Читать книгу "Я для тебя одной воскресну"

– Ну покажи, как тебя там дома учили! – с вызовом потребовала химичка.

И я показал. Рассказал урок так, что ее отвислые щеки задрожали от бессильной злобы.

Но придя домой, дал волю чувствам. Плакал и рвал тетрадь по химии, словно передо мной эта ужасная жаба. И тогда мама подошла своей летящей походкой, словно не касаясь земли маленькими стопами. Ноги у нее, на зависть всем подругам, были тридцать шестого размера, удивительного для женщины среднего роста. Как сейчас помню одухотворенное, точеное лицо мамы, с острыми скулами и подбородком, с родинкой под губой и маленьким шрамом на носу. Она наклонилась, обдав меня запахами новомодных художественных красок и домашних оладий, обняла за плечи теплой рукой и сказала:

– Никогда не позволяй обиде себя обидеть.

И поцеловала так, как умела только она – в затылок, потрепав непокорные вихры.

Мама никогда не давала обиде себя обидеть и никогда не унывала.

Ксенофобы – дед с бабушкой – вышвырнули ее с младенцем из дома за то, что связалась с инопланетником. Но мама была художницей, и картины ее продавались весьма неплохо. Мы не шиковали, не излишествовали, но ни в чем не нуждались. Даже тете помогали.

Когда родители выгнали маму из дома, ее сестра получила все – внимание, заботу, и… материальный достаток. Дед много лет работал строителем в одной богатой фирме и пенсию получал очень неплохую. Бабушка вышивала шикарные натюрморты на заказ. Тетя училась – сначала в вузе, потом в аспирантуре, а потом в другом вузе. И сидела у родителей на шее долгие годы. А когда деда с бабушкой не стало, оказалось, что у нее нет ни сбережений, ни работы. Тогда-то тетя внезапно и воспылала любовью к сестре и раскаянием, что так давно ее не видела, не навещала, не познакомилась с племянником.

Мне исполнилось десять, когда она появилась у нас на пороге. Высокая, нескладная, с крупными чертами лица – совсем как у деда, в узких джинсах и футболке с блестками. Ее длинные, немного крупные пальцы, унизанные кольцами с синими и зелеными самоцветами, без конца теребили ручку сумки. И брелоки на ней – стилизованные кошки из натурального меха – смешно подпрыгивали. Словно стесняясь, тетя все время прикрывала большим пальцем правой руки ноготь указательного – он был кривоват. Долго мялась на пороге, мычала что-то о том, что я ее не знаю, но узнаю, вылила на меня кучу другой словесной белиберды.

Какой я красивый, какой неземной. Я слушал вполуха в надежде, что мама выгонит ее взашей. Мама все отлично понимала, но подкидывала сестре немного денег, чтобы встала на ноги.

Позже, спустя много лет, на меня вышел отец.

Я вернулся из очередной командировки, плюхнулся в кровать, почти задремал, и тут заголосил мобильник. Ни за что не взял бы, знай я, кто звонит. Но мелькнула шальная мысль – вдруг шеф хочет уточнить что-то по поводу поездки, или первый, черновой отчет вызвал какой-то вопрос. Я принял вызов не глядя.

И услышал тихий, вкрадчивый, очень мелодичный голос мельранца.

Я никогда не разговаривал с отцом, но сразу понял, кто «на том конце провода». Почему-то инстинктивно открыл глаза, и заходящее солнце ослепило последними лучиками.

Отец не дал и слова вымолвить – тараторил как, будто за ним гнались. Извинялся, уверял, что мечтает наладить связь. Зачем? Я не верил ему – ни в добрые намерения, ни в искреннее раскаяние. Лишь обещал подумать. Но через день позвонил мельранский дядя и потребовал оставить их семью в покое. Казалось странным, что один брат отыскал меня – не без труда, между прочим, ведь я переехал в другой конец Земли и почти не сидел дома, мотался по колониям, – а другой открестился. Ужасно не хотелось разбираться в семейных дрязгах. Я возненавидел их всей душой еще когда мамина родня делила наследство, пыталась урвать кусок пожирнее, картину подороже.

Они собрались в нашей старой квартире, там, где еще пахло мамиными красками и ее оладьями… Кричали, вопили, хватали завещанные ею полотна.

Я смотрел на этих чужих, малознакомых людей отстраненно, в оцепенении, как на цирковых клоунов. И не мог дождаться, когда же они покинут осиротевшее жилище.

Наверное, после всего этого мне за многие столетья и в голову не пришло жениться, завести детей. Казалось, нет ничего хуже, чем разбогатеть новыми родственниками. Уже и прежних хватало с лихвой.

И вот только умирая, я вдруг понял – как же хочется, чтобы кто-то присел на смертное ложе, взял за руку, утешил. Сказал, что любит и будет помнить.

Что-то сломалось во мне в тот день.

Но когда вышел из больницы, и не подумал связаться хоть с кем-то из многочисленной родни. Даже с теми немногими, кто все-таки навещал умирающего паралитика. Робко просачивался в реанимацию и, не зная, что сказать, просто стоял невдалеке от кровати, буравя полным сочувствия взглядом. Я почти не запомнил их лица. Слишком плохо видел, чтобы различать мелкие детали на таком расстоянии. Отметил лишь иссиня-черные волосы одного – они походили на птичьи перья, – запах пряностей от другой, тихое позвякивание массивной пряжки ремня третьего.

А сейчас ни с того ни с сего мне безумно захотелось, чтобы Леля… Леля ждала дома или, вот как теперь, сопровождала на задания. Чтобы по утрам вставала и желала доброго дня, чтобы звонила вечером, уточнить, во сколько вернусь. Я не мечтал, чтобы она ждала с горячим ужином, слишком хорошо знал, что для этого достаточно заплатить домохозяйке. Не воображал, как она вылижет дом или постирает, как многие мои коллеги. Обслуга справлялась со всем великолепно.

Но мне ужасно захотелось чмокнуть Лелю с утра – сонную и растрепанную, обнять ее, приехав из офиса – домашнюю, в халатике или трикотажных лосинах с футболкой. Двигать баночки с ее кремом на полке в ванной, чтобы поставить лосьон для бритья: теперь им достаточно было смазаться – и волосы не росли еще месяц. Захотелось, чтобы она попросила шампунь, потому что истратила свой и не заметила.

Не знаю, что на меня нашло, но от мысли об этих маленьких бытовых глупостях в животе теплело и щекотало, а голова наполнялась патокой приятного дурмана.

– Ты хочешь жениться? – Леля отшатнулась как от чумного, и лишь тогда я понял, что выложил ей все, о чем думал и грезил. Она смотрела с таким удивлением, словно я только что поделился планами убийства президента Европы или ограбления Всеземного банковского сообщества.

Я совсем растерялся. Сердце выдало сильный удар, будто пыталось вырваться из грудной клетки, и замерло, сжалось. Почему она так отреагировала? Я почувствовал себя неуместным и жалким. Впервые в жизни. Поделился с Лелей тем, что зрело глубоко внутри, тем, что еще сам едва осознавал, не понимал вовсе. А она отреагировала так… Она плюнула в душу… Мне плюнули в душу.

Наверное, я должен был разозлиться, потешить гордость, выдав ей что-нибудь оскорбительное и лживое. Вроде: «Да я пошутить над тобой хотел. Проверял, насколько ты хороший агент. Распознаешь ли вранье. А ты попалась как новичок!»

Эти слова вертелись на языке, но не хотели слетать с него – прямо прилипли, заразы.

Я смотрел в лицо Лели – расширившиеся глаза, приоткрытые губы, натянутые скулы – и молчал.

Внезапно она тяжело вздохнула, как-то совсем тяжело. Будто едва могла сделать этот вздох. Покачала головой и смешно, как ребенок, подтерла нос пальцем. И я увидел прозрачную капельку на щеке Лели и на пальце тоже. Она плачет?

Сердце сжалось сильнее и заколотилось так, что загрохотало в ушах. Я дернулся, чтобы обнять ее, прежде чем подумал. Но Леля пулей вылетела из кресла. С разбега плюхнулась в другое, поодаль, обхватила колени руками и спрятала в них лицо. Плечи ее вздрагивали. Да что такого сказал?

Я не понимал, что происходит, и от этого ощущал себя совершенно беспомощным, ненужным.

Несмотря на протесты Лели, подскочил, сгреб ее в охапку, опустился на кресло и посадил к себе на колени. Она спрятала лицо у меня на груди и заплакала. Так горько, что мне захотелось тоже всплакнуть. Я всегда ощущал чужую боль, сочувствовал. Но как-то издалека, отстраненно. Так, как сочувствуешь героям фильма, зная, что они не настоящие, не живые люди. Но сейчас… казалось, раскаленные пруты жгут виски, а сердце бьется с неимоверным трудом и каждый удар приносит боль.

– Л-леля, – промямлил я. – Ты-ы… извини. Если что не так сказал. Ну зачем же так расстраиваться? Хочешь мятного чая?

– Шампунь с апельсиновой отдушкой… Шампунь, – прошептала она и снова залилась слезами. Плечи Лели поникли, а ладошки вздрагивали на моих плечах.

Я смутно припомнил, что заикался про этот шампунь в своей исповеди. Но кто же мог подумать, что Леля так расстроится?

Мне нравилось, когда от женщин приятно пахло, особенно цитрусами. Что же тут такого?

Аромат «привязался» ко мне из первого, тогда еще лубочного кино 4Д. Трехмерного и с запахами. Там была героиня – удивительная, милая и по-настоящему домашняя девушка. Красивая, но не такая модная, как подружки. Одноклассницы считали ее невзрачной, а одноклассники вздыхали по ней издалека. Мне нравилась не столько актриса – слишком зрелая, фигуристая, взрослая для такой роли, сколько ощущения от героини. Этот флер ненавязчивого обаяния – ты чувствуешь его всем существом и запоминаешь надолго. И запах ее волос – апельсиновый.

Я ждал объяснений, но их не последовало. Вместо этого Леля резко выпрямилась – я прямо чувствовал, как разом напряглись, налились силой ее мышцы, и вскочила на ноги. Не успел снова ощутить себя хуже некуда, как обычно, когда она ни с того ни с сего шарахалась, словно от чумного, но Плазма махнула мне рукой и бросилась к дверям.

– Идем со мной! – позвала, уже держась за ручку.

– Что такое? – совсем растерялся я.

– Шеф! – Глаза Лели гневно сверкнули, кожа на скулах натянулась. – Он что-то знает! И не будь я индиго, если не заставлю его выложить все начистоту! – С этими словами она выскочила вон, а я рванул вдогонку.

Глава 10. Где герой впервые понимает, что такое страсть

Я бежала от Вайлиса сломя голову. От его объятий, от собственных ощущений рядом с ним. Бежала к Элдару Масгатовичу. Звучит парадоксально, но факт.

В чудо-каюте связи, естественно, не было. Секретность, чтоб ее!

Я рванула в соседнюю – пустую, копию моей, да и почти всех остальных на корабле. С силой нажала едва заметную розовую кнопку на стене. Навстречу выплыл виртуальный телефон – что-то вроде трехмерной проекции старых стационарных аппаратов. Мобильники в кротовых норах не действовали. Но корабельная связь иногда пробивалась куда надо. Как и почему – понятия не имею. Но мне срочно требовалось поговорить с шефом. Вчера! Как он сам обожал говорить.

Флер близости Вайлиса, тепло в животе, желание прильнуть, спрятаться у него на груди от всех бед, никак не отпускали. Да что это со мной? Еще недавно казалось, между нами только желание. Зашкаливающее, горячее, почти как плазма в моей крови. Но только лишь животное влечение, если выражаться грубо и прямолинейно.

И вот теперь… теперь случилось что-то непонятное и напугало меня не на шутку. Я ждала, пока виртуальный телефон включится, даст сигнал, что можно звонить и внутренне напрягалась все сильнее. Мышцы натянулась струнами, и чудилось мне: одно неверное движение – и они лопнут со звоном и треском. Птичкой в клетке билось сердце. Вайлис навис за спиной, почти касаясь. Шелохнись я хоть немного – и обязательно задела бы его.

Я чувствовала жар его тела, его эмоции бились в несчастный аурный щит, как волны в прибрежные валуны. Еще немного – и обтешут их, огранят под себя.

Я страшилась обернуться и встретиться взглядом с Вайлисом. Чертов телефон! Ну почему же ты так долго! Ну давай же! Давай!

Ненавижу все эти виртуальные штуки. Так приятно было бы подержать в руках нормальную трубку, скользнуть пальцами по гладкой пластмассе. И что современные люди нашли в этих призраках вещей?

Казалось, все вокруг ненастоящее. Дунь – и оно развеется как туман. И останусь только я. В полной пустоте, такой же глухой и отвратительной, как та, что живет внутри.

Впервые за долгие годы я почему-то дала слабину. Захотела чужой защиты, защиты незнакомца, захотела чужой помощи, сочувствия. Неужели всему виной тот самый шампунь с цитрусовой отдушкой? На глаза снова навернулись слезы. Колючий ком в горле причинял боль, по телу прошли спазмы, будто бы я на самом деле опять зарыдала. Дочка, моя девочка. Она обожала этот шампунь.

Когда ей исполнилось четырнадцать, мы вместе пошли в косметический магазин. Картонные модели у входа зазывно улыбались, предлагая помаду и тушь. Яркие люстры у потолка заставляли постоянно щуриться. Отражаясь от стеклянных витрин и зеркал, их свет, казалось, заливал помещение до краев, как вода. Длинные ряды витрин ломились от баночек, скляночек, тюбиков, пластиковых пакетиков. Мимо нас сновали сумасшедшие толпы. Женщины, девушки, девочки хватали крема, пудру, помаду, карандаши для всего на свете, пшикали духами на тестовые полоски. Нюхали, изучали, теснили друг друга возле табличек с популярными брендами.

Ни я, ни дочка никогда особенно не пользовались всеми этими дамскими штучками. Мы сразу отправились к стенду с шампунями. Я с умилением наблюдала, как дочка читает этикетки, нюхает пробники. Наконец, она восхищенно выдохнула и сунула мне под нос один из них. В лицо пахнуло апельсином и чем-то сладким, но не приторным.

– Мой аромат! – заявила дочка.

Она всегда пользовалась только этим шампунем. Даже когда вышла замуж, даже когда родила свою дочку. И когда Вайлис его упомянул… внутри что-то взорвалось. Казалось, боль везде, по всему телу – ноет и рвет на части. А сердце… сердце остановилось, замерло в груди, словно устало биться без моих детей, без любимых.

З-з-з-знь…. Дз-з-знь.

Колокольный звон сообщил о том, что телефон включился и есть какая-никакая связь. Без особой надежды я набрала мобильный номер шефа так быстро, что Вайлис тихо присвистнул и обалдело выдал:

– Ты на клавиатуре работаешь со скоростью света.

– Две диссертации любого так научат, – отмахнулась я и приложила к уху виртуальную трубку. Этого можно было и не делать. Но сказывалась сила привычки.

– Ты кандидат наук? – воскликнул Вайлис – его эмоции снова ударились в мою защиту, как девятый вал в борт корабля.

– Доктор, – неохотно призналась я – это было давно и неправда. В той, другой, счастливой жизни. Вайлис снова присвистнул, но тут на телефоне зажегся зеленый огонек. Неужели?

– Алло? – послышался в трубке взволнованный голос Элдара Масгатовича. – Вы в порядке? – спросил он так, словно знал о нападении. Чертов пройдоха! И ведь не предупредил!

Я проглотила несколько нецензурных фраз, так и вертевшихся на кончике языка, и как можно спокойней произнесла:

– Что здесь происходит? Почему на корабль напали? Мы думали, наша миссия полезна всем. А оказывается, у нас могущественные враги? И какого черта нас оснастили, как военный истребитель? Даже круче!

Пока я громоздила один вопрос на другой, шеф недовольно сопел в трубку. Но не перебивал – значит, чувствовал себя виноватым. Остановилась я с трудом. Вайлис бережно пожал ладонь – прикосновение его теплых пальцев, ободряющий жест успокаивали помимо воли. Спутник обошел меня, встал рядом, слегка прислонился плечом.

И я обомлела, потеряла дар речи. Если бы вместо Вайлиса рядом очутился Элдар Масгатович, я и то бы не так поразилась. Сердце судорожно забилось, внутри похолодело – то ли от испуга, то ли от дурного предчувствия.

Аура Вайлиса пылала, как у настоящего индиго с огнем в крови. Рыжие всполохи не исчезли, наоборот – охватили биополе целиком. Теперь оно напоминало мультяшный цветок-костер – лепестки его трепетали, словно от порывов ветра, переливались кусочками радуги.

Да что с ним не так? То есть плазма в ауре – очень полезная штука. Она делает существо почти неуязвимым – достаточно лишь вовремя «загораться». Дает массу чудесных способностей. Истощает не в пример любым другим способностям – что правда, то правда. Но избежать этого несложно. Нужно только вовремя восстанавливать энергию, не растрачивать куда ни попадя, следить, если близка к перерасходу.

Но Вайлис не индиго. В его ауре не должна жить плазма, не столько времени, по крайней мере. Это очень опасно, а возможно, и фатально. Что за чертовщина? Мои суматошные размышления прервал голос Элдара Масгатовича – неожиданно спокойный и даже немного виноватый.

– Я попробую объясни…

Я не сразу поняла, что оборвалась связь. Думала, шеф заикается на нервной почве. Но внезапно в каюте погас свет.

Раздался грохот падения тела. Неподалеку смачно выругался Вайлис, и меня повалили на пол. Вместо того чтобы пытаться проморгаться, я перешла на астральное зрение и мигом оценила диспозицию. Вайлис дрался с одним биоботом, а на меня замахивался другой. Примеривался, чтобы приложить уж наверняка, в полной уверенности, что все еще невидимка. Как ни парадоксально, но у гуманоидов-полумашин невесть откуда появлялась своя, неповторимая аура. Она походила на молочную пену вокруг фигуры.

Я откатилась вбок, и кулак биобота пришелся на металл корабля. Из ауры врага выстрелил фейерверк желтых и бордовых искр. Это вам не Вайлис! Все как у людей. Биобот больно ударился и бесился по этому поводу. Не рассчитал, полумашинка, что я индиго.

У твоего подлеца-начальника не хватило уровня доступа. Не разнюхал он о моем происхождении. Что ж! Пеняйте на себя, господин новый враг!

Биобот нервно замахнулся еще раз, метя в голову. Прыгнул, рассчитывая усесться на меня, придавить мощным телом. Его размеры и контуры фигуры выдавали мужчину недюжинного веса и силы. Уж придавит, так придавит.

Я изо всех сил толкнулась ногами и уехала далеко вперед, несмотря на нескользкое, бархатистое покрытие пола. Биобот промахнулся, присел вхолостую. Я тут же воспользовалась ситуацией – локтем добавила ему скорости. Полумашина сильно ударился коленями. Завалился вперед, фонтанируя болью и яростью. Плевать! Так тебе и надо, мразь!

Я выбросила вперед ноги и нанесла серию быстрых ударов в лицо наглому биоботу. Он уклонился от половины – явно включил инфракрасное зрение. Ну и ладушки. Я вскочила на ноги и ударила мерзавца локтем в живот. В то самое место, где у биобота сходились нервные пучки. Громила задергался, все вокруг него пожелтело. Бордовые ручьи заструились из ауры, как лучи из мультяшного солнца. Злись, себе, злись. Думаешь, подло напал в темноте и уже победитель? Как бы не так!

Я хорошенько замахнулась и рубанула ребром ладони по нервным центрам – у переносицы и в районе щитовидки.

Биобот рухнул навзничь, как подкошенный. Взвыл и закусил губу, пытаясь справиться с болью. Так тебе! Знай наших! Этот вид борьбы практиковали только мельранцы и индиго. Слишком точное требовалось попадание. Мы видели крупные нервные сплетения по ауре, как определяли ее мельранцы – не имею понятия. Но другие гуманоиды не завалили бы биобота так, как я. Промахнись я на миллиметры – нервное сплетение не отреагировало бы такой невыносимой болью. Не выстрелило бы ею во все части тела.

Биобот не выдержал. Застонал в голос, почти как человек, и обмяк – болевой шок ненадолго отключил мозг.

В этот момент зажегся свет и к нам подскочил взволнованный Вайлис.

Взгляд его расширенных глаз неверяще скользил от меня к биоботу и назад.

Спутник небрежным ударом ноги перевернул полумашину. Ну так и есть! Квадратногнездовой брутал. Квадратная челюсть, квадратный лоб, низкие надбровные дуги, горы мышц – все, как положено такой конструкции.

Своего противника Вайлис оставил в углу тоже в шоковой отключке. Он походил на моего так же, как качок на качка. Только лица отличались – инженеры постарались придать биоботам побольше индивидуальности.

Вайлис «отмерз» быстро – расплылся в улыбке, восхищенно подмигнул и выпалил:

– Слава богу! С тобой все хорошо.

Я даже немного опешила. Думала, он потрясен моими боевыми навыками, не ожидал такой силы, прыти. А он… он… на самом деле беспокоился?

Аура Вайлиса полыхнула плазмой так, как полыхают ауры индиго, если они очень сильно взволнованы. Чудеса, да и только!

Вопросы роились в голове, как пчелы в растревоженном улье. Одни наполняли медовой сладостью, рождали давно позабытое ощущение радости бытия. Другие чувствительно жалили, напоминая о странности происходящего.

Сердце тревожно сжималось, в животе холодело, скулы сводило.

Почему на нас напали, понятней понятного. Тот, кто атаковал корабль, попытался сделать свое дело иначе, тоньше. При его уровне доступа подсунуть нам «подсадных» биоботов обслуги – раз плюнуть. Было бы даже нелепо, если бы наш неведомый могущественный враг не подстраховался таким способом.

Послать биоботам сигнал к нападению тоже не составляло труда – некоторые силовые поля легко проникают даже в кротовые норы.

Но почему аура Вайлиса все больше напоминает ауру индиго с огнем в крови?

Я изучала его биополе там, на трассе, сразу после аварии. Детально изучала. Ничто не предвещало беды. Обычная аура полукровки, плюсминус.

Я изучала ауру Вайлиса в больнице, когда пришла оживлять его. И она ничуть не поменялась. Добавились энергетическое истощение, истончение биополя там, где тело повредилось сильнее всего. Обычное дело для тяжело больных. Ничего нового.

А теперь…

Не успела слово сказать, Вайлис ошарашил так, что я села на кровать – благо она оказалась неподалеку, иначе могла просто упасть на пол.

– Представляешь! – довольно заявил спутник. – Раньше я видел в темноте едва различимые контуры существ. У мельранцев что-то вроде недоразвитого инфракрасного зрения. А сегодня! Сегодня я отчетливо разглядел биоботов! Только почему-то не светло-светлокрасными… А ярко-белыми! Леля? Ты в порядке?

Я замерла на кровати, переваривая услышанное. Черт! Да что же происходит-то?

Срочно надо связаться с самыми старыми и могущественными индиго. Они помнят еще Октябрьскую революцию. Я старалась поменьше общаться с этими динозаврами среди сородичей. Лекции о том, как загубили настоящий коммунизм «западной буржуазной заразой» раздражали как ничто другое. Но… потерплю. Дело серьезное.

И вопрос даже не в том, какие еще способности получил Вайлис от неожиданного исцеления. Не-ет! Вопрос куда сложнее и опасней. Чем грозит ему мутация биополя?

Ауру индиго нельзя прикрепить, например, к человеку. Тело не выдержит. Бешеные всплески эмоций, сумасшедшие перепады настроения, в конце концов, энергетическое истощение – самое малое, что ожидает такое существо. Ни один человек не проживет с аурой индиго больше года. Да какое там! Больше нескольких месяцев не протянет.

Правда, Вайлис не человек. Точнее, не так. Он не совсем человек. Аура у него почти мельранская. Для полукровок такая чистая энергетика – большая редкость. Но тело-то у Вайлиса частично человеческое. Насколько частично? Этого я не знала. Для столь детального изучения органов и крови при помощи ауры нужно долго учиться. Я никогда этим не интересовалась. Просто не было ни желания, ни повода. Не представлялось случая.

Что ж. Пора заполнять пробелы.

Почему-то вспомнился один индиго – мы были знакомы только по мысленным диалогам. Японец. Он связался со мной однажды сам, без малейшей необходимости. Иду себе по улице, раздумываю, что купить к ужину и – бац! – в голове чужой голос. Нет, чужие мысли, окрашенные в тембр голоса, в темперамент. Мы прозвали этого индиго Ледик – парень управляется с холодом. Может даже заморозить при желании, затушить порывы чувств. Некоторые индиго смеются, что ему и морозилка-то без надобности.

Ледик говорил очень быстро, но невероятно точно и кратко. Каждое слово было на своем месте, ничего лишнего. Речь его выглядела не столько эмоциональной, сколько энергичной и бодрящей.

Я проболтала с Ледиком до самого дома. Купила по его советам рыбу и по ним же сварила самую вкусную уху, какую пробовала. Мы болтали совершенно ни о чем. Просто так. Но не могли прервать контакт – настолько оказались друг другу интересны. Ледик рассказывал о своем даре, о его проявлениях, я – о своем. Не припомню, чтобы с кем-то еще делилась тем, как тренировала способности, как они пробуждались. То меня раздражало как медленно, неспешно проявлялся дар, то пугали внезапные вспышки новых возможностей.

А потом вдруг Ледик спросил, знаю ли я, представляю ли, как работает слияние аур, обмен энергией в момент оживления. Понимаю ли, что происходит с воскрешенным, когда плазма проникает в его биополе, перерождает клетки одну за другой.

Я отмахнулась. Мол, не знаю и знать не хочу. Эффект пропадает за часы. Зачем мне его понимать? И Ледик вдруг тихо проронил: «Однажды наверняка случится иначе. И тебе придется выяснять».

Он был чертовски, по-восточному прав. Со своей философией, что ничто в мире не проходит бесследно и у всего есть своя цена.

Я смотрела на Вайлиса, и сердце сжималось в груди. Он не заплатит за мою ошибку. Нет, я не позволю. Сделаю все, чтобы исправить оплошность и постараюсь разорвать незримую связь между нами. Вайлис должен забыть меня. Забыть, как страшный сон.

От этой мысли вдруг снова захотелось заплакать. Но меня встряхнул сам Вайлис:

– Леля? Да что с тобой? – встревоженно спросил он.

– Мне нужно связаться со своими, – выкрикнула я и метнулась к дверям.

– А я-то чем мешаю? – полетел вслед вопрос. – Почему не отсюда связаться? Ладно… – добавил без надежды на ответ. – Отключу этих деятелей совсем. И проверю остальную обслугу. Надо убедиться, что мы вырубили всех лживых биоботов. По логике всех. Иначе остальные пришли бы на помощь проигравшим. Но лучше убедиться.

Я слушала Вайлиса вполуха. Неслась к себе в каюту, на бегу вызывая Илью – того самого, древнего индиго – поклонника коммунизма на всей планете. Теперь, наверное, во всей Галактике. И будь я проклята, если не выслушаю все его бредовые идеи на этот счет, лишь бы узнать, что творится с Вайлисом.

* * *

Илья откликнулся сразу. Как всегда. Одинокий, как и все мы, он любил пообщаться, лично, мысленно, по телефону – значения не имело. Илья хватался за любой шанс.

Мы не любили с ним связываться. Всему виной эти бесконечные рассказы о себе, о том, как провел день, как провел лето. О том, как хорошо было при Ленине, а как при Сталине и при Брежневе. Возможно, прожив столько же, сколько Илья, и я стану такой же. Болтушкой, брюзгой, для которой все нынешнее – плохо, а старое – недостижимый предел совершенства.

Страдая от одиночества, Илья принципиально не общался по интернету. Не признавал его как вид общения вовсе. Говорил – это способ обезличить собеседника. Любой псих, любой тролль может писать тебе, навязывать общение – на своих правилах, на своем интеллектуальном и культурном уровне. Ты не видишь выражения лица оппонента, как при беседе глаза в глаза, не слышишь его голоса, как по телефону, не ощущаешь его эмоций, интонаций, как мысленно.

Ты не знаешь о нем ничего, кроме любви к тем или иным смайликам, к длинным или коротким сообщениям, к троллингу или нормальному диалогу.

В чем-то Илья был прав.

Помню, как тролли донимали меня на одном сайте, доводили почти до слез откровенной клеветой. Индиго не может разбазаривать свои данные на весь галанет. И низкие людишки вовсю этим пользовались.

И лишь один человек тогда вдруг послал сообщение: «Господа! Как вы можете верить и вообще принимать во внимание сообщения тех, кто не оставляет даже мыла?! Может, они сидят и злорадно ухмыляются над чужим горем? Может, они намеренно порочат тех, кто лучше их и порядочней стократ? Вы не думали об этом?»

Илья отозвался на мой мысленный призыв еще по дороге в каюту. А когда я плюхнулась на кровать и устроилась по-турецки, уже прослушала несколько лекций. В лучших своих традициях Илья начал с того, чего ждал от революции Ленин и как его задумку загубили бездарные последователи, жадные до денег и власти.

Про сталинские времена я пропустила мимо ушей – многозначительно мычала и кивала. Не знаю, смог ли он увидеть. Чтобы не раздражаться на длинные монологи Ильи, я представляла, как иду по берегу моря. Ласковые ладошки массажистов-волн гладят ноги, а солнце обливает кожу желанным теплом.

Когда между фразами Ильи уже можно было вставить несколько слов, я вступила в диалог:

– Мне очень нужен твой опыт. Поможешь? – спросила напрямую.

– Чего стряслось? Говори! – предложил Илья, разом прервав рассказ о бессвязных брежневских речах по телевизору и его знаменитых бровях.

– Гм… – замялась я. – Столкнулась тут с проблемой. Во время оживления. Раньше такого не было. Никогда.

– Плазма! Давай уже начистоту! Не зря же ты меня столько времени слушала, – хмыкнул Илья. – Я тебе благодарен. В кои-то веки хоть кто-то не прерывал. Не голосил, какой я зануда. Вываливай напрямую.

– Я оживила полумельранца. Полукровку, короче. И он… у него… Его аура осталась такой же, как у индиго.

– Стоп! – скомандовал Илья. – А сколько прошло времени с момента оживления?

– Две недели с копейками.

Я прямо увидела, как он нахмурил кустистые брови и покачал головой:

– Есть два варианта, Плазма. Либо он станет как индиго, либо…

– Умрет, – закончила я через вздох. – А какой вероятней?

– Ну кто ж его знает, – пожал плечами Илья – я то ли догадалась, то ли снова увидела жест собеседника. – От физики парня зависит. Если тело крепкое, если много мельранских генов, то бояться нечего.

– А есть какие-то признаки? Ну что он выживет или…

– Следи за ним и сама поймешь. Разве ты не видишь, когда человек умирает? Даже индиго без огня в крови заметно.

– Вижу, – растерялась я, усиленно пытаясь вспомнить – были ли признаки разрушения в ауре Вайлиса. – Но он не человек. Он же полумельранец. У него другая аура, – зачастила, с ужасом осознавая, что не поняла и половины того, о чем говорило, а порой даже кричало, биополе Вайлиса.

– Тогда доверься интуиции, – посоветовал Илья. – Слушай, я сказал все, что знаю, – закруглил он разговор. – Если хочешь послушать про Хрущева….

– Нет! – быстро ответила я и отключилась.

– Плазма? Леля? Плазма? – Когда взгляд сфокусировался, я увидела Вайлиса – он сидел рядом и тряс меня за плечи.

На спутнике лица не было. Бледный, хмурый, с горящим взглядом, он казался воплощением тревоги. Окаменевшее тело дополняло картину. Жгуты мускулов проступили на руках, шее. Желваки ходили ходуном.

– Что? – испугалась я.

– Это я тебя хотел спросить «что»! – возмутился Вайлис. – Я зашел сказать, что остальные биоботы в норме. Что наши вражины повержены. Лежат себе в блоке для запасных деталей балластом. И больше не причинят вреда. Я отключил их совсем. Без питания больше трех суток не протянут. А ты сидишь как статуя и ни на что не реагируешь. Еще немного, и я засунул бы тебя под холодную воду.

– Ах э-э-это, – облегченно вздохнула я. – Я разговаривала с другим индиго.