Читать книгу "Охота на жену"

58. Ну вот и всё

Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. И вот жить мне осталось, скорее всего, недолго. Может быть, час, а может, и того меньше. А я почему-то думаю не о своей жизни и даже не о дорогих мне людях. А о Моте. Его труп нашли в его же квартире. С пулей в башке. И лично у меня даже сомнений не возникает насчёт того, кто это с ним сделал. Конечно, Монгол. Этот упырь всегда действовал жёстко и беспощадно. Понятия не имею, как он вышел на Матвея, как выудил из него наш старый секрет. Да и, наверное, теперь уже никогда не узнаю. Но едва Мот перестал быть полезен, его убрали как ненужного свидетеля. Не знаю, на что рассчитывал этот придурок, когда связывался с Монглом. Думал, ему перепадёт кусок от моего пирога? Или рассчитывал на милость криминального авторитета? Алчность или тупость? Или что-то другое…

Не понимаю, какого хрена меня так терзает смерть Мота. Ведь получил по заслугам. За что боролся, на то и напоролся. Да и друзьями мы никогда не были. Мне, по идее, плевать должно быть на него. Особенно сейчас, когда еду на собственную казнь. Но в башке всё звучит на повторе его нервный голос. Теперь осознаю, что с самого начала Мот был до усрачки напуган. Такой хороший актёр, или?…

Или его вынудили сдать нас с Саней. И духу не хватило мне в этом признаться. Но он намекал как мог. Такое ощущение, будто пытался невербально донести до меня правду. А я не особенно прислушивался.

Если бы я не был таким самоуверенным идиотом, возможно, Таня сейчас находилась бы в безопасности. И у меня не сводило бы живот от страха за неё.

Многие до ужаса боятся смерти. Считают её самым печальным исходом. А я совсем не боюсь. Потому что знаю – есть вещи пострашнее. По сравнению с которыми смерть – это кайф. Свои страхи я запрещаю себе даже мысленно прокручивать. Гоню от себя как можно дальше, продолжая давить на газ. До тех пор, пока равнодушный голос навигатора не сообщает мне: «Вы приехали».

Глушу двигатель, остановившись у обочины. Вокруг ничего нет. Просто трасса. Мимо пролетают автомобили. Справа – лесополоса, слева – поле. Закатное солнце слепит глаза. И я уже начинаю думать, что возможно, ошибся, забивая координаты в навигатор, от чего меня прошибает холодный пот, но тут вновь оживает мой телефон. Скрытый номер.

– Алло.

– Оставляешь трубу, часы и любые другие гаджеты в тачке. Выходишь и дальше идёшь вдоль дороги пешком. Тебя подберут.

Вызов обрывается.

Ну вот и всё.

Самое смешное, что я могу даже не добраться до Тани. Сразу уехать прямиком на тот свет. Но выбора у меня всё равно нет.

Вся надежда только на чудо. Зная паскудный характер Монгола, ему будет мало меня удавить. Почти уверен, что перед этим он захочет лично плюнуть мне в лицо и сказать, какое я ничтожество.

Шагаю вдоль дороги, как и было велено. Солнце уже село, дует прохладный ветер. Но мне нереально жарко. Рубашка под пиджаком вымокла от пота и противно липнет к спине.

Вскоре возле меня тормозит наглухо тонированный фургон. Дверь отъезжает в сторону, и я добровольно забираюсь в его чёрное нутро.

И почти сразу чувствую точный удар по затылку. После чего резко проваливаюсь в небытие.

59. Прости

Сначала голову заполняет пульсирующая боль. Потом в ушах нарастает шум, будто кто-то медленно выкручивает рычажок громкости на полную. Сквозь него до слуха доносятся какие-то звуки. Голоса. Смех. Мерзкий. Неприятный.

С трудом разлепляю глаза.

В первые мгновения не понимаю нихрена. Где нахожусь, что происходит. Дёргаюсь, но не могу пошевелиться. Что-то тонкое и острое врезается в запястья. Ногами тоже не могу двинуть. Меня связали? С трудом осмотревшись, понимаю, что так и есть. Я привязан к стулу. Но не верёвкой, чем-то другим. Чем-то вроде кабельных стяжек. Хотя, кажется, это они и есть.

Вокруг мрачная обстановка. Похоже на какой-то заброшенный полуразвалившийся дом. На дощатом полу валяются комья земли. Грязно-серые стены, покосившийся потолок такого же цвета. Полуистлевшая, очень старая мебель, покрытая паутиной. Небольшое окно, стекло в котором выбито. За ним занимается рассвет.

– Ну что, очнулся, спящий красавец? – слышу смутно знакомый каркающий голос.

В комнату входит Монгол. Его круглую и плоскую, как блин, рожу с двумя узкими щелями глаз трудно не узнать даже в полуобморочном состоянии.

Но память, наконец, возвращается ко мне. Цепочка последних событий восстанавливается, и я начинаю понимать, как оказался здесь.

Уже утро… Выходит, долго я был в отключке.

Сжимаю зубы, вспомнив о Тане. Где она, что с ней?

Вместе с Монголом в помещение входят три шкафа в камуфляже и с автоматами. Один из них несёт в руке раскладное охотничье кресло. И ставит напротив меня. Аккурат под жопу Монголу. Тот садится на него, как король. Сам в костюме и начищенных до блеска туфлях. Как на праздник нарядился, ублюдок. Ненавижу…

Последним в поле моего зрения попадает худенький очкарик. Тоже в костюме. И с чёрной папкой для бумаг в руках.

Лиц никто не скрывает. Хотя, впрочем, и так было понятно, что живым я отсюда не выйду.

Чувствую, как к горлу подступает бешенство от осознания собственной беспомощности. Но заставляю себя подавить эмоции.

– Где Таня? – хриплю я непослушным горлом. Связки будто налились свинцом.

– В машине снаружи, – со снисходительной улыбкой отвечает Монгол. Наслаждается победой, гнида. – Надо же, сколько живу на свете, а не перестаю удивляться. Оказывается, даже такому ушлому сукину сыну, как ты, не чужда сентиментальность.

Так и хочется проехаться ботинком по его лоснящейся роже.

– И чем же я тебе так насолил? – интересуюсь сквозь зубы.

– Да кто ты такой, чтобы мне солить? Мелкая вошь, которой в последнее время стало слишком много, – с презрением выдаёт ублюдок.

– Ну конечно, не зря же ты такую схему ради вши раскрутил, – усмехаюсь я. Несмотря на своё положение, ощутив вдруг превосходство. До меня дошло – а ведь гроза нашего города, хитрый и дальновидный Монгол, просто испугался. Зассал, что в один прекрасный день, когда Сумранова не станет, сферу его влияния быстро свернут. И сделает это кто-то вроде меня. – Да только зря старался. Один хрен твоё время уходит. Со мной или без меня очень скоро ты станешь никем.

– Ты не в том положении находишься, шакалëнок, чтобы зубы показывать! – осклабивается Монгол. – Я же с тебя шкуру живьём спущу. И с тёлки твоей тоже.

– Ты прав, извини, – тут же включаю я задний ход. – Отпусти девушку. Она здесь ни при чём.

– Отпущу, – на удивление легко соглашается ублюдок, расслабленно откидываясь на спинку своего раскладного кресла. – Но сначала ты кое-что подпишешь для меня. – Кивает своему очкарику, и тот подходит ко мне, трясущимися руками раскрывая папку.

Один из шкафов достаёт охотничий нож из чехла на поясе, обходит меня со спины и разрезает стяжку на руках. Другой шкаф приставляет к моей голове ствол.

Только сейчас понимаю, как затекло тело. Мышцы дико ломит, пока разминаю их.

Очкарик суёт мне документы и шариковую ручку, после чего торопливо ретируется на своё прежнее место.

Пробегаюсь глазами по ровным чёрным строчкам на бумаге. Мне не нужно вчитываться, чтобы понять смысл их содержания. Генеральная доверенность на распоряжение всем моим имуществом без каких-либо ограничений. Но… на Казанцева Романа Игоревича?

Моргаю несколько раз, решив, что мне показалось. Но нет. В доверенности всё именно так, как я увидел.

Поднимаю глаза, вопросительно уставившись на Монгола. На его мерзкой роже – самодовольная ухмылка.

– Да, твоя верная шестёрка оказалась не такой уж верной, – скалит зубы эта мразь.

Я не смею поверить. Щегол не мог. Я же его сто лет знаю…

– Хорошо, я подпишу это, – произношу, не понимая ни черта. Как такое могло случиться. Я же ему доверял больше, чем себе… – Но сначала отпусти Таню. Пусть её отвезут в город, в мой дом. Я должен убедиться, что она в безопасности. После этого всё подпишу.

– Ты не в том положении, чтобы диктовать условия. Я и без твоей подписи получу всё, что нужно. Но ты можешь немного упростить мне эту задачу. Если не хочешь, чтобы твоя училка пострадала.

– Я тебе слово даю, что всё подпишу. После того, как ты её отпустишь.

Монгол кивает одному из своих бугаёв, тот уходит. И через минуту затаскивает в дом Таню, держа за волосы.

Я подрываюсь на ноги на резком скачке адреналина, дёрнув за собой стул, но мне тут же втыкают в лоб дуло автомата и усаживают обратно.

До боли в челюсти сжимаю зубы. Все жилы в теле напрягаются, как канаты, кажется, сейчас лопнут.

Таню бросают на пол, под ноги Монголу.

Она пытается встать, но выходит только на четвереньки. Поднимает голову и смотрит на меня ошалевшими от страха глазами. Волосы растрепаны, губа треснута, по лицу размазана засохшая кровь. Светлый брючный костюм весь в грязи.

Я ненавижу себя в этот момент лютой ненавистью. Едва шевеля губами, произношу: «Прости».

60. Моей ненавистью можно сжигать города

Монгол поднимается со своего кресла, хватает пятернёй мою Мышку за волосы, заставляя встать на колени и прогнуться в спине. Таня вскрикивает от боли. Меня выкручивает от её крика.

– Смотри, какая красивая, – с похабной ухмылкой разглядывает её ублюдок, повернув к себе лицом. – Интересно, хорошо сосёт? А, красавица, ты хорошо сосёшь? Отвечай, когда с тобой разговаривают! – Бьёт её по лицу. Таня падает обратно на пол.

Я ещё ни разу в жизни не испытывал настолько сильной жажды уничтожить человека. Хотя человеком эту мразь не назовёшь даже с натяжкой. Мне хочется выпустить ему кишки. Только этого было бы недостаточно. Да блять, я даже не знаю ни одного подходящего наказания, которое этот ублюдок заслуживает!

Судорожно пытаюсь заставить свою башку работать. Но что я могу сделать с привязанными к стулу ногами и дулом автомата у виска? Ситуация кажется безвыходной. Как только я подпишу доверенность, Монгол положит и меня, и Таню. В лучшем случае. В худшем нас ждёт что-то пострашнее. О жестокости этого ублюдка в городе ходят легенды.

Но я к этому готовился, когда ехал сюда. Мне нужно было убедиться, что шанса спасти Мышку не осталось.

Таня притаилась на полу, её бьёт крупная дрожь. Но она жадно ловит мой взгляд. Цепляясь за него, как за соломинку. И я смотрю не мигая в её испуганные глаза. Мне хочется, чтобы она услышала мои мысли. Чтобы узнала, что я сожалею. Что я ещё ни о чём в жизни так не сожалел. И что я приехал сюда сдохнуть вместе с ней. Чтобы она не проходила через это одна. Конечно, вряд ли ей от этого станет легче… Но легче будет мне.

– Будь мужиком, отпусти девушку и разговаривай со мной, – цежу я сквозь зубы, переводя взгляд на ненавистную рожу Монгола. – Что ты как мразь последняя?

– За мразь ты, гнида мелкая, ответишь, – с презрением рычит он, снова хватая Таню за волосы. Я мечтаю переломать каждый его палец, впивающийся в её загривок. Мышка шипит и жмурится от боли, раздирая мне сердце. – Последний шанс тебе даю, подписывай бумаги, или твою шлюху сейчас выебет каждый, кто находится в этой комнате. Ну? Вперёд! Нет? Гарик, давай-ка, иди начинай.

Один из шкафов с поганой ухмылкой шагает к Тане, на ходу принимаясь расстегивать ширинку на брюках.

– Стоп! – не своим голосом выкрикиваю я.

Мои руки будто окаменели. Непослушными пальцами сжимаю ручку и ставлю росчерк на доверенности в нужном месте. А рядом должен будет расписаться Рома. Жаль, что мне уже никогда не узнать, как же так вышло-то, блять, а?

Подходит очкарик, подсовывает мне ещё какие-то документы, я везде оставляю свои автографы, не глядя.

Это фиаско. Впервые в жизни я так сильно облажался по всем фронтам.

А самое поганое, я понимаю, что и добившись своего, Монгол может сделать с нами всё что угодно. Забавы ради.

Очкарик забирает у меня все бумаги. Просматривает, кивает Монголу. И после этого тот прикладывает Таню кулаком по затылку. Она обмякает и падает на пол.

– Как говорится, спасибо за сотрудничество, – мерзко лыбится он.

В мой висок по-прежнему упирается дуло автомата, а тот ублюдок, которого Монгол назвал Гариком, подходит сзади и снова стягивает мне руки за спиной острым куском пластика.

– Ты обещал отпустить её, – напоминаю я, впиваясь в Монгола невидящим взглядом. Перед глазами красная пелена.

– Так я вот, отпустил, – с деланным недоумением разводит руками тот и указывает на валяющуюся без сознания Таню, – больше не держу. – Подходит ко мне и сам лично приставляет ко лбу ствол.

– Значит, слово твоё ничего не стоит, – с презрением выплёвываю я. Моей ненавистью можно сжигать города. – Как и ты сам.

– Запомни, щенок, ты – никто, чтобы мне перед тобой слово держать, – со злобной рожей тычет он мне пушкой в лицо. – Ты сейчас сдохнешь, а никто даже и не заметит. И ничего от тебя не останется, даже прах твой никто не найдёт. – Снова втыкает дуло мне в лоб и взводит курок.

– Я тебя с того света достану, мразь. Клянусь тебе, – обещаю я ему напоследок.

– Знаешь, а я передумал тебя убивать, – вдруг весело заявляет эта тварь. – Жалко на тебя, гниду, патрон тратить. Не заслужил ты его. Пошли, – делает знак рукой своим амбалам.

И все они один за другим покидают дом. А я не понимаю, радоваться мне, или готовиться к худшему. Что ещё за хуйня происходит? В чудеса верится слабо.

Мы с Таней остаёмся вдвоём.

– Тань. Таня, – зову я её, но она никак не реагирует. – Мышка. Мышечка… Любимая моя…

Пытаюсь подпрыгнуть на месте, встаю вместе со стулом, заваливаюсь на бок, пытаясь сломать его, но ничего не выходит.

Не знаю, надолго ли они нас тут оставили и вернутся ли, чтобы добить. Вряд ли эти твари просто уедут, не убедившись, что мы сдохли.

И вскоре я получаю подтверждение своим мыслям. За разбитым окном мелькает фигура в камуфляже с большой канистрой в руках, и доносятся звуки расплёскиваемой жидкости. В нос бьёт резкий запах бензина.

Вот так просто. Нас решили сжечь. Даже не потрудившись пристрелить для начала. И наверняка никуда не уедут, пока дом не сгорит дотла.

Чёрт, как же хуёво заканчивается моя жизнь!

Ещё спустя минуту дом охватывает огнём. Теперь это огромная адская печь, в которой нам с Таней уготована жестокая участь поджариться живьём.

Если повезёт, задохнёмся от дыма раньше, чем огонь доберётся до нас.

Только я почему-то не сдаюсь. Не могу смириться. Бьюсь как рыба об лёд, всё ещё не оставляя надежды сломать стул. Но он, сука, крепкий, будто из железа сделан. Или у меня просто уже нет сил…

Становится всё жарче. Деревянные стены старого дома лижет огонь, врываясь через окно в комнату.

Но тут во время сотой по счёту попытки освободиться я вдруг чувствую какой-то посторонний предмет в ботинке. И вспоминаю, что перед тем, как поехать сюда, засунул в носок нож.

Судорожно пытаюсь достать его. Изгибаюсь, как чёртов ниндзя, тянусь связанными руками к щиколотке. Не знаю, каким чудом, но мне это удаётся. Разрезаю пластик, сковывающий запястья, освобождаю ноги.

И бросаюсь к Тане. Она всё ещё лежит неподвижно. Обхватываю её голову руками, судорожно целую в губы.

– Милая моя, ты жива?

Она не отвечает, нащупываю пульс на шее – бьётся.

– Давай, вставай, родная, нам надо уходить отсюда!

Пытаюсь взять её на руки, но сил не хватает. Падаю вместе с ней обратно на пол. Со лба ручьями стекает пот. Дым режет глаза, разъедает лёгкие.

Огонь уже повсюду. Поздно.

61. Не хочу умирать!

Мы идём по пустынному пляжу рука об руку с мамой. Как ещё давно-давно в детстве, когда я была совсем маленькой. Это даже не моё воспоминание, а папа много раз рассказывал, и мне казалось, будто я тоже помню этот момент. А может, и на самом деле помню…

Не верится, что я снова шагаю с ней рядом. Безумно интересно, как она сейчас выглядит? Пытаюсь задрать голову и рассмотреть её лицо, но солнце ужасно слепит глаза. Ничего не видно. Но я точно знаю, это она. Моя мама.

Меня переполняет невероятной радостью от осознания этого факта. Вот только есть одна проблема – на пляже становится всё жарче. Солнце печёт так, что просто невыносимо. А до воды ещё далеко. Идти и идти.

– Мама, мне очень жарко! Мама! – пытаюсь докричаться я до неё, но мои голосовые связки будто сломались. Отказываются работать. И вместо обычного звука моего голоса, выходит только сдавленный, едва слышный шёпот.

Но мама всё равно меня почему-то слышит.

– Потерпи, доченька, скоро будет хорошо, – ласково обещает она.

Но вопреки её заверениям мне вдруг становится страшно. Даже жутко. Потому что я вдруг вспоминаю, что мама давно умерла.

– Нет! – пытаюсь запротестовать я, изо всех сил выдергивая из её ладони свою руку. – Нет! Не забирай меня! Мне нужно назад! Там Серёжа совсем один! Он в опасности! Я нужна ему! Нужна ему!

Но вместо голоса снова только ненавистный шёпот. От которого горло болит.

Я начинаю кашлять. Громко. Кажется, грудную клетку скоро просто разорвёт от этого проклятого кашля!

Пляж куда-то исчезает. Видение рассеивается, никакой мамы рядом больше нет. Но мне всё ещё чудовищно жарко. И горло всё ещё дерëт.

С трудом разлепляю слезящиеся глаза, а вокруг… Творится какой-то ужас. Всё горит. Случился пожар?!

Пытаюсь встать, но не могу пошевелиться. На мне лежит кто-то. Кто-то большой и тяжёлый. И до меня доходит вдруг, что это Серёжа!

– Серёжа! – выкрикиваю я что есть сил. И на этот раз мой голос наконец-то звучит громко, даже несмотря на жуткий треск кругом.

Лицо любимого вмиг оказывается напротив моего. Я его почти не вижу из-за слезящихся глаз. Из-за дыма и смрада. Но я точно знаю, что это он. Чувствую.

Серёжа сжимает меня в объятиях крепко-крепко. Обхватывает грубыми ладонями моё лицо.

– Мышка… Ну зачем ты очнулась? – В его охрипшем голосе невыносимая боль.

Мерзкий кашель снова начинает душить меня, не позволяя ответить. Когда он наконец отступает, меня накрывает паникой.

– Серёжа, мне очень жарко! Помоги, пожалуйста, – умоляю я, – давай скорее уйдём отсюда!

– Поздно, – тихо отвечает он. Но я всё равно слышу. – Везде огонь. Выбраться невозможно.

Я машинально оглядываюсь. И быстро понимаю, что Серёжа прав. Из этого ада нет выхода. Нам не спастись.

Меня охватывает таким нечеловеческим ужасом, что даже когда я оказалась в лапах бандитов – и наполовину не испытывала ничего подобного.

Не хочу, не хочу так умирать!

– Прости… – обнимает меня Серёжа. Прижимает мою голову к своей груди, баюкает. – Прости меня за всё… Я найду тебя в следующей жизни. Клянусь. И я больше не буду таким идиотом.

– Нет, нет, – со всхлипом протестую я, упираясь в его грудь ладонями. Но он продолжает, как ни в чём не бывало, не обращая на это никакого внимания.

– Я буду любить тебя. Буду работать на заводе, никакого больше криминала, обещаю. У нас всё будет хорошо. Родим кучу маленьких детишек… У нас всё будет замечательно. Я клянусь тебе, моя Мышка.

– Нет, я не хочу умирать! Я не успела ещё в этой жизни пожить как следует! Я ведь только что нашла тебя!

Серёжа всё сильнее укутывает меня в свои объятия. Будто хочет укрыть собой от огня. Но меня это совсем не устраивает! Я уверена, что ещё можно как-то спастись!

Лихорадочно отталкиваю от себя руки любимого, собираясь хоть за шиворот вытаскивать его отсюда, если потребуется. Ощущаю в себе непонятно откуда взявшийся прилив сил.

И тут вдруг меня осеняет: я же видела люк на полу, когда лежала под ногами у того бандита! Ещё боялась, что нас убьют и туда скинут!

– Погреб! – громко выпаливаю я. – Тут есть погреб!

– Где? – подскакивает на колени Сергей.

– Где-то здесь… Я видела люк на полу… В доме, где я живу, точно такой же!

Мы оба начинаем шарить руками по полу и вскоре находим практически вросшую в старую доску металлическую ручку люка.

Ломая ногти и раздирая пальцы до крови, пытаемся открыть его. И каким-то чудом нам это удаётся. В полу появляется чёрная дыра, из которой тянет спасительной прохладой.

В мгновение ока мы оба проваливаемся туда. Приземляемся жёстко, но я не чувствую боли. Наверное, лестница от времени сгнила, а может, её там и вовсе не было. Но главное, что огню теперь до нас не добраться. Мы в огромном земляном мешке под домом.

Погреб оказался действительно большим и глубоким, намного больше, чем в моём доме. На миг во мне даже вспыхнула надежда – вдруг есть другой выход наружу, прямо на улицу? Но нет, так сильно нам не повезло, к сожалению.

Лишь одни дощатые полки на стенах, сплошь затянутые паутиной.

Мы с Серёжей забиваемся в самый дальний безопасный угол. Красно-жëлтое зарево освещает внутреннее пространство погреба сквозь отверстие в полу, через которое мы сюда попали. Оно так и осталось открытым. И я вдруг с ужасом понимаю, что мы спаслись от одной страшной участи, но обрекли себя на другую… Похоже, мы умрём от голода и жажды. Ведь нам из этой ямы ни за что не выбраться, даже когда пожар потухнет. Слишком высоко. А лестницы нет…