего владельца трактира «У чаши» Фердинанда Юриса (реальное лицо)[682]682
  В некоторых источниках иначе воспроизводится имя Юриса.


[Закрыть], «который тихо доживал свой век в Праге, после того как прогорел и продал свое заведение некоему Грегору. Новый владелец приспособил помещение под склад муки для мацы, и трактир надолго прекратил свое существование».

В статье Гупперта, как и в очерке Я. Веселого, утверждалось, что существовал реальный Швейк, послуживший прототипом героя Гашека. Но увы, это не был уже знакомый нам Швейк. И звали его не Йозеф, а Франтишек. По рассказам Юриса, это был сапожник-выпивоха, промышлявший также продажей краденых собак, но чаще всего проводивший время в трактире «У чаши», где он развлекал посетителей всевозможными россказнями, а также военными песнями, за что ему перепадало хмельное угощение и от слушателей и от хозяина пивной. Родился он будто бы 24 июля 1875 года и детство провел в деревне близ Хрудима. Действительную службу проходил в 11-м пехотном полку в городе Писек. Во время мировой войны оказался в русском плену, а по возвращении был послан служить в 102-й полк в Южный Тироль, но затем каким-то образом снова отправился в Россию и оттуда будто бы уже не вернулся.

Что это – до неузнаваемости измененный и искаженный образ того самого Швейка, с которым беседовал Веселый, или кто-то другой? По мере размышлений над этим вопросом начало таять доверие к самой статье из «Прагер прессе». Во-первых, Юрис, а вслед за ним и Гупперт, без тени сомнения называли в качестве одного из своих главных источников сам роман Гашека и оперировали эпизодами из него как достоверными фактами. Во-вторых, смущал уже возраст Швейка. Получалось, что на войну он был мобилизован в 40 лет – с героем Гашека это как-то не вязалось (да и в рассказах, написанных за три года до войны, он был изображен новобранцем, то есть молодым). Постепенно стало вырисовываться, что Франтишек Швейк вообще слеплен в статье из разных лиц. Служба на итальянском фронте после возвращения из русского плена и попытка снова вернуться в Россию подозрительно напоминали факты из биографии Франтишека Страшлипки. Совпадало к тому же и имя (сведения о том, что Страшлипка был прототипом Швейка, уже просочились к концу 20-х годов в печать – газета «Ческе слово» поведала об этом еще в 1924 году[683]683
  Z. Matousek. Putovani za Svejkem… Cp.: F. Sauer, J. Suk // In memoriam Jaroslava Haska. Praha, 1924, s. 97.


[Закрыть]). С другой стороны, возраст больше подходил, скажем, для отца Швейка с улицы Боиште, хотя не совпадал полностью и в этом случае. И совсем уж повергало в смятение «вещественное доказательство», которое описывал Гупперт в подтверждение правдивости рассказа Юриса: «Человек, который знал Швейка (т. е. Ф. Юрис. – С. Н.), обладал также одной бесценной памятной вещью. Это картина на стальном листе с изображением бравого солдата Швейка, держащего ружье, словно зонтик, под мышкой и сосущего короткий черенок курительной трубки, какие курят каменщики. Картина, по свидетельству владельца, нарисована художником по имени Людвиг, который будто бы был собутыльником Швейка. Размеры ее метр на восемьдесят сантиметров. И висела она над постоянным местом Швейка» (потом реликвия якобы перешла в собственность Грегора). По иронии обстоятельств это «вещественное доказательство» не только не подтверждало рассказа Юриса, но и опровергало его. Дело в том, что приведенный отрывок – точное описание рисунка на обложке первого издания «Похождений бравого солдата Швейка», когда роман выходил еще отдельными тетрадями-выпусками. Рисунок этот был выполнен другом Гашека Йозефом Ладой. Если и существовала «картина на стальном листе» (гравюра?), то она была копией рисунка Лады – и повешена была в трактире, конечно, в рекламных целях, для привлечения посетителей. Что касается самого Йозефа Швейка, то, судя по статье Веселого, после появления романа Гашека он в трактире «У чаши» уже не появлялся или по меньшей мере не раскрывал там своего имени. Да и жил он теперь уже в другом месте – на Варшавской или Липовой улице.

Происхождение «гибридной» версии Юриса объясняется, по-видимому, довольно просто – после выхода романа, действие которого начинается в трактире «У чаши», там, конечно, не было недостатка в разговорах о Швейке и его прототипах. При этом слухи и реминисценции из романа, несомненно, обрастали легендами и вымыслами, перемешивались, переплетались. Все это, вероятно, и вобрал в себя рассказ Юриса, тем более что его общение со Швейком (если оно на самом деле было) относилось еще к довоенной поре и потом успело стереться в памяти. Ведь до войны и особого повода запоминать Швейка не было. Главы романа Гашека стали появляться только в 1921 году, а рассказы о Швейке 1911 года такой известностью не пользовались, да и к трактиру «У чаши» не имели никакого отношения – он впервые упомянут в романе. Весьма сомнительно, чтобы кто-то помнил и место, где сиживал Швейк. Оно скорее всего опять-таки было выдумано позднее ради рекламы. Таким образом, «вещественное доказательство» снова возвращало к Йозефу Швейку, известному по статье Веселого и по личному делу в картотеке легионеров.

Обложка первого издания «Похождения бравого солдата Швейка» (художник Й. Лада)

Надо добавить, что сама фамилия «Швейк» относится к числу очень редких. В пражском телефонном справочнике последнего времени числятся только две такие фамилии – обе принадлежат женщинам. Исследователи смогли обнаружить всего пять-шесть человек с этой фамилией и во времена Гашека. К тому же, кажется, все они связаны с двумя упомянутыми семьями (Швейка-землевладельца и Швейка с улицы Боиште), да и родословные этих семей приводят в конце концов к общим предкам. Единственным Швейком, обстоятельства жизни которого во многом напоминают судьбу героя Гашека, остается как раз Йозеф Швейк, живший рядом с трактиром «У чаши». Он и дал основной импульс для возникновения знаменитого образа. Но только импульс, хотя и очень важный. Дальше уже простиралась необозримая и бурная работа гениального творческого воображения Гашека.

Три стадии в развитии образа. На первый взгляд структура образа Швейка удивительно проста. На самом деле она вобрала в себя множество весьма своеобразных элементов. Образ Швейка в его конечном виде – плод длительной эволюции и постепенного обогащения его новыми и новыми художественными подходами и находками. Отчетливо прослеживаются по крайней мере три стадии в его развитии. Первая из них связана с неоднократно уже упоминавшимся циклом, состоящим из пяти рассказов и увидевшим свет в 1911 году. Решающее значение для его возникновения имели антимилитаристские настроения Гашека, во многом отражавшие и общее состояние умов в Чехии того времени и атмосферу в непосредственном окружении писателя. Некоторые из его друзей (Властимил Борек) были даже посажены в тюрьму за участие в антивоенном движении, да и самого Гашека допрашивали в этой связи. Конкретный импульс к созданию рассказов дала встреча со Швейком.

Ирония, лежащая в основе этих рассказов, заключается главным образом в том, что за естественную и как бы само собой разумеющуюся норму молчаливо принимается нежелание чехов служить в армии Австро-Венгерской империи, а читателю демонстрируется психическая аномалия – идиотское рвение наивного солдата «служить государю императору до последнего вздоха». При этом его усердие постоянно оборачивается медвежьими услугами, и в то же время от него невозможно отделаться и избавиться. Его признают непригодным к военной службе, а он «дезертирует», чтобы отбывать за это наказание и остаться таким образом в армии (наказание за уклонение от службы отбывали в армии же). Его лечат в госпитале от кретинизма, завертывая в течение нескольких дней в мокрые простыни и обкладывая льдом, посылают нести службу на пироксилиновый склад, где происходит гигантский взрыв, приписывают в воздушный флот, где он неизменно попадает в катастрофы. Но удачливый солдат каждый раз остается цел и невредим и вновь рвется служить государю императору. Он одержим «экзальтацией мученичества», как определяет автор. До абсурда доведенный верноподданнический экстаз героя позволяет писателю создать веселую гротесковую пародию на официальный идеал солдата.

После выхода в свет рассказов Гашека о Швейке найденный типаж продолжал жить в его сознании, его образ мелькнул раз-другой в кабаретных юмористических пьесах, которые Гашек сочинял и ставил вместе со своими друзьями перед Первой мировой войной. Однако нельзя сказать, чтобы пьесы в чем-то дополнили и обогатили его.

Вторая фаза в творческой истории образа Швейка относится уже к периоду создания повести «Бравый солдат Швейк в плену», написанной в феврале 1917 года на Украине и там же выпущенной (практически в незавершенном виде) отдельным изданием на чешском языке. Сюжет и образ главного героя имеют теперь уже гораздо больше общего с возникшим позднее романом. Это своего рода эскиз к нему. Образ Швейка освобожден уже от явных сказочно-гиперболических черт, какими он был наделен в новеллах, где удачливость героя доходила до того, что он оставался жив при совершенно невероятных обстоятельствах (взрыв пироксилинового склада, падение самолета). Образ Швейка уже соединился с темой мировой войны и историей 91-го полка, что впоследствии позволило автору ввести в роман своего рода комическую историю этой воинской части. В повести уже наметились многие узловые мотивы, которые потом станут важнейшими звеньями сюжета в романе: появление Швейка в инвалидной коляске на пражских улицах в день объявления войны, психиатрическая лечебница, военный суд, история с вручением любовного письма мадам Каконь, эпизод с кражей собаки и др. В повести появились некоторые персонажи, которых мы встретим затем в романе: капитан Сагнер, майор Венцель, обер-лейтенант Лукаш, кадет Биглер, хотя пока что это чисто эпизодические герои и Швейк еще служит в денщиках не у Лукаша, а у прапорщика Дауэрлинга (своеобразный эквивалент будущему образу поручика Дуба).

Однако в художественном отношении повесть значительно уступает роману. Она во многом носит обнаженно агитационный характер. Думается, есть просчеты и в общем ее построении. В ней не вполне органично сочетаются жанр публицистического памфлета и повествование о Швейке. Выдержанный в стиле публицистического эссе, памфлет на полицейский режим Австро-Венгерской империи, на военщину и политику национального гнета местами оттесняет сюжет, отвлекая внимание от него. В романе тоже есть элементы подобного памфлета, но там они больше связаны с общим развитием действия и соразмерны с ним, органично переливаются в события романа.

В повести еще не столь «отработаны» и сами образы, отдельные сцены. Если в романе, например, рассказ каждого заключенного в тюрьме при полицейском управлении об истории своего ареста представляет собой яркую находку автора и выглядит как острая комическая миниатюра, то в повести подобные истории далеко не так остроумны. Правда, и тут встречаются отдельные колоритные эпизоды, которых нет в романе. До некоторых из них Гашек, видимо, попросту не дошел по ходу действия в написанных частях романа (оно обрывается несколько раньше, чем в повести). Это прежде всего сцена на фронте, когда перетрусивший Дауэрлинг отводит Швейка в сторону и просит его выстрелить ему в предплечье, чтобы можно было симулировать боевое ранение и избавиться от фронта. Швейк решительно отказывается, ссылаясь на дисциплину, тогда прапорщик отдает приказ произвести выстрел, что Швейк и делает, зажмурив от страху глаза, после чего Дауэрлинг остается неподвижно лежать на месте (по всей видимости, в романе этот выстрел предназначался бы поручику Дубу).

В целом повесть отражает более раннюю стадию работы над темой, отдельными эпизодами и образами, чем роман. Есть существенные отличия по сравнению с романом и в самом образе Швейка. Во-первых, он пока что как бы конспективен, и мотивы сюжета не развернуты. Во-вторых, он обрисован по преимуществу через действия, поступки – вроде кражи собаки, выстрела в прапорщика и т. д. В повести, как и в рассказах, Швейк далеко еще не так словоохотлив. Только в романе, как уже было сказано, Гашек развязал ему язык, и он становится рассказывающим героем, вербальным типом. Он без конца теперь говорит и вспоминает всевозможные истории. М. Янкович полагает даже, что в романе «творческая активность Швейка проявляется гораздо полнее в его речи, чем в его действиях. Внешняя гротескная маска в “Похождениях бравого солдата Швейка” настолько обогащена активностью речи, что она выглядит уже только как фон для этого средства»[684]684
  M. Jankovic. Hra s vypravemm // Struktura a smysl literarniho dlla. Praha, 1966, s. 180.


[Закрыть]. Помимо безудержных рассуждений необыкновенно говорливого теперь Швейка в романе множество его сюжетных рассказов. Наряду с пародийной историей воинской части и похождениями самого Швейка теперь это важнейший пласт романа. Изымите его, и роман приобретет совсем иной вид. Обилие таких «вставных новелл», как уже говорилось, даже придает ему сходство с народными или полународными повествованиями типа сказаний о Ходже Насреддине, Тиле Уленшпигеле, «Тысячи и одной ночи», «Декамерона» Боккаччо и т. п. Образно говоря, Швейк в чем-то уподобился теперь Шахерезаде… Более того, в монологах и диалогах Швейка часто нанизаны теперь друг на друга, иногда прямо-таки целыми гирляндами, еще более короткие истории, случаи, происшествия, нередко переданные всего двумя-тремя фразами. Все это образует перспективу бесконечного эпического пространства. При этом бесчисленные «включения» такого рода, казалось бы, часто нагроможденные Швейком без ладу и складу, тесно связаны со всем массивом романа функциональной связью. В разных плоскостях они пронизаны взаимоотражениями, порождающими гротесково-комический эффект (некоторые из таких взаимоотражений проанализированы М. Янковичем, Р. Пытликом, 3. Матгаузером, Л. Мергаутом). Вместе взятые, они впитали в себя тот неприкрашенный жизненный опыт простонародья и плебса, который и противостоит в комической эпопее Гашека идеальной и «чистой», во многом официальной картине мира. Столкновение и интерференция двух этих начал и являются одним из основных источников комического эффекта в романе, его бурлескной атмосферы.

Ну и, наконец, в романе последовательно усилена двусмысленность поведения Швейка. В рассказах и повести она выражена гораздо слабее. В первом случае, возможно, мешали цензурные соображения, во втором – установка на прямое обличение отнюдь еще не побежденной австрийской военщины и полицейского режима. Так или иначе, в рассказах и повести на первый план выступала верноподданническая одержимость героя: «…речь идет о гротескной фигуре, об обыкновенном идиоте, о слабоумном… Чем серьезнее он воспринимает свои обязанности, тем последовательнее высмеивает и дискредитирует армию»[685]685
  P. Пытлик. Гашек. M., 1977, с. 329.


[Закрыть]. В романе сама эта одержимость гораздо больше, чем прежде, начинает смахивать на мистификацию. Образ еще раз «перевернут». Да, психологическая аномалия, но и аномалия-то поддельная, притворная, своего рода спектакль. Приобрело законченный вид построение образа по принципу комической загадки, мистификации читателя. Но об этом уже подробно было рассказано.