Читать книгу "Похождения бравого солдата Швейка"

Осматривая в очередной раз сквер и пытаясь представить себе, как была расположена кирха, я не мог отделаться от ощущения, что у меня все-таки не сходятся концы с концами. День был солнечный. Легко было определить страны света, но никак не получалось, чтобы церковное здание соответствовало фотографии и в то же время было ориентировано с запада на восток. А ведь храмы строятся именно так. Не оставалось ничего другого, как снова расспрашивать прохожих. И тут мне снова повезло. На соседней улице я повстречал интеллигентную женщину, которая оказалась реставратором по специальности и знатоком Иркутска. Надежда Георгиевна Леус любезно прошла со мной на сквер и показала, что вход в ограду и в храм находился на самом углу сквера, на пересечении Большой и Амурской напротив башенной части здания поликлиники – через улицу от этого здания. Моя собеседница рассказала также, что вдоль храма в свое время были посажены ели и отдельные из них еще сохранились, хотя и затерялись среди позднее высаженных, но обогнавших их в росте лиственниц. Одна из этих елей, росшая влево от входа в храм (если стоять к нему лицом), до сих пор зеленеет в углу сквера и даже запечатлена, как я обнаружил позже, на некоторых фотографиях этого уголка Иркутска (на них видна и часть здания гостиницы «Модерн» с красивыми балконами в стиле сецессиона)[703]703
  См. книгу: Иркутск. Восточносибирское книжное издательство. Иркутск, 1986, с. 5–6 (цветная фотография на развороте).


[Закрыть]. Симметрично ей, справа от входа росла будто бы другая ель. Они и «сторожили» вход в ограду. Две-три ели сохранились и в другом конце сквера. Правда, при Гашеке этих елей не было. Их посадили позднее, но по ним еще и сейчас можно восстановить по крайней мере часть контурных очертаний храма. В ответ на мой вопрос о странах света Надежда Георгиевна пояснила, что у лютеран допускается и иная ориентировка церковного здания.

От моей иркутской собеседницы я узнал также, что домик пастора стоял на месте торцовой части современного жилого дома-коробки № 20 по бывшей Большой улице, в первом этаже которого сейчас находится книжный магазин. Во дворе этого дома сохранилось небольшое каменное строение с закругленными в верхней части окнами и аркатурным поясом над ними (свисающие концы полукружий образуют в местах соединений нечто вроде крестообразного рисунка). По мнению Надежды Георгиевны, это было здание, связанное с погребальным обрядом. Она добавила, что строение некоторыми чертами напоминает архитектуру самого храма, выдержанного в стиле ранней готики. Красива была якобы и ограда из камня и металла, обрамлявшая кирху. Со временем евангелическая церковь была закрыта, а в здании храма разместили санэпидемстанцию. В середине 60-х годов, как удалось установить позднее, храм был снесен, так же, как на другой площади еще раньше были безжалостно снесены кафедральный собор и Тихвинская церковь, составлявшие вместе со Спасской церковью, Богоявленским собором и католическим костелом (к счастью, уцелевшими) неповторимый силуэт центральной исторической части города. Между прочим, расположение и католического костела, и лютеранской церкви на самых видных местах в центре города (недаром на месте кирхи был сооружен памятник Ленину, для чего она и была снесена) наводило на мысль, что неправославные религии не так уж притеснялись в старой России.

Некоторое время спустя по адресным книгам Иркутска удалось установить, что в 1915 году обитателем дома № 12 по Большой улице был пастор Георг Вольдемарович Сиббуль. Его сын Вольдемар Георгиевич Сиббуль также был священнослужителем (указан тот же адрес). Проживали ли они в доме при храме после прихода Красной Армии и находились ли вообще в это время в Иркутске, остались ли живы или погибли в урагане революции либо позднее, в годы репрессий против духовенства, сейчас уже трудно гадать. Н. Г. Леус сообщила мне позднее в письме, что домик возле кирхи известен как жилище привратника церкви. Возможно, и в конце Гражданской войны он назывался домиком пастора только по традиции.

Так удалось выяснить, где стоял дом, в котором жил в 1920 году Ярослав Гашек, занимая комнату по соседству с Николаевым. Отсюда он ходил в политотдел – в гостиницу «Модерн», до которой было две минуты ходьбы. Отсюда отправлялся на митинги на Александровский сквер (переименованный тогда в сквер Парижской коммуны) на берегу Ангары (пять минут ходьбы неторопливым шагом от домика пастора) и в типографию (семь минут ходьбы; сейчас дом 36 на берегу Ангары – на углу набережной и Тихвинской улицы). В этой типографии издавались газеты, которые редактировал Гашек, печатались листовки и воззвания. Здесь, по воспоминаниям сослуживцев, Гашек вел оживленные беседы с писателем Зазубриным. В этой же типографии, вероятно, было размножено на гектографе и сочинение Гашека «Швейк в стране большевиков», если оно действительно существовало.

Все вроде бы сходилось и совпадало. Смущало, однако, что был известен другой адрес Гашека в Иркутске. Еще в 1961 году его нашел сибирский историк В. П. Скороходов. В иркутском архиве им был обнаружен список чехов и словаков, в котором значилось: «Гашек Ярослав И. – Поарм 5 (т. е. Политотдел пятой армии. – С. Н.) – Дегтевская ул., № 4»[704]704
  В. П. Скороходов. Новое о пребывании Ярослава Гашека в Сибири // Исторический архив, 1961, № 2, с. 197–199.


[Закрыть]. Скороходов сообщал также в своей публикации, что фотография дома по Дегтевской, 4 (позднее она стала называться Российской улицей), была послана Александре Львовой в Чехословакию, и та подтвердила, что они жили с Гашеком в этом доме. Признаться, в рассказе Я. С. Николаева вообще несколько настораживало, что он ни словом не обмолвился о жене Гашека. Между тем в Иркутске она была с ним и даже, кажется, не одна, а вместе со своей матерью. (Во всяком случае И. Частка, опубликовавший воспоминания А. Г. Львовой, записал с ее слов: «В августе (1919 г. – С. Н.) мы с типографией переезжаем (из Уфы. – С. Н.) в только что взятый Челябинск. Мамашу берем с собой, весь сибирский путь она проделала с нами. С ней нам обоим было хорошо»[705]705
  [A. G. Lvova-Haskova]. Muj zivot s Jaroslavem Haskem. Pripr. Jin Castka // Svet sovetu., 1965, c. 41, s. 14.


[Закрыть].) Почему Николаев не упоминает об этом? Случайный пробел в памяти? Запомнилась ему только рабочая комната Гашека, которая находилась рядом с его комнатой? Или в доме пастора у Гашека было только что-то вроде рабочего кабинета, где он мог также отдыхать и в случае необходимости ночевать, а жена и теща жили постоянно в другом месте – там была семейная квартира? А может быть, Гашек вообще в разное время проживал в Иркутске по разным адресам? Глухое упоминание об этом есть вроде бы в книге Штястного: «В половине двадцатого года в Иркутске при губкоме РКП(б) во главе с Гашеком был создан Чешско-словацкий комитет пропаганды и агитации. Разместился он на одной из улиц в небольшом, впоследствии снесенном домике. Некоторое время проживал здесь и Гашек»[706]706
  З. Штястны. Сражающийся Ярослав Гашек…, с. 89.


[Закрыть]. Явно имелся в виду не дом на Дегтевской улице, ибо тот как раз «большой» (Скороходов употребляет именно это слово), двухэтажный в отличие от одноэтажного домика пастора[707]707
  Фотографию дома № 4 по Дегтевской улице см. в кн.: Б. С. Санжиев. Ярослав Гашек в Восточной Сибири… с. 35.


[Закрыть].

Рыбалка на Чертовом озере. Но так или иначе зарисовка Николаева и его воспоминания о домике пастора получили подтверждение. Вскоре затем подтвердились некоторые другие обстоятельства и реалии, связанные с общением Гашека и Николаева. Художник рассказывал: «Одним из наших общих развлечений была рыбалка. Удочки мы держали снаружи дома за наличниками – в доме они не умещались. Мы накапывали в садике у церкви червей, брали с собой старый чайник, варили вкрутую яйца, накладывали каши из пшенной крупы, которую выдавали тогда в любом количестве, а если представлялась счастливая возможность, то захватывали и “китайские” калачи, которые были очень дороги. Мы выменивали их на “Манчжурке” (т. е. на станции железной дороги. – С. Н.) на рубашки или кофе – в зависимости от того, что удавалось достать. С этими запасами около двух часов ночи мы отправлялись к Чертову озеру. В нем, правда, водились только караси, но нам здесь нравилось. Придя на место – а к этому времени уже начинало светать, – мы раскладывали маленький костер и закидывали удочки. Гашек был малоразговорчив, только иногда мурлыкал чешские песни. («Теперь на минуточку прерву рассказ, – вставляет корреспондент. – Это было волнующее мгновение: ненадолго замолчав, чтобы припомнить, Ярослав Сергеевич вдруг извлек из своей памяти мотив и слова – это было как чудо: растроганным голосом, русифицируя слова и напев, он начал петь мелодичную чешскую песню “Летела гусынька, летела высоко…” и первые слова давно забытой песни “Голубые очи, что ж вы плачете”…»). Песню “Летела гусынька” Гашек напевал, когда у него было хорошее настроение, “Голубые очи”, которая звучала как-то трагично, – наоборот, если у него что-то не ладилось, особенно в личной жизни (? – С. Н.).

«Чертово озеро» было второй моей заботой в Иркутске. С одной стороны, было интересно познакомиться со всеми местами, где Гашек бывал, а с другой – хотелось проверить память Николаева и на этом «сюжете». Сразу по приезде в город я стал расспрашивать о Чертовом озере старожилов, начиная с дежурных в гостинице. Но никто из встретившихся мне ничего о нем не знал. Иркутский знаток Гашека Б. С. Санжиев также не помнил. Да и на туристском плане, который удалось достать, озеро не было обозначено. Надежды на подробные карты города и его окрестностей – а они, конечно, имелись в краеведческом музее, – рухнули после того, как стало ясно, что библиотечный фонд музея временно закрыт. И тут мне повезло в третий раз. Буквально в последний день, в самый последний момент удалось заглянуть в Научную библиотеку Иркутского университета, расположенную в так называемом Белом доме – бывшем дворце генерал-губернатора Восточной Сибири, украшающем набережную Ангары. Симпатичная заведующая Отделом редких книг и рукописей Надежда Васильевна Куликаускене предупредила меня, что едва ли я что-нибудь успею прочесть, так как через полчаса библиотека закрывается, но услышав, с каким вопросом я пришел, вдруг воскликнула: «Так ведь я живу у Чертова озера!» Мы разговорились, выяснилось, что Надежда Васильевна также интересуется Чехословакией, писала статьи о чешских книгах в Иркутской библиотеке и публиковала их в пражском журнале «Чтенарж» («Читатель») и в «Федоровских чтениях»[708]708
  Н. В. Куликаускене. Книги переводчика и общественного деятеля Петровской эпохи Ф. Кралика в Иркутске // Федоровские чтения, 1980. М., 1984, с. 149–184; Ее же: Чешская книга в Иркутске// Ctenar, 1982, с. 10, s. 470–471.


[Закрыть]. Довелось ей бывать и в Чехословакии – отдыхать в Карловых Варах. В домашней библиотеке у нее оказался даже русский четырехтомник Гашека, который я готовил к печати. Надежда Васильевна не только охотно рассказала все, что знала о Чертовом озере, но и пообещала в тот же день проверить свои сведения, побеседовав с краеведом Раисой Андреевной Архиповой (р. 1905), иркутской старожительницей, автором двух книг по ботанике Восточной Сибири и незавершенных еще мемуаров. И сдержала слово.

Что же удалось узнать? Чертово озеро расположено на левобережье Ангары, между рекой Иркут и впадающей в нее речкой Кая, у подножия лесистого холма, который носит название Синюшина гора. В давние времена с этими местами были связаны легенды о разбойниках. Но название озера происходит отнюдь не от слова «черт», а от слова «черта». Здесь проходила пограничная черта, разделявшая владения деревень Мельниково и Смоленщино. Позднее я обнаружил, что озеро все же обозначено и на некоторых туристических планах Иркутска – рядом с железнодорожной станцией Кая. Но сейчас оно обмелело и по-настоящему наполняется водой главным образом в сырую погоду.

Путь к озеру из центра города во времена Гашека мог быть только один. Чтобы попасть туда, надо было выйти к понтонному мосту (он находился почти на том же месте, где сейчас находится так называемый Старый мост), перейти по нему через полноводную Ангару и затем двигаться налево к речке Кая и дальше за нее. Дорога могла занимать, в зависимости от маршрута, приблизительно час времени или несколько больше. Значит, приходили они на место где-то после трех часов. Чуть позднее в летние месяцы как раз светает. Таким образом, Николаев довольно точно определил расстояние до озера от центра города.

Во времена Гашека левобережье Ангары еще не было застроено, кроме узкой кромки вдоль могучей реки, и район этот был излюбленным местом отдыха иркутян. Особенно живописны были как раз окрестности речки Кая, покрытые богатой и разнообразной растительностью. Много здесь было черемухи. Иркутские гимназисты еще в пушкинские времена писали сочинения об экскурсиях на речку Кая (в фонде редких книг научной библиотеки Иркутского университета хранится целый сборник гимназических сочинений тех лет[709]709
  Прозаические сочинения учеников Иркутской мужской гимназии, писанные под руководством старшего учителя российской словесности Ивана Поликсеньева. СПБ, 1836.


[Закрыть] изданных ни больше ни меньше как в столице – в Санкт-Петербурге!).

Возвратившись в Москву, я вскоре убедился, что подробности о Чертовом озере можно было узнать и не выезжая в Иркутск. Достаточно было полнее познакомиться с литературой о Николаеве. Выяснилось, что рассказ художника о его общении с Гашеком, о чтении им сибирского «Швейка» был частично воспроизведен в одной из статей о Николаеве еще за семь лет до его интервью пражскому корреспонденту. Вот как описывались там походы на рыбалку: «Они поднимались в предрассветный час, захватив с собой чайник, яйца, калачи, переходили по понтонному мосту Ангару, поднимались в гору, поросшую мохнатым лесом (местность за Ангарой постепенно повышается. – С. Н.). Там лежало озеро, густо заросшее лилиями. Рыболовы забрасывали в темные “окна” удилища, разводили костер, варили уху, наслаждались общением с природой»[710]710
  Д. Славентатор. Поиски, вечные поиски…, с. 159.


[Закрыть].

Вот в этом-то уголке и раскладывал Гашек свой костерок, который горел на расстоянии семи тысяч километров от Праги. Если такое же расстояние отмерить в противоположную сторону от чешской столицы и протянуть мысленно линию на запад, она пересечет всю Западную Европу, весь Атлантический океан, и ее конечная точка окажется на американском континенте, на территории Канады, где-то западнее Оттавы и севернее Великих озер…

Бывал ли Гашек нахмуренным? Самой уязвимой в воспоминаниях Николаева была совершенно неожиданная психологическая характеристика Гашека, далеко не совпадавшая с тем, что было привычно слышать о нем. Венгерский писатель Мате Залка, встречавшийся с Гашеком в Пятой армии в Красноярске, вспоминал, как и многие другие, что вокруг Гашека всегда царил смех: «В присутствии Гашека мрачным оставаться было просто невозможно. Он рассказывал, а мы, кругом стоявшие, улыбались, смеялись, хохотали или просто ржали, надрываясь от смеха. Разговор Гашека – сплошной поток остроумных высказываний»[711]711
  М. Залка. О попе, боге и Ярославе Гашеке // Советское искусство, 1932, 27.2.


[Закрыть]. У Николаева осталось совсем другое впечатление: «По большей части утверждают, что Гашек был необыкновенно веселым человеком. Не хочу этого оспаривать, но я его таким не знал. На протяжении тех нескольких месяцев, когда я жил рядом с ним, он был прямой противоположностью такому представлению, ходил по большей части задумчивый, даже нахмуренный. Он был небрежен в одежде, как, впрочем, и большинство людей вокруг нас ‹…›

Никто в то время, разумеется, не обращал на это никакого внимания. Важнее были другие достоинства, прежде всего достоинства духа и воли. А ими Гашек бесспорно обладал. Он был неутомим в своей деятельности, писал воззвания, статьи, часто ездил выступать за пределы города. На собраниях и на митингах я его, правда, ни разу не слышал, потому что не любил их. Но от других знаю, что он всегда имел большой успех».

Таким образом, в памяти Николаева Гашек остался очень деятельным, однако чуть ли не мрачным человеком. Такая характеристика озадачивала. Но потом выяснилось, что в Иркутске он и был именно таким. Об этом сказано в воспоминаниях жены писателя Шуры Львовой. Она буквально в тех же выражениях, что и Николаев, поведала о настроении Гашека в то время: «В Иркутске Ярослав впервые за много месяцев ходил нахмуренный. Вызвано это было сообщением, что он должен возвращаться домой»[712]712
  [A. G. Lvova-Haskova]. Muj zivot s Jaroslavem Haskem. Z vypravenl Alexandry Gavrilovny Lvove Haskove. Pripr. Jin Castka // Svet sovetu, 1965, c. 40, s. 14.


[Закрыть].

Гашек решал тогда для себя очень нелегкую дилемму. Он должен был сделать выбор – либо возвращаться на родину, либо навсегда остаться в России. И решение нельзя было откладывать. Война кончилась. Стало также известно, что определенные партийные круги в Чехословакии настаивают на его приезде для партийной работы дома. Естественно, что перед своим соседом, который ко всему прочему был на шестнадцать лет моложе его, Гашек далеко не раскрывал ни всех своих дум и забот, ни своего прошлого, в котором была и богемная молодость, и связь с анархистским движением, и первый, распавшийся потом брак, от которого в Праге остался малолетний сын. Едва ли Гашек делился и опасениями за свое будущее – и на родине, и в России. Он отдавал себе отчет, что в случае возвращения его ждет весьма сложная ситуация, что потом и подтвердилось. Не просто было и остаться в России. Конечно, здесь его ценили. Конечно, он не мог предвидеть всех беззаконий, которые обрушились вскоре на страну. Он не мог предполагать, что пройдет некоторое время, и жертвами кровавых репрессий станут и командующий Пятой армией М. Н. Тухачевский (который и сам окажется далеко не без греха), и люди непосредственно из собственного близкого окружения Гашека: в 30-е годы в числе погибших будут и лучшие его друзья. Среди них Николай Кочкуров (Артем Веселый), которого он знал еще по Самаре и мать которого ходила к Гашеку на тайную квартиру, когда он скрывался под Самарой. Погибнет писатель В. Я. Зазубрин, сменивший Гашека на посту редактора «Красного стрелка». Это с ним Гашек «дискутировал о литературном творчестве»[713]713
  З. Штястны. Сражающийся Ярослав Гашек…, с. 65.


[Закрыть] в типографии на углу набережной и Тихвинской улицы, переименованной тогда в улицу Красной Звезды – потом переулок Гашека. (Между прочим в архиве Зазубрина могли отыскаться и материалы, имеющие отношение к Гашеку. Но где этот архив, если сам писатель был расстрелян?) Пал жертвой сталинского террора и бурят Ардан Маркизов, инструктор интернационального отделения, которого Гашек привлек для работы по созданию первой бурятской газеты. Это дочка Маркизова Энгельсина сидит на руках у Сталина на известной фотографии, сделанной в Кремле в 1936 году во время приема делегации трудящихся Бурят-Монголии. В ответ на вручение букета цветов Сталин подарил ей тогда патефон и золотые часы с надписью, выгравированной на крышке: «От вождя партии». Эта фотография, увеличенная до саженных размеров, еще висела на здании ТЮЗа в центре Москвы, иллюстрируя любовь великого кормчего к детям, когда отец девочки уже шел по этапу, а от вождя партии не последовало ни малейшей реакции на письмо несчастной девчурки из далекой степи, в котором она писала о несправедливом аресте отца и напоминала о встрече в Кремле. Отца расстреляли, а мать погибла в ссылке, где с ней находилась и дочь[714]714
  См. подробнее: А Лазебников. Линия судьбы // Советская культура, 1988, 16.IV, с. 6; В. Петров. Портрет и судьба // Советская культура, 1988, 1. XII, с. 6.


[Закрыть]. Но все это было позже, когда и Гашека уже не было в живых. Однако тревожные симптомы, особенно в деятельности советских карательных органов, уже давали о себе знать, и Гашек их чувствовал начиная с 1918 года. Вспомним его рассказ «Перед революционным трибуналом Восточного фронта», в котором, несомненно, отразились его собственные впечатления. После четырехмесячного отсутствия в Красной Армии в 1918 году он сам, как уже упоминалось, прошел проверку ревтрибунала. Все обошлось в тот раз благополучно, но след в душе остался. Особенно выразителен в рассказе Гашека образ члена трибунала Агапова, который борется с «тенями прошлого», «видя в каждом возможного предателя», и считает, что в свидетелях и судебном разбирательстве вообще нет необходимости, а вполне достаточно обвинения, на основании которого можно и выносить приговор, вплоть до смертного. Гашеку он дважды бросает в лицо фразу: «Как волка ни корми, он все в лес смотрит. Гляди, брат, а то голова прочь» (4, 119–122). Было отчего задумываться.

И все же для Гашека в 1920 году даже труднее было вернуться на родину, чем остаться в России (хотя, останься он здесь, финал был бы, скорее всего, печальным, как и у многих других иностранцев, оставшихся в России и погибших в годы репрессий). И, решившись в конце концов на отъезд, он так и не был до конца убежден, что поступает правильно, а позднее иногда и сожалел о возвращении. Отсюда и колебания, и раздумья в Иркутске, и нахмуренность, о которой в один голос и совершенно независимо друг от друга говорят и Николаев, и Шура Львова.

Уверенная и совершенно определенная характеристика психологического состояния Гашека в Иркутске, высказанная Николаевым наперекор существующим представлениям и неожиданно совпавшая со свидетельством жены писателя, конечно, не могла сложиться у него без тесного общения с Гашеком.

Таким образом, все, что удалось проверить в воспоминаниях русского художника, получило подтверждение. Это повышало вероятность достоверности и его свидетельства о существовании сочинения Гашека «Швейк в стране большевиков». Гашек, будучи в России, вообще ведь вынашивал планы сочинений о Швейке, а частично и осуществлял их. Была написана повесть «Бравый солдат Швейк в плену», замышлялась пьеса о вступлении Швейка в добровольческие части. Первая жена Гашека Ярмила Майерова вспоминала, что по возвращении на родину он делился с ней: «Пишу Швейка. Все эти годы эта тема не отпускала меня. На фронте. В России. Всюду»[715]715
  Цит. по кн.: Lidsky profil Jaroslava Haska…, s. 266.


[Закрыть]. Известно также, что вернувшись в Прагу, он пообещал некоторым издателям будущие свои сочинения вроде: «Швейк в русском плену», «Бравый солдат Швейк в плену у большевиков», «Швейк в Бугульме» и даже якобы «Швейк в денщиках у Ленина»[716]716
  См., например: F. Kysela. Franta Haban ze Zizkova. Praha, 1923, s. 344, 347.


[Закрыть]. Обещания эти оказались розыгрышем, но уже заглавия говорят сами за себя. Да и начало работы Гашека над романом совпало по времени с возникновением так называемого бугульминского цикла его рассказов, в которых он с юмором рисует некоторые эпизоды своей службы в Красной Армии. Тематика этих рассказов и замысел романа не могли не соприкасаться в сознании автора, тем более что речь идет далеко не о проходных произведениях. И по художественному уровню они не уступают его роману.

Кстати говоря, бугульминские рассказы позволяют предполагать, что и в романе Гашек, видимо, не склонен был бы идеализировать гражданскую войну, обстановку в Красной Армии и т. д. Скорее они свидетельствуют о его достаточно трезвом и критическом восприятии всего происходившего на его глазах – восприятии, чуждом какой бы то ни было патетики и приукрашивания. Вспомним не только образы членов революционного трибунала в упоминавшемся рассказе, но и образ красного командира Ерохимова, бесчинствующего и упрекающего Гашека в недостаточной жестокости. Казни и расстрелы в глазах Ерохимова своего рода положенная норма, отступление от которой карается и сверху. Если не расстрелять, то хотя бы сделать вид, что расстрелял! Перед приездом инспекции он сооружает ложные могилы якобы расстрелянных врагов революции (рассказ «Потемкинские деревни»). Столь типичный для творчества Гашека мотив розыгрыша и мистификации приобретает, несмотря на юмористический тон рассказа, зловеще инфернальный оттенок. Невольно возникают в памяти строки В. Хлебникова из его поэмы «Председатель чеки»:

 
Приговорен я был к расстрелу
За то, что смертных приговоров
В моей работе не нашли.
 

Герой Хлебникова признается, что чувствует себя «склеенным из Иисуса и Нерона»[717]717
  Прототипом героя поэмы послужил Хлебникову молодой следователь Реввоентрибунала 14-й армии в Харькове А. Н. Андриевский (1899–1983), впоследствии известный кинорежиссер (создавший, в частности, в 1935 году вместе с другими фильм о роботах «Гибель сенсации» – по мотивам пьесы К. Чапека «R.U.R.»).


[Закрыть].

Сближение идеалов коммунизма с идеалами чешских таборитов, пытавшихся создать общины-коммуны и провозгласивших социальное равенство, уживались у Гашека с от вращением к жестокости (сходным было восприятие гражданской войны и у его русских друзей – писателей Артема Веселого, автора романа «Россия, кровью умытая», и В. Я. Зазубрина, написавшего роман «Два мира»). Между прочим, в литературе о Гашеке стало уже общим местом утверждение, что за всю Гражданскую войну он не произвел ни одного выстрела. С другой стороны, публицистические статьи и фельетоны Гашека, которые он печатал одновременно с романом, не позволяют полагать, что он и разочаровался в социалистических идеалах как таковых.

Любопытно, что намерение Гашека изобразить своего героя в обстановке Гражданской войны в России было известно и в Советском Союзе. Создается даже впечатление, что в 20-е годы об этом замысле знали больше, а потом он забылся. Вот что писал, например, в 1929 году обычно хорошо информированный о чешской литературной жизни критик Михаил Скачков (первую половину 20-х годов он жил в Чехословакии). Отметив в одной из своих статей, что тема участия чехов и словаков в боях Красной Армии очень мало разработана в литературе, он продолжал: «Единственный писатель Ярослав Гашек, принимавший участие в гражданской войне на нашей стороне и обещавший описать ее в продолжении своей эпопеи, которое должно было носить подзаголовок “Швейк при советах”, умер, не успев выполнить своего намерения»[718]718
  M. Скачков. Чешская литература о войне // Вестник иностранной литературы, 1929, № 4, с. 222.


[Закрыть]. В другой статье М. Скачкова мы читаем о Гашеке: «Если раньше он писал мелкие рассказы, то сейчас он берется за монументальную эпопею, которая должна была охватить огромный период: мировую войну, русский плен, самодержавие, наши Февральскую и Октябрьскую революции и гражданскую войну в Сибири. Ранняя смерть помешала ему выполнить все эти планы»[719]719
  М. Скачков. Современная литература Чехо-Словакии // Вестник иностранной литературы, 1930, № 6, с. 152.


[Закрыть]). Каждый, наверное, обратит внимание на то, что само название соответствующей части книги, которое приводит М. Скачков, так же, как и упомянутые названия предполагаемых рассказов, поразительно напоминает и по смыслу, и по тону заглавие, названное Николаевым.

Добавим, вместе с тем, что не существует ни одного воспоминания, в котором сообщалось бы об иных вариантах развития темы Швейка и сюжета романа в творческих планах Гашека.

Нет ничего удивительного, что в контексте подобных замыслов могло родиться и сочинение или набросок сочинения «Швейк в стране большевиков». Тем не менее полностью прояснить этот вопрос позволили бы только новые архивные находки. Если их не будет, сообщение Николаева, по-видимому, так и останется еще одной вечной загадкой в биографии Гашека.

Чтобы завершить историю знакомства Николаева с Гашеком, напомним, что осенью 1920 года Гашек выехал на родину. Где-то в сентябре-октябре этого года он навсегда расстался и с Николаевым. В Чехословакии он написал свой знаменитый роман, хотя и не успел закончить его полностью. В начале 1923 года Гашек умер, не дожив каких-нибудь четырех-пяти лет до своей всемирной славы. Николаеву было суждено стать профессиональным художником, пережить Вторую мировую войну, перенести блокаду Ленинграда, во время которой он едва не погиб (был случай, когда его, обессилевшего от голода и теряющего сознание, подобрали на невском льду), а затем оставить и воспоминания о Гашеке.

Но и сказанным замысел романа Гашека, по-видимому, не исчерпывался.

Гашек и Китай. Последнее звено в реконструкции контурного плана романа Гашека может показаться уже совсем фантастическим. Однако приходится считаться с фактами, а они заставляют коснуться еще одного предания, имеющего прямое отношение к творческой истории романа. Для этого надо снова вернуться к информации Ивана Ольбрахта. Ее обнародовал в свое время известный чешский собиратель материалов о Гашеке и инициатор издания большого собрания его сочинений, ныне уже покойный Здена Анчик. В 1951 году в предисловии к «Похождениям бравого солдата Швейка» он сообщил: «По свидетельству Ивана Ольбрахта, Швейк как боец из народа должен был в русском плену после Великой Октябрьской социалистической революции перейти на сторону народа и с народом участвовать также в освободительной борьбе в Китае (Гашек встречался с китайскими прогрессивными военными, когда служил в славной Пятой армии)»[720]720
  Z. Ancik. Predmluva. Fakta о Jaroslavu Haskovi // J. Hasek. Osudy dobreho vojaka Svejka. Praha, 1951, s. 39.


[Закрыть].

Несомненно, эти сведения были получены Анчиком непосредственно от Ивана Ольбрахта, с которым на протяжении многих лет его связывали дружеские отношения. Еще в 1928 году Ольбрахт привлек Анчика к сотрудничеству в газете «Руде право» в качестве автора судебных очерков. В 30-е годы вместес Ольбрахтом и В. Ванчурой Анчик даже ездил в Закарпатье. Они постоянно общались и после Второй мировой войны, в частности, на работе. В 1945–1952 годах оба они работали в Министерстве информации – Ольбрахт руководителем отдела радио, затем издательств, Анчик – в секретариате министра.

И еще одно немаловажное обстоятельство: Анчик несомненно был уверен, что передает сведения, полученные от Ольбрахта, с необходимой точностью: он опубликовал их еще при жизни своего друга. Ольбрахт умер 30 декабря 1952 года, роман Гашека со вступительной статьей Аничка вышел осенью 1951 года. В выходных данных указано: «Набор – 21.IV, печать – 15.IX.1951»[721]721
  Z. Ancik. Predmluva. Fakta о Jaroslavu Haskovi // J. Hasek. Osudy dobreho vojaka Svejka. Praha, 1951, s. 895.


[Закрыть]. Таким образом, предисловие Анчика написано еще до апреля 1951 года – практически за два года до смерти Ольбрахта. Прижизненная публикация сведений, полученных от Ольбрахта, – довольно надежная гарантия точности их передачи.

Как замысел романа Гашека стал известен Ольбрахту? В научной литературе о Гашеке, изданной в Чехии, не существует упоминаний о каких-либо личных встречах Ольбрахта с Гашеком. Однако это чистейшая случайность. Еще более 30 лет тому назад чешский журналист Зденек Штястны установил факт такой встречи и описал ее в своей книге о Гашеке, вышедшей на русском языке в Башкирском издательстве в Уфе, отметив заодно и то обстоятельство, что о посещении Гашеком Ольбрахта еще «не знает общественность». Целая главка в книге Штястного так и называется – «О визите Гашека к Ивану Ольбрахту». Он состоялся в конце июля 1921 года. Гашек тогда жил у Франты Сауэра на Яронимской улице в Праге. «После выхода в июле полностью первого тома “Швейка” Сауэр, придя как-то домой, сообщил Гашеку интересную и отрадную новость: “Ты должен пойти в Крч (один из районов на окраине Праги. – С. Н.) к Ивану Ольбрахту. Он приглашает тебя на обед». Быть позванным на обед в Крч – событие немалое. Ольбрахт жил там со своим отцом Анталом Сташеком (также писателем. – С. Н.) в полном уединении. Когда Гашек пришел в Крч, то был немало удивлен, что Ольбрахт встретил его как старого друга, хотя знал о нем лишь по рассказам Сауэра и Сука (с которыми разговаривал о Гашеке и накануне. – С. Н.) и Софьи Самойловны Гончарской (политработник Пятой армии, встречавшаяся в 1920 году с Ольбрахтом в Москве и рассказавшая ему о работе Гашека в Красной Армии. – С. Н.). После обеда в домике на окраине Праги Гашек чувствовал себя в обществе Гелены Малиржовой (жена Ольбрахта, писательница. – С. Н.) и Антала Сташека настоящим писателем (в высших литературных кругах Гашека все еще недооценивали. – С. Н). Наряду с другими вопросами обсуждался также состав гашековского «предприятия» (деятельность Гашека, Сауэра и Сука по изданию и распространению «Похождений бравого солдата Швейка». – С. Н.)»[722]722
  З. Штястны. Сражающийся Ярослав Гашек…, с. 100–107.


[Закрыть].

Естественно, не могла не зайти речь и о продолжении романа, тем более что в послесловии к первому тому Гашек, как уже говорилось, затрагивал эту тему, оповестив читателей о предстоящем выходе очередных частей романа «На фронте» и «В плену». Ольбрахт вообще живо интересовался судьбой и творчеством Гашека. Еще в 1920 году во время своей поездки в Советскую Россию он усиленно расспрашивал о нем в Москве и привез в Прагу сведения о его политической работе в Красной Армии. Он был первым, кто высоко оценил роман Гашека в печати (в ноябре 1921 года). Естественно, он не мог не проявлять интереса и к замыслу продолжения романа. Таким образом, цепочка информации, идущей от Анчика и Ольбрахта, вновь нас привела к самому Гашеку. Круг замкнулся.