Читать книгу "Восставшая Луна"

– Почему ты не закончила обучение?

– У меня случился интеллектуальный кризис.

– Мыльные оперы. – Абена не скрывает презрения.

– Ты смотришь теленовеллы?

– Нет.

– Значит, ты не можешь судить, – говорит Росарио со сдержанной яростью. – Я утратила веру. И не надо мне ничего объяснять. Я пришла на встречу с наставником и узрела кометы. Облака комет, далеких, холодных и мертвых, где-то там, среди пустоты. Теории, теории, теории – и все такие же вымышленные, как теленовеллы. Метапроза, банальности. Изобилию теорий нет конца. Я поблагодарила его и ушла.

– И стала работать защитником по найму. – Туми снова проверяет резюме Росарио. – Сражений не было, как я погляжу.

– Проигранных дел – тоже. Передай контракт моему фамильяру, пожалуйста.

Абена наблюдает за нанятой работницей, пока кабина спускается. Эта Росарио вся из узлов и стальных тросов, жилистая и быстрая. Язык у нее острый, но в истинной схватке, от которой не улизнуть, как глубоко она сможет ранить? И что подумает Ариэль Корта? Восхитится вопиющей дерзостью, самоуверенностью, ореолом краха и изгнания. А что думает Абена Маану Асамоа? То же самое. И еще кое-что. Ей нравится риск, опасность, ощущение, что миры застыли на острие клинка, – все, что воплощает собой эта маленькая женщина. Среди своих товарищей в коллоквиуме «Кабошон» Абена выступала против варварской сути лунного права. Любой общественный договор должен опираться на гражданский и уголовный кодекс. В глубине души она восхищалась его интимностью. Правосудие должно задевать за живое и чего-то стоить: любой, кто неверно воспользуется правосудием, должен порезаться им как ножом. Однажды – иногда она говорит себе, что это было с какой-то другой Абеной, – она подарила Лукасинью Корте право просить убежища у семьи Асамоа и воткнула ему в ухо серьгу, пустив кровь, которую слизнула, попробовала на вкус. Эта Абена и затеяла драку в баре, чтобы поставить на место Ишолу Олувафеми, – да, показать, что она тоже может играть в эту игру, да; но большей частью просто потому, что она могла так поступить. Потому что это было захватывающе. Удары кулаков, блеск ножей, падение тел и звон разбитого стекла возбудили ее сильнее, чем бывало до сих пор. Нет, не существует двух Абен Маану Асамоа. Есть только одна, и ей не терпится выйти на арену Суда Клавия.

«Не позволяй ей соблазнить тебя, – сказали друзья из „Кабошона“, когда она заняла место личного секретаря Ариэль в УЛА. – Она очаровательна и умна, она превратит тебя в нечто неузнаваемое».

«Все гораздо хуже, – могла бы сказать им Абена. – Она превращает меня в себя».

Моту раскрывается. Абена Маану Асамоа переводит дух и выходит на площадь Суда. Налетают камеры. Репортеры рвутся вперед. Голоса сливаются в шум. Абена Маану Асамоа накидывает на плечи меха и уверенным шагом идет к дверям Суда Клавия. Ее каблуки звенят по полированному агломерату, словно череда тихих выстрелов.

«Заседание суда начинается в тот момент, когда ты распрямляешь ноги в моту», – сказала Ариэль. В пять утра коллеги по коллоквиуму начали ее одевать. В шесть прибыла команда парикмахеров со своими приспособлениями и воздвигла вокруг нее строительные леса. В семь настал черед косметики, и ей нарисовали «судебное лицо». В девять она поела немного фруктов – маленьких ягод, чтобы не вызвать отечность и не запятнать безупречные зубы. В девять пятнадцать в последний раз связалась с Ариэль на обратной стороне.

«Видала я составы суда и похуже, – сказала адвокатесса. – Валентина Арсе принимает решение в первые десять минут, так что выдвигай главные доводы пораньше. Квеко Кума захочет, чтобы все закончилось до обеда. Он жуткий фанат гандбола. Вторую половину дня всегда тратит на скандалы на фанатских сайтах. Мано ди Диос – его фанатское имя. Риеко Нагаи я знаю давно. Она привела меня в Павильон Белого Зайца и все еще в нем состоит. Дает советы моему брату. Предвзятость не влечет за собой юридических проблем, если ее компенсировать; предубеждение – другое дело. Она будет слушать тебя внимательно. Риеко и Валентина никогда друг с другом не соглашаются. Квеко это знает, так что не пытайся лизать ему зад. Не на публике. Ну, развлекайся».

В десять прибывает ее защитница. Росарио выглядит аккуратно и профессионально в своей униформе из комбинезона клепальщицы и головного платка. Когда они поднимаются по ступенькам, она следует за Абеной, держась за плечом. Репортеры и кураторы сплетен выкрикивают вопросы:

– Госпожа Асамоа…

– Громкое дело…

– Молодость и неопытность…

– Я только что поймала и обезвредила пять дронов, нацелившихся на тебя в рое камер, – шепчет Росарио. – Может, это ерунда, а может – убийцы. Лучше перестраховаться. Подумала, тебе надо знать.

Абена касается пальцами задней стороны шеи – принятый в Тве ритуальный жест: смахивание смертоносного паука. О, темные сестры Ананси. Она не может дышать. Она не может сделать следующий шаг. Росарио касается ее локтя – и сила течет рекой.

– Продолжай идти, продолжай улыбаться, – говорит Росарио. – И не переживай. Если кто-то обойдет мою электронную защиту, у меня есть противоядия от пятидесяти самых мощных токсинов.

Наверное, защитники так шутят. Но Абену это бодрит.

– Суни и Корта…

– Неопытность…

– Молодость.

– Неопытность.

Судебный зал номер два – один из старейших – Абена и не ждала от Суней меньшего. Это глубокий и грозный полуцилиндр из гладко отполированного камня; судейский помост обращен к зрительским местам, которые занимают пять уровней. Ложи и аркады, колонны и скамьи. Этот суд напоминает оперу. На этой сцене с законом сближаешься будто для поцелуя. Абена занимает место в отведенной ей ложе, Росарио спускается в яму для защитников. Команда Лукаса на месте: три яруса адвокатов. Глава юридической службы Лукаса, Виего Кирога, кивает ей. Абена все про него разузнала, как и он про нее. Их защитник – русский, человек-гора по имени Константин Павлюченко. Он может пробить скалу ударом кулака.

«Я с ним справлюсь, – говорит Росарио. – Большие мужчины полны сомнений».

Делегация Суней еще не прибыла. Они явятся красиво, в последнюю минуту. Аманда Сунь сама ведет дело и устроит настоящее шоу. «У Аманды будут поющие поверенные и танцующие адвокаты, а также консультанты с торчащими из задницы красивыми цветочками: настоящая теленовелла, – сказала Ариэль. – Ты – женщина, которая в одиночку говорит правду. Этого более чем достаточно».

Сообщения – друзья, родственники, коллеги по коллоквиуму нашли места в ярусах над ней – «Где ты? Там тебя не видно».

«Вы меня увидите».

«Ариэль», – объявляет Манинью.

«Последняя предстартовая проверка, дорогая. Тебе надо в туалет? Не ходи. Человек красноречивее с полным мочевым пузырем. Это придает его речам напор. Далее: я знаю, что ты ничего не принимала, но если прихватила с собой какой-нибудь стимулятор или что-нибудь, чтобы сфокусироваться, сосредоточиться, успокоиться или расслабиться, не принимай. Лучше избавься от этого. Квеко презирает фармакологические трюки. Что забавно для фаната гандбола. В зале суда должны быть его нюхачи, так что никакой химии. И последние точки над i. Если дела пойдут плохо, проси отсрочку. Отступай от сценария. Маландрагем, искусная уловка – это сердце Суда Клавия. Но ты должна воспользоваться ею хорошо. Чем плохая уловка – лучше никакой. Не отключай меня. Лучше перестраховаться, чем потом пожалеть».

Приходят Суни. Они элегантны, аристократичны и безупречны. Абена запомнила имена и лица. Аманда Сунь занимает ложу адвоката. Ловит взгляд Абены и отвечает ледяным презрением. Дом Сунь всегда смотрел на Дом Асамоа свысока. Компания из Дворца Вечного света заполняет зрительские галереи. Вот леди Сунь, опирается на трость. А кто этот юноша, что помогает ей присесть в ложе позади Аманды и ее советников?

«Дариус Маккензи-Сунь, – говорит Туми. – Его матерью была Джейд Сунь. Он последний ребенок Роберта Маккензи. После Железного Ливня его забрали во Дворец Вечного света, и там он стал протеже Вдовы из Шеклтона. Учится в школе Семи Колоколов под личным надзором Мариану Габриэла Демарии.

«Усыновить наследника…» – размышляет Абена, пока Туми готовит полное досье на Дариуса Суня. До чего опрометчиво – дважды решиться на один и тот же трюк.

Она наблюдает, как леди Сунь делает крошечный глоток из изящной фарфоровой фляги. Самый лучший, самый прочный фарфор делают с добавлением костяной золы. На Луне это значит, что кости человеческие.

Пристав издает предупреждающий возглас, и все в зале суда поднимаются. Первыми входят защитники судейского состава, потому что в Суде Клавия под судом находятся все, включая самих судей. Бойцы занимают места в яме для сражений. Затем появляются судьи: их белые мантии сверкают в резком свете арены. Валентина Арсе призывает присутствующих к порядку, Квеко Кума перечисляет участников процесса, их отношение к делу и согласованную правовую базу, Риеко Нагаи зачитывает суть спора. И слушание начинается.

Виего Кирога заваливает судебный зал номер два медицинскими деталями и призывами на тему отцовского долга, семьи, исцеления и единства. Лукас Корта появляется с заранее записанным заявлением: ему нужно одно – чтобы Лукасинью вернулся, был рядом, и тогда он станет заботиться о юноше, как любящий отец. Абена замечает – а также судьи, вся публика, репортеры и торговцы слухами, – что Лукас Корта не предстал перед Судом Клавия, чтобы лично заверить в своей отцовской любви.

Вот на полированный пол из лунного камня, имеющий форму буквы D, спускается Аманда Сунь. По зрительским галереям пробегает шепот. Она устремляет на каждого судью долгий взгляд.

Защитники судей беспокойно шевелятся в своей траншее.

– Наш закон – хороший закон, потому что запрещает предубеждение, но признает предвзятость. Я предвзята. А разве я не могу такой быть? Я же мать. И хочу, чтобы сын был со мной. Это всё.

Она продолжает, изображая Лукаса плохим отцом: отсутствующим отцом; безрассудным и, что хуже всего, опасным. Разве Орлиное Гнездо – подходящее место для ребенка? С клинками, спрятанными в каждой руке, и дронами-убийцами, которые могут скрываться за каждым, едва заметным, стремительным движением?

«Отец, которого ты пыталась убить», – думает Абена. Взгляд на судей подсказывает, что они об этом знают, как и о слухе, что войну между Корта и Маккензи режиссировали Суни.

– Дворец Вечного света силен и стабилен, это надежное место, чтобы мой сын смог там исцелиться под защитой семьи. Семья – это важно. Университет, конечно, многое значит, но он не семья. Ариэль Корта – которую этот суд хорошо знает – утверждает, что представляет Луну Корту на основании договора об уходе, который та якобы заключила с Лукасинью. Я спрашиваю вас: разве бывало так, чтобы Ариэль Корта проявляла интерес к племяннице, уже не говоря о племяннике, если их безопасность не обеспечивала ее собственную? Кто отвернулся от семьи, чтобы строить блистательную карьеру знаменитой адвокатессы? Ариэль Корта. Когда Лукасинью находился под защитой Асамоа, где была Ариэль Корта? На самом деле она всегда представляла лишь собственные интересы. Взгляните на публичный интерес в этом деле, в предварительном слушании. Ариэль Корта думает, что она умна, раз устранилась от опекунства и передала обязанность племяннице, Луне Корте, но я не сомневаюсь, что столь прозрачные махинации не обманут суд. Ариэль Корта собирается использовать племянника как лестницу, чтобы снова забраться на вершину социальной иерархии.

Семья превыше всего. Таково правило. Но давайте взглянем на эту семью. Отсутствующий отец и тетка, жаждущая занять положение в обществе. Мы, Суни, знаем толк в семейственности. Мы старые, сильные и держимся вместе. Знаем истину: в конечном счете существуют только семьи и индивиды. Семья превыше всего, конечно. Корта – не семья. Мы – другое дело.

Аманда Сунь кивком благодарит судей за внимание и возвращается на свою скамью.

– Адвокат Луны Корты?

Абена сглатывает. Желудок у нее сжимается. Момент настал – и заявления, доводы, позиции вылетели у нее из головы.

Надо связаться с Ариэль.

Приказ Туми вертится на языке. Абена сглатывает. Не нужна ей никакая Ариэль Корта.

«Ударь, топор Шанго, дай мне силы для битвы».

Она спускается на сверкающий каменный пол.

– Я представляю интересы адвоката Луны Корты, которая требует сохранить юридическую силу возникшего ранее неофициального контракта об уходе…

Виего Кирога и Аманда Сунь вскакивают.

– Ваша честь, в самом деле…

– Госпожа Асамоа не имеет квалификации, позволяющей выступать в этом суде.

Абена шипит: «Спасибо, Шанго». Ее враги попались в расставленную ловушку.

Судья Риеко смотрит на нее:

– Госпожа Асамоа?

– Ариэль Корта является адвокатом Луны Корты. Я ее агент здесь, на видимой стороне. По соображениям личной безопасности Ариэль предпочитает оставаться на обратной стороне Луны.

– Сеньора Корта могла бы участвовать в процессе через сеть, – говорит Квеко Кума.

– Как вы знаете, Ариэль Корта всегда предпочитала физическое, а не виртуальное.

Риеко Нагаи прячет улыбку от такого нахальства.

– Вы адвокат? – спрашивает Валентина Арсе.

– Я изучаю политологию в коллоквиуме «Кабошон».

– У вас нет юридического образования, – замечает Кума.

– Нет, ваша честь. Я считаю, оно мне не нужно.

Зрители на всех пяти ярусах судебного зала номер два ахают. Судья Риеко Нагаи снова улыбается.

– Наш закон держится на трех опорах, – говорит Абена. – В Суде Клавия все под судом, включая сам Суд Клавия. Все, включая закон как таковой, может обсуждаться, и более того – я также хочу об этом заявить, – чем больше законов, тем хуже законность. Настаивать на юридической квалификации для участия в этом процессе означает ограничивать право на выступление перед публикой. По поводу этого права никто ни с кем не договаривался; оно бы увеличило количество законов, а не уменьшило, и его еще ни разу не подвергали сомнению. До настоящего момента.

Риеко Нагаи прячет откровенный смешок за стаканом с водой.

– Суд сделает небольшой перерыв, после которого мы вынесем решение относительно позиции госпожи Асамоа, – объявляет судья Арсе.

Судебный зал номер два взрывается от шума голосов. Абена соскальзывает к Росарио, в яму для защитников.

– Ты в порядке? – Абена трясется. Она не может говорить, поэтому кивает. – Ты наживаешь себе врагов, – продолжает Росарио. – На тебя уже контракты заключают. Это так, к слову. Не волнуйся, мы их перекупим. Считай это профессиональным комплиментом.

Камеры-дроны зависают перед ее лицом. Туми сообщает о дюжине запросов на интервью, двадцати приглашениях на светские мероприятия, куда ее никогда не пустили бы даже как племянницу омахене.

Болтовня стихает, будто ее отсекли клинком. Судьи вернулись.

– Госпожа Асамоа, – подзывает ее Валентина Арсе. Абена читает язык тела: движения конечностей, выражение лиц. У нее получилось.

– Суд вас выслушает, – говорит судья Риеко.

Зрители шепчутся, ворчат.

– Маландрагем, – говорит Квеко Кума. – Ну, ладно, мы потратили на это достаточно времени. Я хотел бы закруглиться до обеда.

– Не проблема, – говорит Абена. – У меня лишь одно заявление.

Туми открывает канал связи с обратной стороной, и сеть Суда Клавия транслирует изображение каждому фамильяру в зале. Шепотки превращаются в изумленные вздохи. На каждой линзе, у каждого перед глазами – Лукасинью Корта. Он сидит на краю функциональной кровати, и распростертые руки медицинских роботов окружают его словно ореол. Худая грудь, запавшие щеки, взгляд отрешенный и потерянный. Скулы такие же прекрасные, какими их всегда считала Абена Асамоа. Он машет рукой.

– Привет.

По галереям судебного зала номер два пробегает звук – нечто среднее между вздохом и всхлипом.

– Привет всем, – произносит он с трудом, невнятно. – Папа, привет. Люблю тебя. Не могу вернуться. Надо выздороветь. Лучше помнить. Много дел. Я могу ходить. Смотрите! – Он с трудом встает с кровати и делает неуверенный шаг к камере. – Долго идти. И все-таки. Скажу так: Луна спасла меня один раз. Она спасает меня снова.

Абена прерывает связь.

– Семья – это семья, но в данном случае имеет значение только благополучие Лукасинью, – говорит она. – Посмотрите, чего добился Университет. Но, как сказал вам Лукасинью, идти еще долго. Даже если и Суни, и Лукас Корта согласятся оставить его на обратной стороне, – нет гарантии, что так и случится. Лукасинью должен быть вне политики. Ради его собственного блага я ходатайствую о том, чтобы суд признал, продлил и придал официальный статус существующему договору об уходе, который Луна Корта основала, когда спасла Лукасинью Корту и принесла его в Боа-Виста.

Она кланяется судьям и возвращается к своему месту. Они переглядываются:

– Мы приняли решение.

Три адвоката встают.

– Суд единогласно принимает решение в пользу Луны Корты, представленной адвокатом Ариэль Кортой, – говорит судья Риеко. – Госпожа Асамоа, можете пройти в кабинет?

Судьи встают и по одному уходят с возвышения.

Абена слышала, что задние комнаты Суда Клавия печально знамениты теснотой, но каморка, в которой судья Риеко засовывает мантию в утилизатор и переодевается в обычную одежду, все равно ее удивляет.

– Ариэль хорошо вас подготовила. Ваш облик – ее рук дело?

– Да, но довод про три опоры я разработала сама, – говорит Абена.

От возбуждения ее тело будто наэлектризовано. Ничто – даже доклад перед Лунарским обществом и секс с Лукасинью – не заставляет ее сиять, задыхаться и пылать так, как сейчас. Теперь она это понимает. О, вечером она будет кутить. Какому-нибудь мальчику повезет.

– Хорошо сыграно, но в будущем придерживайтесь политики.

И Абена камнем падает с небес.

– Одной Ариэль Корты вполне достаточно.

Видья Рао ненавидит их шутки, сарказм и жестокие причуды. Э ненавидит словесные игры, в которые приходится с ними играть (обмен репликами в строгих поэтических формах, ответы лишь на предложения, в которых нет буквы «а»), навязанные ими роли (шанхайский сборщик мусора 2040 года, перевозчик фарфора из XVIII века); миры, которые они строят и в которых вынуждают жить (подобие вестерна, но в бело-голубых тонах, наподобие узора уиллоу [27]27
  Узор уиллоу (Willow pattern) – стиль английской керамики, придуманный в XVIII веке в рамках популярного в тот период направления шинуазри (подражание китайскому искусству).


[Закрыть]; виртуальная реальность, основанная на версии «Алисы в Стране Чудес» в антураже позднего XX века). Э ненавидит то, что они меняют личности, воспоминания и самих себя целиком. Еще ни разу не повторились. Э ненавидит их мелочность, снисходительность, высокомерие и другие черты характера, у которых нет прямого соответствия в человеческом лексиконе на тему эмоций.

Видья Рао ненавидит Трех Августейших Мудрецов.

Найдись у э больше времени и терпения, можно было бы на досуге изучить концепцию квантового интеллекта: то, насколько глубоко он будет отличаться от человеческого, и возможно ли его распознать как интеллект, и то, как его квантовая суть могла бы проявляться в виде сюрреалистического юмора. Но после перехода от работы в «Уитэкр Годдард» к консультированию общение Видьи Рао с квантовым компьютером все время кто-то контролирует. Э начинает подозревать, что получает доступ к Трем Августейшим Мудрецам лишь потому, что они не желают общаться с другими людьми.

Еще э начинает подозревать, что «Уитэкр Годдард» выбрала в политической борьбе сторону, чьи интересы противоположны эйным. Но беспокойство по поводу притязаний Ван Юнцин на Лунную биржу вынуждает Видью Рао тихо выпрашивать услуги, мягко требовать возврата долгов и шепотом шантажировать.

Э вводит коды, настраивает протоколы и позволяет чужеродной архитектуре квантовой операционной системы взаимодействовать со своим фамильяром. Вздыхает. Сегодня Три Августейших Мудреца будут развлекать своего собеседника-человека, как боги в антураже, воспроизводящем тики-бар [28]28
  Тики-бар – заведение, обставленное в романтизированном тропическом стиле, где подают сложные алкогольные коктейли.


[Закрыть] в Сан-Франциско 1950-х. Играют укулеле, летают пластиковые попугаи, гремит гром. Три Августейших ждут.

Судорога, внезапная боль, дисгармония, эхо.

В симуляцию проник кто-то еще.

Робсон Корта сияет. Каждый квадратный сантиметр его кожи излучает энергию. Он ощущает свой запах: сладковатый, солоноватый, слегка отдающий паленым. «У тебя низкий уровень витамина D», – сказал Джокер и забронировал ему световую ванну в бане. Робсон верит в витамины так же, как в математику – нечто абстрактное, невидимое, но полезное. Но он точно знает, что, простояв тридцать минут голым в солнечной камере, чувствует себя наэлектризованным. Сияющим.

Прыжок к верхней части дверной рамы, немедленный кувырок назад и поворот, чтобы схватиться за ферму, – и, раскачавшись, он оказывается в надстройке Теофила. Бежит быстро, пригибаясь, перекатывается под опорными балками, скользит под коробами, в которых спрятаны провода под напряжением, прыгает через зазоры и целые перекрестки, пролетает над головами теофильцев. Он мог бы делать это бесконечно.

Наверное, так Вагнер чувствует себя, когда заряжается светом полной Земли и превращается в волка. Всё и вся кажется ему ярким – и нет такой вещи, до которой он не сумел бы дотянуться и постичь ее. Единство тела и разума, превосходящее сознание и волю. Все есть поток. Захватывающее и пугающее чувство.

Я что же, превращаюсь в волка?

«У меня недостаточно информации, чтобы поставить диагноз, – говорит Джокер. Робсон и не заметил, что мысль проникла в субвокальный диапазон. – Однако нам следует еще раз поговорить о половом созревании».

– Джокер! – шипит Робсон. Фамильярам неведом стыд.

Как жаль, что Вагнер еще не вернулся. Робсон беспокоится, как бы с ним чего ни случилось в пыли. Побыстрее домой, Лобинью. Он обещал в те разы, когда выходил в сеть, что вернется до того, как Анелиза отправится в концертный тур. Но Луна есть Луна, и она знает тысячу способов сделать тебе подлость. Робсон по-прежнему относится к Анелизе настороженно – она снимает комнату в другой квартире, по ее словам, чтобы практиковаться в игре на сетаре [29]29
  Сетар – иранский народный струнный щипковый музыкальный инструмент. Его следует отличать от индийского ситара.


[Закрыть], а он подозревает, что ей хочется быть подальше от него. Может, она согласилась отправиться в тур, чтобы оказаться подальше от него. Но сидеть дома в одиночестве ему неуютно. Он уже бывал один, когда Вагнер работал на стекле. Когда он сбежал в город повыше, чем Байрру-Алту, где обитали только машины и ветер. Он боялся каждую секунду: им овладели страх, одиночество, холод и голод, но сама мысль о том, чтобы спуститься на оживленные улицы, ужасала еще сильнее.

Вагнер пришел, чтобы вернуть его домой. Вагнер, который боится высоты. Он одолел половину видимой стороны, невзирая на вторжение и космическую бомбардировку, войну ботов и осаду. Он вернется.

Из своего укрытия на верхотуре Робсон наблюдает, как его товарищи по коллоквиуму собираются на арене и спорят, куда пойти поесть. Нет никаких шансов, что кто-то предложит «Эль гато», но он все равно ждет, пока они определятся и уйдут. Робсон вспоминает, как незаметно следил за Вагнером на встрече волков в Меридиане. Он не понимал беззвучного языка, на котором Вагнер общался с тем волком из стаи Меридиана. Теперь понимает.

Может, Джокер и прав. Он уже несколько раз просыпался рано утром, мокрый от пота, с затвердевшим членом. И его яйца темнеют, а одно из них опустилось ниже.

Робсон вздрагивает, озябнув от смущения.

Через минуту он возле «Эль гато», где спрыгивает со служебной надстройки и приземляется перед дверью.

Цзяньюй за кухонной стойкой кланяется и аплодирует.

– Чего? – спрашивает Робсон Корта.

Посетители за столиками и выпивохи, выстроившиеся вдоль изогнутого бара, тоже принимаются ему аплодировать.

– Я же вам говорил, знакомая физиономия! – кричит юноша, один из новых завсегдатаев, в свободной рубашке с короткими рукавами и сдвинутой на затылок шляпе-хомбурге.

– Тебе было больно? – спрашивает Риггер Джейн, из старых знакомых, со своего обычного места в углу бара. И внезапно на Робсона обрушивается дюжина вопросов.

– Ч-ч-чего? Да что это с вами? – спрашивает мальчик, уже начиная понимать, что произошло.

– Ты тот пацан, который упал с крыши Царицы Южной, – заявляет Цзяньюй.

– Знакомая физиономия! – опять кричит хомбург. – Я ее по соцсетям запомнил. Ты же тот самый Корта, верно?

В «Эль гато энкантадо» становится тихо. Затем Робсон видит Хайдера в нише: ноги его друга по-прежнему не касаются пола, но на этот раз он ими не болтает, вообще не шевелится. Его лицо – цвета священного пепла. Робсон бросается к нему.

– Что ты наделал? Что ты рассказал?

– Ну, такая была история, я не смог удержаться.

– Не здесь. – Робсон тащит Хайдера в уборную и там набрасывается на него. – Что ты наделал?!

– Прости, я не устоял. Тот парень в шляпе сказал – ходят слухи, что мальчик, упавший с неба, живет в Теофиле, и Цзяньюй такой – ничего не знаю, вот я и не устоял. Я рассказал им всю историю. Это отличная история, Робсон. Ты не умеешь рассказывать ее правильно. Это было здорово. Все слушали, затаив дыхание.

– Лучше бы ты этого не делал.

– Но ведь все будет в порядке, правда?

– Я не знаю, – говорит Робсон. – Парень в шляпе? Кто он такой? Ему можно доверять? А если он кому-то еще расскажет? Если про меня узнают? И нам придется уехать?

– Разве такое может случиться?

– Не знаю. Куда мы пойдем? Где найдем безопасное место?

Гнев Робсона угасает, превращаясь в тлеющие угольки. Хайдера обуревают чувство вины, стыд и ужас оттого, что его минута славы и зачарованные его словами зрители подвергли Робсона опасности, испепелили их дружбу.

– Мне очень жаль, – говорит Хайдер.

– Что сказано, то сказано, – отвечает Робсон. – Мне придется все объяснить Анелизе. И Вагнеру.

А еще – озираться по сторонам, оборачиваться, поглядывать во все углы, и все равно ему больше никогда не будет так уютно в коридорах Теофила. Это утешительное чувство всегда было ложью. Иллюзией, представлением. Если ты Корта – навеки в опасности. Лишь одно убежище можно соорудить на Луне: из трупов тех, кого любишь.

Лицо Хайдера дергается.

– Ты плачешь?

– А если и так?

– Да все нормально. – Робсон мягко тыкает друга кулаком в плечо. – Ты не сделал ничего плохого.

– Это было так здорово. Они меня слушали. У меня больше ничего нет – только слова.

– Слова и причиняют вред, – говорит Робсон Корта.