Читать книгу "Восставшая Луна"

Лукас и Нельсон Медейрос переглядываются.

– Дело не в Лукасе, – говорит последний.

– Тогда в ком? В Дункане Маккензи?

Кивок.

– Но кто мог… ох, твою мать.

– Точно, твою мать, – говорит Лукас, и трамвай подъезжает к платформе. Великий зал гудит от голосов множества людей и их отчаянной суеты. С десяток отрядов службы безопасности, сотрудники Суней; репортеры и обозреватели, пытающиеся заглянуть под гладкую шкуру корпоративного отдела связи «Тайяна»; голодные адвокаты, почуявшие прибыльные дела, – все носятся туда-сюда и орут. Драконы и их управленцы. Сеть стонет от медленного, но интенсивного трафика. Звон на общем канале вынуждает всех зажать ладонями уши. Сунь Чжиюань будет говорить. Его окружает толпа.

– Почтенные гости, – говорит он. – У меня есть новая информация. Мы можем подтвердить, что «фонарь» Павильона Вечного света уничтожен вследствие целенаправленной атаки. Мы еще изучаем улики, но нам известно, что удар нанесли в 16:05 с помощью снаряда, который летел по баллистической траектории. По меньшей мере семь человек погибли; Дункан Маккензи среди них. Наши поисково-спасательные службы обнаружили несколько тел в поле обломков. У нас нет надежды на выживших. Соболезнуем «Маккензи Металз» в связи с потерей генерального директора и поколения блестящих молодых талантов. Трамваи прибудут, чтобы отвезти вас обратно в Царицу Южную. Дворец Вечного света теперь представляет зону крупного происшествия, и я прошу вас покинуть его как можно быстрее. Это трагическое время для нас и «Маккензи Металз». Благодарю.

Аманда Сунь появляется рядом, направляющей рукой касается поясницы бывшего мужа.

– Я боялась, Лукас. – Она ведет его к шлюзам. Уши в строгих костюмах ждут на почтительном расстоянии. – Я так обрадовалась, когда узнала, что с тобой все в порядке. Выглядишь, конечно, не очень. Жаль, я не могу предложить тебе какое-нибудь место, чтобы очистить одежду от пыли. И, Алексия, твое прекрасное платье…

Ненавистное платье порвано там, где Алексия запуталась ногами в подоле, нелепый узкий пояс между талией и юбкой лопнул по шву, ткань цвета слоновой кости испачкана черной пылью, которая пробивается из вакуума во все части обитаемой Луны. И ее волосы разлохматились.

– У нас есть удобства в автомотрисе, – говорит Лукас.

Алексия старается держаться от них подальше. Она заметила, как отряд охранников поспешно провел леди Сунь и ее протеже через толпу в противоположном направлении. Они быстры, решительны и не терпят препятствий. Как и персонал «Тайяна», который вежливо, но твердо вынуждает ее приблизиться к шлюзу. Охрана Суней расчищает пространство для Нельсона Медейроса, чтобы тот мог погрузить Орла и его Железную Руку в автомотрису.

– Напомни-ка мне еще раз, – говорит Лукас, когда они уже едут вокруг кратера Шеклтон. Черное небо заполнено движущимися огнями – это садятся лунные корабли. Лукас их считает. Над Дворцом Вечного света собрался весь флот Воронцовых. – Кого не было на празднестве?

Глава шестнадцатая

Каждый день в комнате Марины появляется новая рукоять. Они начинаются в ванной комнате, туалете, душевой, потом распространяются к кровати, чулану, выключателям и розеткам – прорастают точно грибы сплошной линией до самой двери.

– Избавьтесь от них! – кричит она в ярости и по тому, как вздрагивают Оушен и Кесси, понимает, чьих это рук дело. – Я не гребаный гиббон в зоопарке! Я пытаюсь научиться ходить на костылях. И все тут.

Она сердится не из-за их неуместной заботы, а потому, что рукоятки слишком сильно напоминают квартирку в Байрру-Алту: три комнаты, высеченные в скале и герметизированные задешево. Они напоминают о «канатной дороге» из петель и тросов, натянутой под потолком ради Ариэль; о том, как та поднималась со своего места и на руках перемещалась из комнаты в комнату. Об Ариэль, одетой и накрашенной выше талии, где ее могли увидеть клиенты через камеру, и в заемных леггинсах или затасканных штанах – где не могли. О том, как они вдвоем оказались в ловушке, две изгнанницы под крышей мира, где только и оставалось, что ныть, ссориться и нуждаться друг в друге. Восемнадцать месяцев существования на гроши. Только глупый оптимист или человек, охваченный безнадежной ностальгией, назвал бы то время счастливым. Но цвета блистали, вкусы ощущались в полную меру, а запахи благоухали – ничего такого в этом доме она не испытывает. Здесь сыро, холодно, тускло, сумеречно. Все кажется приглушенным.

За ночь, как в сказке, рукоятки исчезают.

У костылей сучий норов. Вес, сила, чувство равновесия – все может обмануть Марину. Ноги у нее слишком слабые, а верхняя часть тела – чересчур сильная. Она слишком лунница. Ковыляет через холл, комнату и крыльцо, как вспотевшая и матерящаяся белка в колесе.

На третий день она мажется солнцезащитным кремом, надевает шляпу и очки и устраивает себе приключение: отправляется через двор к качелям. Добирается до верхней ступени крыльца, неуверенно переставляет костыли, теряет равновесие и падает.

Доктор Накамура сканирует ее в шезлонге на крыльце, пока Кесси варит кофе.

– Кости целы, – говорит она. – Используй ходунки.

– Это для стариков, – возражает Марина. – Я не старуха.

– У тебя кости как у девяностолетней.

– Зато сердце и либидо – как у девятнадцатилетней.

Оушен хихикает и убегает, смущенная речами тети.

– Присядь, пожалуйста, – говорит доктор Накамура, когда Кесси подает кофе.

– По тону сразу видно – доктор хочет серьезно поговорить, – шутит Кесси, но закрывает обе двери, ведущие на веранду, и садится.

– Уивир что-нибудь рассказывала? – спрашивает Накамура.

Кесси наливает кофе. Каждая чашка – по-прежнему электрический заряд счастья для Марины. Она вдыхает аромат. Какая жалость, что на вкус напиток совсем другой.

– О чем? – спрашивает Кесси.

– О школе. – Дочь доктора Накамуры, Роми, и Уивир учатся в одном классе.

– Нет. Ничего.

– Роми говорит, очень много других детей достают Уивир. Обзываются, нападают группами, избегают ее.

Марина берет Кесси за руку.

– Это касается и тебя, Марина, – говорит доктор Накамура. – Они твердят ей: дескать, твоя тетя Марина – ведьма, шпионка. Террористка с Луны. Она взорвет торговый центр, подсыплет яд в воду, направит метеор на школу, чтобы он ее уничтожил. Они говорят Роми, чтобы та не дружила с Уивир, потому что Уивир шпионит для тебя.

– Уивир перестала приводить Роми к нам, – говорит Кесси. – И не рассказывает мне, чем занимается в школе. Она не говорила мне про слухи.

– Дрянные девчонки… – говорит Марина.

– Дело не только в этом, – продолжает доктор Накамура. – Мои клиенты, из самых старых – Фюрстенберги, – спросили, продолжаю ли я работать с Кальцаге. Я сказала – ну, конечно, миссис Кальцаге важная пациентка. Они сказали: о нет, речь не о ней – речь о другой, которая побывала на Луне.

– А они тут при чем? – спрашивает Марина.

– В чем бы ни была загвоздка, они перешли в клинику «Оушенсайд». Все три поколения клиентов.

– Даже не знаю, что сказать.

Никто не заметил, как Оушен вернулась, тихо открыла дверь и прижалась к косяку – наполовину внутри, наполовину снаружи дома.

– А мои ленты в соцсетях? – говорит она. – Последние две недели просто нашествие хейтеров. Люди, которых я даже не знаю, какие-то горожане. Всем есть дело до того, что моя тетя вернулась с Луны, все хотят что-то по этому поводу сказать.

– И что они говорят, Оушен? – спрашивает Марина.

– В лучшем случае – что тебя надо отправить в тюрьму. Потом начинается ерунда про шпионку и террористку… Я блокирую их сразу, как только появляются, но подумываю, не закрыть ли мне профили.

– Прости, – говорит Марина.

«Они вешают чучела Дункана Маккензи на Харбор-бридж в Сиднее и сжигают их», – сказал Скайлер. Она чувствует себя маленькой и ужасно одинокой женщиной на враждебной планете. В лесах и горах, в эфире и сети – повсюду глаза.

* * *

Оушен просыпается. Ее разум чист, все чувства напряжены, она настороже, но не может понять, что ее разбудило. Потом вспоминает, как по стене спальни прошелся луч света.

– Время?

Домашняя сеть отвечает: «Два тридцать восемь». Оушен слышит хруст гравия под колесами и завывание двигателя. Она бросается к окну, пригибаясь, и успевает заметить габаритные огни, исчезающие за углом, среди деревьев.

– Что это было? – шепотом спрашивает она.

«Не смог рассмотреть номерной знак, – отвечает дом. – Машина оборудована инфракрасным устройством для ослепления камер».

Скрип двери в спальню матери, полоска света под ее собственной дверью. Оушен натягивает самую большую толстовку и выскальзывает в коридор.

– Ты слышала?

– Ступай в комнату, Оушен.

Она идет за мамой через темный дом к входной двери.

– Ступай к себе, Оушен.

Они ждут за входной дверью, как за баррикадой, собирают всю отвагу.

Кесси включает наружное освещение и открывает дверь. Запах краски чувствуется через весь двор.

– Не выходи, Оушен.

Но девочка идет за ней.

– Оставайся там, Оушен!

Оушен идет за мамой навстречу тому, что оставили непрошеные гости: на стене сарая нарисован белый полумесяц, рассеченный косой линией. Краска такая свежая, что еще капает.

На крыльце появляется Марина, опираясь на костыли.

Рассеченный полумесяц.

Долой Луну.

– Ну хоть собак возьми с собой, – просит Кесси.

– Со мной все будет хорошо, – заверяет Марина.

– Не понимаю, почему ты не можешь довольствоваться двумя кругами по двору, – бормочет Кесси.

– За его пределами есть целая планета, по которой я могу ходить, – парирует Марина. – Ты даже не представляешь себе, как это освобождает. Я хочу пройтись по тропе.

– Возьми собак.

Древний Ханаан хмурит морщинистый лоб, перекатывается и встает; новый пес, Тенджо, который еще не подружился с Ханааном, подбегает, чтобы поглядеть, в чем дело. Прогулка! Все рады.

Оушен и Уивир за выходные перекрасили сарай в белый цвет, но все по-прежнему видят контур рассеченной Луны, белый на белом. Не важно, сколько выходных они потратят на это дело, – оскорбительный рисунок останется там навсегда.

Собаки следуют за Мариной вниз по ступенькам, во двор. Она теперь освоила этот трюк, осознала меру и тяжесть гравитации. Маршрут, который она запланировала, ведет по тропе, через ворота перед загоном для скота, вдоль той части дороги, что огибает нижний край леса, потом налево, вдоль южной части речной тропы с ее изгибом, – и обратно к дому. Два с половиной километра. Это пугает как марафон. Под сенью леса может встретиться припозднившийся лось. Это приз и мотивация. Марина жаждет оказаться среди диких животных, чтобы ничего не было между ней и этими существами, необузданными и свободными.

В штанах для йоги, укороченном топе и стольких браслетах дружбы, сколько удалось одолжить у Оушен, Марина отправляется навстречу приключению.

– Ой-ой, – говорит Оушен. – Крем от загара. – Она щедро мажет голый живот и спину Марины кремом с SPF 50.– У тебя отличный рельеф мышц, Май. Откуда?

– Это все Долгий Бег, – говорит Марина. – И с каких это пор ты зовешь меня Май?

– С тех пор, как это сделала мама. Хочешь, я пойду с тобой?

– Не хочу, – отвечает Марина и отправляется в путь. Костыли оставляют позади две линии дыр в пыли. Ханаан и Тенджо трусят за ней по пятам. Это не Долгий Бег, который уже не повторится, но это может быть ритуал другого рода, придуманный ею способ общения с собственным телом и пространством.

Все, что в земной гравитации в десять раз сложнее, усугубляется вдвойне, если добавить костыли. Склон, ведущий к бетонному мосту, – спуск с крутого горного перевала. Выбоины – кратеры размером с Аристарх. Гравий и камни на проселочной дороге превращают каждый шаг в пытку, и еще она забыла прихватить воду.

– Тенджо, Тенджо, ты у нас умница, пойди и принеси Марине водички, – пыхтит она, ковыляя по дороге. Боги, как далеко до ворот.

Боги… Так говорила Ариэль.

Пятьдесят шагов – и отдых. Еще пятьдесят шагов – и снова отдых. Она режет путь на кусочки. Ноги болят. Как сильно болят ноги. Сколько она прошла? На Луне можно было одним морганием призвать фамильяра. А здесь она видит иконку на очках, и надо моргать, моргать, моргать и снова моргать, чтобы добраться до фитнес-приложения. Полкилометра.

Боги.

Псы вскидывают головы. Через несколько секунд Марина слышит звук двигателя, который их встревожил. Из-за деревьев появляется машина. Она сперва видит пыль от колес, потом автомобиль поворачивает под прямым углом и выезжает из зарослей на открытое место. Марина делает шаг назад. Автомобиль быстро приближается. Видит ли ее водитель? Можно помахать костылем. Нет, она упадет. Он не замедляется. Он должен ее видеть. Приближается. Едет на нее. Пыль, скорость, шум. Прямо на нее. Марина бросается в канаву. Когда машина с ревом проносится мимо, осыпая ее камнями и песком, она слышит мужские голоса:

– Вали обратно на Луну!!!

Запыхавшаяся, с болью в каждой косточке и суставе, Марина пытается встать на ноги. Не может. У нее нет сил. Она стоит на четвереньках в сухой канаве, еле дыша, пытаясь сквозь звуки собственного дыхания расслышать, не приближается ли машина. Поехала дальше или развернулась? Слушай. Ох, слушай.

Хруст шин по гравию, визг тормозов и звук колес, которые резко остановились.

Марина не может посмотреть.

– Марина?

Над ней склонилась Уивир, сидящая на велосипеде.

– Позови на помощь! – плачет Марина. – Помоги мне!

– Привет, мам.

Марина въезжает в кресле в темную комнату. В темноте светятся огоньки. Она и не заметила, что потолок покрыт светящимися наклейками в виде звезд.

– Спишь?

С кровати доносится ворчание.

– Сплю.

Старая семейная шутка; может, самая старая из всех. Марина слышит, как поднимается изголовье кровати. Загорается мягкий свет.

– Что с тобой случилось?

– Со мной случился пикап с ручным управлением. – Марина подкатывает к месту рядом с кроватью матери. Медицинская техника урчит и мигает, гудят насосы. Ароматы эфирных масел, трав и благовоний ночью кажутся сильнее. – Все в порядке. Доктор Накамура говорит, что я, наверное, сделана из тика или чего-то в этом роде. – Она хлопает ладонями по ручкам инвалидного кресла. – Встану из этой штуки через день-два.

– Я слышала, – говорит ее мать. Она кладет тонкую, как палочка, руку на одеяло. Марина ее берет.

– Они же наши гребаные соседи…

Мать стонет и щелкает языком.

– Не сквернословь.

– Прости. Они хотели столкнуть меня с дороги. И столкнули. На костылях.

– Белый сарай – красиво.

– Мама, я должна тебе кое-что сказать.

Марина сжимает горячую сухую ладонь матери.

– Лучше уже не будет. Не знаю, следишь ли ты за новостями, но там, на Луне, случилась небольшая встряска. Суни включили свою солнечную энергетическую сеть… Я хочу сказать: когда наверху происходит встряска, здесь что-то ломается. Мне кажется, из-за меня всем в этом доме угрожает опасность.

Рот ее матери приоткрывается в безмолвном изумленном «ох».

– И там… кое-что осталось. У меня не получилось уйти красиво. Я разбила сердце. Поступила плохо. Мне надо все исправить.

– Но если ты вернешься…

– Я больше никогда не смогу попасть домой. Вот так. Мама, я люблю тебя, и Кесси, Оушен, Уивир – они просто дары Господни. Но это не мой дом. Здесь для меня нет места.

Мама, мне надо вернуться на Луну.

Глава семнадцатая

Все дело в галстуке. С костюмом проблем нет: на два оттенка темнее, на два шва элегантнее, чем фирменный серый наряд старика. Достаточно похож, чтобы выглядеть респектабельно, но не настолько, чтобы казалось, будто он насмехается. С рубашкой все просто: чисто-белая, смягченная косым узором. Галстук. М-да. Дариус колеблется. Он хочет бледно-желтый, но тому не хватает силы, веса. А другие скучны, перегружены узорами или настолько чужды ему, что надевать их больно. Пусть будет бледно-желтый, но как придать ему авторитет? Булавка для галстука послужит политическим инструментом. Его фамильяр Аделаида представляет целый ряд вариаций на тему Австралии. Летающий кенгуру: нет. Животные вызывают у Дариуса содрогание. Рыжий пес: тоже нет, но по другой причине – он был эмблемой Роберта Маккензи. Дариус хочет быть наследником, а не узурпатором. Пять драгоценных камней жмутся друг к другу, сверкая, – что-то вроде созвездия? Он не узнаёт узор.

«Южный Крест», – объясняет Аделаида. Действительно, созвездие Crux, видимое только из Южного полушария как Земли, так и Луны.

– Покажи, – говорит Дариус.

Он будто взмывает над Дворцом Вечного света, прочь от маяков и прожекторов поверхностных бригад, занятых уже не спасением, а расследованием произошедшего; высоко над обломками Павильона Вечного света, к звездам. Дариус всматривается, разыскивая Крест. Вот он. Четыре яркие звезды на фоне сияния галактики, и еще одна – чуть тусклее.

– Не очень впечатляет.

«Он занимает видное место на государственном флаге Австралии».

– Напечатай, – командует Дариус. – Настоящие бриллианты?

«Могу не найти их вовремя», – предупреждает Аделаида.

Он завязывает бледно-желтый галстук и выпрямляется. Проверяет зубы, макияж глаз. Проводит расческой по волосам. В конце концов втыкает булавку с Южным Крестом в галстук на три сантиметра ниже двойного виндзорского узла.

– Ладно, Аделаида. Скажи им, что я готов.

Это седьмой колокол.

Школа Семи Колоколов учит, что ее уроки предназначены не только для клинка.

Если слишком концентрироваться на дыхании – разучишься дышать. Чрезмерная привязанность – ловушка. Разыщи свой вес, свою массу и пойми, в чем разница. Помни, что мы рождаемся с неразвитыми чувствами, а жизнь – это путешествие от неразборчивого восприятия к прозорливости. Чрезмерная сосредоточенность – ошибка.

Аделаида показывает ему камеры. Когда точка в правом нижнем углу поля зрения станет красной, он

выйдет в эфир. Вот Мариану Гэбриел Демария. Но на самом деле тем, что он видит, повелевает леди Сунь. Он не дрогнет, не станет колебаться.

– Дункан Маккензи мертв, – сказала Вдова из Шеклтона, поспешно уводя воспитанника прочь от суеты в Великом зале. Поначалу он не понял, о чем она говорит. – Послушай, что я тебе скажу, мальчик. Дункан Маккензи мертв. «Маккензи Металз» обезглавлена. Брайс попытается взять все под свой контроль. Вот почему он это сделал.

– Брайс разрушил Павильон Вечного света?

Они ехали в моту, мчались по туннелям, которые приказом на высшем корпоративном уровне очистили от транспорта.

– Мы узнали, что это выстрел из БАЛТРАНа, еще до того, как обломки упали на землю. Брайс хотел, чтобы все выглядело так, будто удар нанесли Воронцовы, но он не настолько умен, как ему кажется, – ведь этот трюк уже использовали один раз с семьей Корта.

– Способ, которым ты победил в одной битве, убьет тебя в следующей, – сказал Дариус.

– Мы должны действовать быстро. Надо сделать так, чтобы ты исполнил свое предназначение.

Леди Сунь кивает Дариусу.

Обратный отсчет.

Точка становится красной. Луна наблюдает за ним.

– Я Дариус Маккензи, последний сын Роберта Маккензи и его истинный наследник. Я претендую на должность исполнительного директора компании «Маккензи Металз».

Леди Сунь улыбается.

Автомотриса «Маккензи Гелиум» замедляет ход, плавно перемещается на запасной путь и останавливается. На обочине путей – ангар техобслуживания ВТО, заваленный толстым слоем реголита, небольшая солнечная решетка, вышка связи и обычная для Луны свалка ненужной техники. В западной части горизонта изгибается Море Островов, в восточной вздымаются северные отроги Апеннин. Больше ничего.

– Совершенно очевидно, – говорит Брайс Маккензи, – что это не Хэдли.

– Ситуация в Хэдли быстро меняется, – говорит Финн Уорн. Брайс ерзает на сиденье. Он не может сидеть спокойно дольше нескольких минут.

– В смысле?

– Нас бы там не приняли.

– Я и не жду, что меня примут с распростертыми объятиями. Я жду, что меня будут уважать.

– Хэдли настроен враждебно. Я не могу подвергать вас напрасной опасности.

– У Хэдли не будет шанса увидеть во мне труса, – брызгая слюной, отвечает Брайс. – Со мной двадцать надежных джакару.

– Дункан выставил на поле против землян двести вооруженных джакару. Никто из них не отдал свое оружие.

Брайс раздраженно откидывается на спинку сиденья, замечает движение на линзе. С трудом наклоняется к иллюминатору автомотрисы и стучит пальцем по стеклу.

– Это еще что?

– Роверы из бригад, которые занимаются добычей гелия в Уоллесе и Море Паров. Мы пересядем в машины и встретимся с отрядами из Моря Дождей и Моря Ясности. Двести двадцать джакару. Закончим все на поверхности, в зеркальном поле.

– Осада? – спрашивает Брайс.

– Осада Хэдли, – отвечает Финн Уорн.

Брайс улыбается. На восточном горизонте поднимаются облака пыли, возвещая о прибытии «Маккензи Гелиум».

– Босс, – Бейли Дэйн, сержант отряда безопасности автомотрисы, зовет из задней кабины. – Новости Гапшапа. Вам надо это увидеть.

Брайс Маккензи презирает сетевые сплетни и болтовню в чатах, но они реагируют быстрее, чем любые другие лунные СМИ. Фейковые новости распространяются быстро. И вот перед ним Дариус Маккензи – волосы начесаны, бледно-желтый галстук заколот булавкой именно там, где надо, – заявляет о правах на «Маккензи Металз». Попугай сраный.

– Тащи меня в этот гребаный ровер! – орет Брайс Маккензи.

Тэди сдвигает в сторону панель, и ее глаза распахиваются.

– Да тут есть бар.

– Конечно, есть. – Денни Маккензи откидывается на спинку кресла и кладет ноги на скамеечку. – Приготовь нам что-нибудь, ладно?

– Чего ты хочешь?

Денни снова поворачивается к изгибу смотрового стекла и северной оконечности Апеннин. Автомотриса чартерная, не эксклюзивный ливрейный транспорт для Драконов, но все равно удобная, быстрая и хорошо оснащена.

– Кислота. Лимона – побольше, чтобы сморщиться. Чтоб слегка проняло. Сладость. Сироп. Ванильный сироп. Его меньше, чем кислоты. Жизнь, она не сахар. Для крепости – джин. Ледяной, конечно. На четыре пальца. Нет, на три. Золотая стружка. Чуток. Перемешать, налить, употребить.

Тэди открывает, печатает, готовит и наливает четыре бокала – для Денни, себя, Джи-Суна и Агнеты, которые прибыли с Денни Маккензи из Байрру-Алту. «Остальные последуют позже. Валет Клинков у вас в долгу. Поняли?» Долг Маккензи. В последнюю очередь в каждый бокал она насыпает щепотку золотой пыли. Та медленно оседает в холодной жидкости. Денни делает глоток и расслабленно откидывается на спинку кресла.

– Зашибись, великолепно. Давно не виделись, любовь моя. Я должен придумать тебе имя. «Экспресс Саншайн». Нет. Хрень нелепая. – Он салютует бокалом, обращаясь к вакууму. – «Возвращение героя»!

Лунотрясения бывают четырех типов: глубокие, ударные, термальные и неглубокие. Последние – самые разрушительные, и волна от них распространяется быстрее всего. Через несколько секунд после того, как из Дворца Вечного света прилетели новости, Меридиан сотрясся от проспектов до Байрру-Алту от толчков, вызванных убийством Дункана Маккензи. Люди в Высоком Городе ощутили их и собрались на своих лестницах и мостках.

«Но ведь он сделал тебя изгоем».

– Мой отец умер! – рычал Денни Маккензи.

«Он тебе сказал, что ты ему не сын».

– Я ему подчинялся. Так заведено у Маккензи. Я был непоколебим.

«Он лишил тебя наследства».

Денни поднял руку, которую искалечил в знак покорности обычаям семьи.

– Кровь говорит другое.

«А что она говорит, Валет Клинков?»

– Что я должен пойти и взять принадлежащее мне.

«У тебя ни союзников, ни помощников, ни гроша».

– Я доберусь туда, даже если мне придется идти пешком! – крикнул Денни Маккензи. – Союзники? Кто из вас со мной?

Тэди, Джи-Сун и Агнета спрыгнули со своих насестов и жердочек, встали рядом. По Байрру-Алту до самых лестниц, ведущих вниз, прокатились воодушевляющие крики, но потом один голос спросил: «А кто теперь будет нас защищать?»

На 85-м уровне фамильяр Денни вернулся к жизни. Воздух, вода, данные. Деньги. И послание: «Главный вокзал Меридиана. От верного джакару».

– Это ловушка, – сказала Агнета.

– Возможно. А может, и нет. Но я уже наносил поражение Брайсу и забрал лучшее, что у него было, его Первый Клинок. Пока едем на лифте. Разве что вы хотите заиметь мышцы бедер, похожие на то гребаное дерево из Тве.

– У тебя ведь есть нож, – прошептал Джи-Сун, когда они спустились на проспект, по которому носились моту и велосипеды.

– Два ножа, – уточнил Денни Маккензи. Когда эскалаторы опустили их в пасть Главного вокзала Меридиана, пришло еще одно сообщение: «Платформа для частных автомотрис. Ты не вернешься домой, как нищий, выклянчивающий кислород. От джакару, который помнит».

Рука администратора потянулась к кнопке вызова охраны, но заграждение открылось, и Денни провел своих товарищей туда, где на полу лежали толстые ковры, а свет реагировал на настроение.

– Добро пожаловать, мистер Маккензи. Ваша автомотриса стоит у пятого перрона, отправление через тридцать минут. Пожалуйста, наслаждайтесь нашими всеобъемлющими удобствами.

– В душ, друзья! – воскликнул Денни.

– У нас ведь есть душевые, – проворчала Тэди.

– Но здесь вода горячая.

«Десять минут до Хэдли, мистер Маккензи», – говорит автомотриса.

– Идите сюда и посмотрите, – Денни подзывает своих товарищей. – Это одна из главных достопримечательностей Луны.

Автомотриса едет по разрушенным землям в южной части Болота Гниения: борозды разглажены, кратеры срыты до складок на лунной шкуре, реголит переработан не один раз, просеян и перебран до последнего ценного атома.

– Вон там, видите? – Денни указывает на ослепительно яркую звезду, которая медленно восходит над близким лунным горизонтом. – Хэдли. В любой момент мы войдем в зеркальную решетку. Смотрите! – Он встает, раскинув руки, будто на сцене. Звезды вспыхивают по обе стороны от рельсов; автомотриса едет по путям из блестящей расплавленной стали через массив из пяти тысяч зеркал, и все они фокусируют свет на вершине темной пирамиды Хэдли. – Гребаный «Тайян» думает, что управляет Солнцем. Мы это сделали первыми, и мы это делаем лучше.

– Ден.

– Что, Тэд?

– Там есть другие огни.

Он бросается вперед. Над неподвижными солнцами зеркальной решетки падают огни поменьше размером: созвездия красного и зеленого. Искры синего. Яркое белое пламя: секунда, две – и снова синие росчерки. Огни маневровых двигателей.

– Лунные корабли, – шепчет Денни. – Тормозят на спуске.

– Сколько их?

– Они тут все. Повсюду над гребаным Болотом.

– ВТО? Твоя мать – Воронцова, – говорит Джи-Сун. И кончик лезвия нависает над его роговицей.

– Моя мать – Маккензи. Скажи ее имя.

– Аполлинария Воронцова-Мак… – Испуганный визг.

– Как ее зовут?

– Аполлинария Маккензи.

– Спасибо. – Клинок возвращается в ножны. – И если ты снова выскажешься о моей матери неуважительно, я тебе хребет из спины вырежу.

– Денни, ты должен это увидеть. – Тэди пересылает главную новость с ИИ автомотрисы на фамильяр Денни.

– Дариус, маленький ушлепок… – выдыхает тот. – Это Суни.

* * *

Сперва они это чувствуют, а потом – слышат: биение, проникающее сквозь рельсы в корпус автомотрисы. Дрожь. Та-дам. Та-дам. Денни выходит в шлюз, и там слышно, что у звука есть ритм. Двери закрываются, давление выравнивается. Наружная дверь открывается, и услышанное становится увиденным. Платформу, пандусы, лестницы, надземные и подземные переходы, туннели усеивают джакару. Джакару в пов-скафах, деловых костюмах, платьях и спортивной одежде; в ночных рубашках, нарядах от кутюр и низменном стиле гранж; в килтах и ботинках и в коже, выращенной искусственно; заурядные толстовки и леггинсы, шорты и футболки без рукавов, квинтэссенция рабочего стиля Маккензи с ранних дней непрочных лунных обиталищ, вероломных роверов и ненадежных скафандров для работы на поверхности. Все отбивают один и тот же ритм по каменной шкуре Хэдли. Та-дам. Та-дам.

Денни выходит на платформу. Тесная толпа освобождает для него место. Ритм замирает, обрывается на пике. Он обозревает собравшихся.

– Ну что, друзья, скучали по мне?

Каменные коридоры и шахты Хэдли принимают крик и, подобно трубам огромного духового инструмента, превращают его в ревущий гром. Его хлопают по спине, шутливо тыкают кулаками, лохматят волосы, пытаются потрогать; ему орут что-то одобрительное, свистят и желают удачи: «ты славный боган, дружище, славный боган!» и «молодчина!». Или просто вопят что-то бессвязное. Приятели Денни из Меридиана, отстав от вернувшегося домой золотого мальчика, растворяются в шуме голосов. С ходьбы он переходит на бег, и ритм возвращается. Та-дам! Та-дам! Денни Маккензи бежит, широко улыбаясь, между двумя бесконечными рядами ликующих, хлопающих людей. И вот он врывается в центральный атриум Хэдли, пирамиду внутри пирамиды. Там повсюду сплошные лица, которые читают его намерения; толпа расступается. Эскалатор для него недостаточно быстр – он одолевает по пять ступенек зараз и запрыгивает на балюстраду первого этажа.

Хэдли умолкает. Лица обращаются вверх и глядят с более высоких уровней. Денни обозревает их всех.

– Мой отец умер, – кричит он. – Брайс Маккензи хочет забрать «Маккензи Металз». Что мы ему скажем?

– На хрен! – кричит тысяча джакару.

– Дариус Сунь скидывает боевых ботов и уши по всей зеркальной решетке. А ему что мы скажем?

– И его на хрен! – ревет Хэдли.

Денни Маккензи поднимает искалеченную руку, призывая к тишине.

– Как называется это место?

Город грохочет в ответ, называя свое имя. Денни качает головой. Ответ звучит снова, с удвоенной силой.

– Хэдли был моим братом. Первым Клинком «Маккензи Металз». Он должен был стоять здесь. Он умер в Суде Клавия. Он сражался за семью. После него Первым Клинком стал я. Я сражался за семью. Боролся за то, что она защищает. За честь и гордость, друзья. Честь и гордость. Я делал вещи, которые, по мнению некоторых, шли против компании. Да, но они никогда не шли против имени. Против того, что значит быть Маккензи. Вы это тоже знаете. Вы приветствовали меня как героя. Давайте я вам расскажу, кто я такой. Меня зовут Денни Маккензи, я последний и младший сын Дункана Маккензи, его единственный истинный наследник. Я заявляю права на «Маккензи Металз», на этот город и вашу преданность. Вы со мной?

Ответ заглушает вечный грохот плавильных печей, звонким эхом отражается от стальных балок атриума.

– Вы со мной? – повторяет Денни, и Хэдли снова отвечает громче. – Но, друзья, друзья мои… Наши враги там, снаружи. Они сильны, жестоки, превосходят нас числом и заберут все, что нам дорого. Что мы будем делать?

– Пошлем их на хрен!

Денни выдаивает момент досуха: прикладывает ладонь ребром к уху и беззвучно шепчет, обращаясь к толпе: «Что-что?»

– Пошлем их на хрен!!!

Балансируя на балюстраде, Денни Маккензи упивается всеобщим восхищением, широко раскинув руки, упрашивая. «Ну же, продолжайте». Его внимание привлекает фигура, двигающаяся сквозь толпу на балконе. Аполлинария, его мать, в белом – в трауре. Он спрыгивает с перил.