Читать книгу "Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1"

Лирическое завещание Лермонтова

Уезжая в вечную ссылку на Кавказ, Лермонтов оставил в редакции журнала «Отечественные записки» у А. А. Краевского стихотворение «Родина». Поэт назвал в нём свою любовь к России «странной», потому что корни её глубоки, неподвластны рассудку. Здесь впервые сформулировано Лермонтовым русское, сердечное чувство патриотизма, о котором Ф. И. Тютчев, поэт лермонтовского поколения, скажет так:

 
Умом Россию – не понять,
Аршином общим – не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
 

Главные святыни свои русский человек хранит в сердце. Даже в «умной молитве», обращённой к Спасителю, наши праведники учили погружать «ум» в «сердце» и из этой глубины и полноты духовных сил, соединяющих разум, чувство, волю и интуицию, возносить к Нему молитвенное слово.

Лермонтов говорит, что все обычные атрибуты патриотизма: «тёмной старины заветные преданья», «слава, купленная кровью», гордость за отечество и преданность ему – ещё не составляют глубинного ядра такой любви, они лежат на поверхности души русского человека. Он не отрицает этих чувств, как принято считать, но говорит, что главная отрада, первичный источник любви к родине не головной, не отвлечённый, а образный, живой, предметный. Именно его и пытается уловить Лермонтов в своих стихах. Сперва он воссоздаёт широкий, пространственно распахнутый образ России, схваченный как бы с высоты орлиного полёта:

 
Но я люблю – за что, не знаю сам —
Её степей холодное молчанье,
Её лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек её, подобные морям…
 

И вдруг с этой поднебесной высоты поэт спускается вниз, сложив крылья и приникая к родной земле, с её проселочными дорогами, с конкретными приметами её неброской, но одухотворенной красоты:

 
Просёлочным путём люблю скакать в телеге
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень.
 

Детали и подробности дорожных впечатлений – «чета белеющих берёз», «жнивьё», то захудалые, крытые соломой избёнки, то приметы довольства и труда в «полном гумне», в «резных ставнях» – скользят и сквозят в пространстве, сливаясь с целостным образом России, масштаб и безбрежная широта которого заданы в самом начале. Точные детали сочетают в себе зримую конкретность с глубоким психологизмом, поднимающимся до художественной символики. Таковы, например, «дрожащие огни печальных деревень». С одной стороны, это живописно-пластический образ, передающий движение путника по холмистому ночному проселку, когда огоньки вдали то появляются, то исчезают. И одновременно с этим возникает щемящая душу печаль от скудно теплящейся, трепетной жизни, затерянной в дальних далях, в необозримых пространствах России.

Есть в стихотворении и другое композиционное движение – всё ближе и ближе к ядру, к сердцу вечно возрождающейся русской жизни: «полное гумно», «изба с резными ставнями». Поэт приближается к крестьянскому семейному гнезду и застывает, очарованный, на его пороге:

 
И в праздник, вечером росистым,
Смотреть до полночи готов
На пляску с топаньем и свистом
Под говор пьяных мужичков.
 

Всю русскую поэзию Лермонтов подводит в «Родине» к тому порогу, за которым откроется вскоре неисчерпаемая глубина народной жизни. На смену ему придет Некрасов – поэт, прислушивающийся к говору мужичков, включающий этот говор в свои стихи. Традиции лермонтовской «Родины» останутся жить и в русской поэзии XX века. В лихую годину Великой Отечественной войны они воскреснут, например, в стихах К. Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»:

 
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мёртвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
 
 
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: «Родимые,
Покуда идите, мы вас подождём!»
 
 
«Мы вас подождем!»  – говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!»  – говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
 

* * *

А между тем дни Лермонтова были уже сочтены. Последние стихи его полны роковых предчувствий. Таков, например, «Сон», написанный в Пятигорске, где Лермонтов был оставлен военным врачом для лечения:

 
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
 

«Сон» развивает традиции жанра баллады: это произведение сюжетное. Но сюжет здесь основан не на реальном развитии событий, а на прихотливых ассоциациях человека, погружающегося в небытие, находящегося на грани жизни и смерти. Герой баллады видит сон о своей смерти в долине Дагестана и в своём сне – сон о сияющем огнями вечернем пире в родимой стороне, где «юные жёны» ведут о нем весёлый разговор:

 
Но в разговор весёлый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа её младая
Бог знает чем была погружена;
 
 
И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди дымясь чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струёй.
 

Так в балладу включается третий сон любимой женщины, пророчески предчувствующей смерть лирического героя. Л. М. Щемелева, анализируя эту балладу в «Лермонтовской энциклопедии», замечает: «Всепроницающая связь мотивов любви и смерти находит выражение в сложной сюжетной форме, построенной по принципу “порождения” – одна сюжетно-психологическая ситуация (сон лирического героя) порождает другую (сон любимой им женщины), или “вложения” – в сон одного “вкладывается”, встраивается сон другого». Включая в сюжет баллады родную душу другого человека, присутствующего при умирании лирического героя, Лермонтов смягчает трагизм его ухода из земного бытия.

Но особенно пронзительны роковые предчувствия в стихотворении Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…», созданном в считанные дни до случившейся трагедии. Стихи построены на глубоком контрасте, почти диссонансе. Сначала поэт изображает чудную картину космической гармонии в природе, умиротворённой, чутко внемлющей голосу Творца. Сам поэт ощущает в своей душе родство и причастность к благодатному союзу земли и неба, смиряющему волнения и тревоги бунтующего сердца:

 
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.
 

Кажется, что земля и небо готовы принять душу истомившегося поэта в спасительные объятия. Зачин стихотворения напоминает о поэзии материнской любви, так проникновенно переданной им в «Казачьей колыбельной песне»:

 
Спи, младенец мой прекрасный,
     Баюшки-баю.
Тихо смотрит месяц ясный
     В колыбель твою…
 

И вот теперь вся природа, задремав в своей колыбели, окутавшись голубым сиянием, внемлет «колыбельной песне» Творца. Но её гармонию обрывает болезненный диссонанс – почти стон измученной души:

 
Что же мне так больно и так трудно?
 

Казалось бы, успокоительная красота дремлющей ночи, безмятежно раскинувшейся под звёздами, дарит ему то, чего он так упорно искал. Но нет! Поэт ищет иной, вечной гармонии, о существовании которой лишь намекают мирно спящая земля и говорящие друг с другом звёзды. Ему нужен покой, свободный от власти неумолимого времени, от тяжести земных оков. Его душа устремляется за грани земного бытия…

Лермонтов не только предчувствовал приближающуюся к нему смерть, но и сам потянулся к ней. А случай… – он не заставил себя ждать. В Пятигорске оказался приятель по юнкерской школе Мартынов. Хватило язвительной шутки, на которые Лермонтов никогда не скупился, чтобы вызвать поэта на дуэль.

15 июля, около пяти часов вечера, разразилась ужасная буря с молнией и громом. И в это самое мгновение отказавшийся стрелять в Мартынова Лермонтов был убит им в пяти шагах – в грудь, навылет – между горами Машуком и Бештау…

Значение творчества Лермонтова в истории русской литературы

В своей лирике Лермонтов открыл простор для самоанализа, самоуглубления, для диалектики души. Этими открытиями воспользуется потом русская поэзия и проза. Именно Лермонтов решил проблему «поэзии мысли», которую с таким трудом осваивали «любомудры» и поэты кружка Станкевича. В своей лирике он открыл путь к прямому, личностно окрашенному слову и мысли, поставив это слово и мысль в конкретную жизненную ситуацию и в прямую зависимость от духовного и душевного состояния поэта в каждую данную минуту. Поэзия Лермонтова сбросила с себя бремя готовых поэтических формул школы гармонической точности, исчерпавших себя к 1830-м годам. Подобно Пушкину, но только в сфере самоанализа, рефлексии, психологизма, Лермонтов открыл путь прямому предметному слову, точно передающему состояние души в той или иной драматической ситуации.

В романе «Герой нашего времени» Лермонтов достиг большого успеха в дальнейшем развитии и совершенствовании языка русской прозы. Развивая художественные достижения прозы Пушкина, Лермонтов не отбросил и творческих открытий романтизма, которые помогли ему в поиске средств изображения внутреннего мира человека. Отказываясь от назойливой метафоризации языка, свойственной Марлинскому, Лермонтов всё же использует в прозе слова и выражения в переносном, метафорическом смысле, помогающие ему передать настроение персонажа.

Академик Виноградов, исследуя стиль прозы Лермонтова, пришёл к выводу: «Лермонтов в “Герое нашего времени” объединил в гармоническое целое все созданные в пушкинскую эпоху средства художественного выражения. Был осуществлён новый стилистический синтез достижений стиховой и прозаической культуры русской речи». Вместив в пределы одного романа все жанры существовавших в 1830-е годы повестей, объединив их личностью одного, центрального героя, Лермонтов достиг органического синтеза их повествовательных манер и стилей. Гоголь сказал: «Никто ещё не писал у нас такою правильною, прекрасною и благоуханною прозою». «Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова», – утверждал Чехов, рекомендуя учиться писать путём тщательного грамматического разбора лермонтовской прозы.

Наконец, роман «Герой нашего времени» открыл путь русскому психологическому и идеологическому роману 1860-х годов от Достоевского и Толстого до Гончарова и Тургенева. Развивая пушкинскую традицию в изображении «лишнего человека», Лермонтов не только усложнил психологический анализ в обрисовке его характера, но и придал роману идеологическую глубину, философское звучание.

Вопросы и задания

1. Почему Белинский связывал с творчеством Лермонтова начало новой, послепушкинской эпохи в русской литературе?

2. Подготовьте рассказ о детстве Лермонтова. Какие впечатления детских лет способствовали его раннему взрослению?

3. Расскажите об интеллектуальной атмосфере, в которую попал юный Лермонтов в период обучения в Московском Благородном пансионе. Какое влияние оказала она на становление его поэтического таланта?

4. В чём сходство и различие Лермонтова с Байроном в художественном решении образа Наполеона?

5. Какие тайны русского национального характера раскрыл Лермонтов в стихотворениях «Песня про купца Калашникова…» и «Бородино»?

6. Сопоставьте воспоминания Тургенева о Лермонтове со стихами «Как часто пестрою толпою окружён…» и найдите моменты совпадения образа поэта в прозе Тургенева с лирическим героем стихотворения. Что нового вносит здесь Лермонтов в жанр элегии?

7. Как изменилось отношение поэта к самопознанию в стихотворении «Дума»? В чем видит поэт слабость людей своего поколения?

8. Раскройте философский смысл стихотворения Лермонтова «И скучно и грустно…»

9. Напишите сочинение-миниатюру «Стихотворение «Пророк» в лирике Пушкина и Лермонтова».

10. Подготовьте рассказ о второй ссылке Лермонтова на Кавказ. Какое настроение преобладает в его стихотворении «Тучи»?

11. Проанализируйте стихотворение Лермонтова «Валерик». Какие приёмы использует поэт для передачи трагически-бессмысленной сути войны?

12. Дайте анализ лермонтовского стихотворения «Родина», обратив внимание на его композицию и систему образов.

13. Напишите сочинение-миниатюру на тему «Религиозные мотивы в лирике Лермонтова».

14. Подготовьте рассказ о творческой истории романа «Герой нашего времени». Объясните содержательный смысл композиционного построения этого романа.

15. Покажите сходство и различие между Онегиным и Печориным.

16. Как сцена встречи Печорина с Максимом Максимычем раскрывает их характеры? Кому из героев вы здесь сочувствуете и почему?

17. За что Печорин презирает Грушницкого? Как проявляется его характер в сцене дуэли?

18. В чём заключается изъян печоринского ума, являющийся источником двойственности всех его поступков и переживаний?

19. Почему роман заканчивается главой «Фаталист»?

20. Подготовьте сообщение на тему «‘‘Герой нашего времени’’ как социально-психологический роман».

Николай Васильевич Гоголь (1809–1852)

Призвание Гоголя-писателя

«Ничего не говорю о великости этой утраты. Моя утрата всех больше, – писал Гоголь друзьям, получив известие о гибели Пушкина. – Когда я творил, я видел перед собою только Пушкина. Ничто мне были все толки… мне дорого было его вечное и непреложное слово. Ничего не предпринимал, ничего не писал я без его совета. Всё, что есть у меня хорошего, всем этим я обязан ему».

Гоголь встретился и сошёлся с Пушкиным в 1831 году, а расстался с ним, уезжая за границу, в 1836-м. С уходом Пушкина исчезла опора. Небесный свод поэзии, который Пушкин, как атлант, держал на своих плечах, теперь обрушился на Гоголя. Он испытал впервые чувство творческого одиночества, о котором поведал нам в седьмой главе «Мёртвых душ».

Ясно, что в поэте, который никогда не изменял возвышенному строю своей лиры, Гоголь видит Пушкина, а в писателе, погрузившемся в изображение «страшной, потрясающей тины мелочей, опутавших нашу жизнь», писателе одиноком и непризнанном, Гоголь видит себя самого. За горечью утраты Пушкина, великого гения гармонии, чувствуется уже и скрытая полемика с ним, свидетельствующая о творческом самоопределении Гоголя по отношению к пушкинскому художественному наследию. Эта полемика ощущается и в специальных статьях. Определяя Пушкина как русского человека в его развитии, Гоголь замечает, что красота его поэзии – это «очищенная красота», не снисходящая до ничтожных мелочей, которые пронизывают повседневную жизнь человека.

В «Выбранных местах из переписки с друзьями», давая Пушкину высокую оценку, Гоголь замечает в то же время некоторую односторонность его эстетической позиции. Отвечая на вопрос, зачем был дан миру Пушкин, Гоголь говорит: «Пушкин дан был миру на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт, и ничего больше…<…> Все сочинения его – полный арсенал орудий поэта. Ступай туда, выбирай себе всяк по руке любое и выходи с ним на битву; но сам поэт на битву с ним не вышел». Не вышел потому, что, «становясь мужем, забирая отовсюду силы на то, чтобы управляться с большими делами, не подумал он о том, как управиться с ничтожными и малыми».

Мы видим, что сквозь похвалу Пушкину слышится гоголевский упрёк ему. Может быть, этот упрёк не совсем справедливый, но зато ясно выражающий мироощущение Гоголя. Он рвётся на битву со всем накопившимся «сором и дрязгом» «растрёпанной действительности», который был оставлен Пушкиным без внимания. Литература призвана активно участвовать в жизнестроительстве более совершенного человека и более гармоничного миропорядка. Задача писателя, по Гоголю, заключается в том, чтобы открыть человеку глаза на его собственное несовершенство.

Расхождение Гоголя с Пушкиным было не случайным и определялось не личными особенностями его дарования. Ко второй половине 1830-х годов в русской литературе началась смена поколений, наступала новая фаза в самом развитии художественного творчества. Пафос Пушкина заключался в утверждении гармонических идеалов. Пафос Гоголя – в критике, в обличении жизни, которая вступает в противоречие с собственными возможностями, обнаруженными гением Пушкина – «русским человеком в его развитии». Пушкин для Гоголя остаётся идеалом, опираясь на который, он подвергает анализу современную жизнь, обнажая свойственные ей болезни и призывая к её исцелению. Образ Пушкина является для Гоголя «солнцем поэзии» и одновременно залогом того, что русская жизнь может совершенствоваться в пушкинском направлении. Пушкин – это гоголевский свет, гоголевская надежда.

«Высокое достоинство русской породы, – считает Гоголь, – состоит в том, что она способна глубже, чем другие, принять в себя слово евангельское, возводящее к совершенству человека. Семена Небесного Сеятеля с равной щедростью были разбросаны повсюду. Но одни попали на проезжую дорогу при пути и были расхищены налетевшими птицами; другие попали на камень, взошли, но усохли; третьи – в терние, взошли, но скоро были заглушены дурными травами; четвёртые только, попавшие на добрую почву, принесли плод. Эта добрая почва – русская восприимчивая природа. Хорошо взлелеянные в сердце семена Христовы дали всё лучшее, что ни есть в русском характере».

Пушкин, по Гоголю, – гений русской, православно-христианской восприимчивости. «Он заботился только о том, чтобы сказать одним одарённым поэтическим чутьём: “Смотрите, как прекрасно творение Бога!” – и, не прибавляя ничего больше, перелететь к другому предмету затем, чтобы сказать также: “Смотрите, как прекрасно Божие творение!” <…> И как верен отклик, как чутко его ухо! Слышишь запах, цвет земли, времени, народа. В Испании он испанец, с греком – грек, на Кавказе – вольный горец в полном смысле этого слова; с отжившим человеком он дышит стариной времени минувшего; заглянет к мужику в избу – он русский с головы до ног». Эти черты русской природы связаны, по Гоголю, с православной душой народа, наделённой даром бескорыстного отклика на красоту, правду и добро. В этом заключается секрет «силы возбудительного влияния» Пушкина на любой талант. Гоголь почувствовал эту возбудительную силу в самом начале творческого пути. В его душе зажёгся «свет», указанный в пушкинском «Страннике»:

 
«Иди ж, – он продолжал, – держись сего ты света;
Пусть будет он тебе единственная мета,
Пока ты тесных врат спасенья не достиг,
Ступай!..»
 

Гоголь пошёл в литературе собственным путём, но направление движения определял по пушкинскому компасу.

На протяжении всей жизни своей Гоголь чувствовал себя одиноким. Ему казалось, что современники плохо его понимают. И хотя при жизни его высоко ценил Белинский и другие русские критики, этими оценками писатель был не удовлетворён: они скользили по поверхности его дарования и не касались глубины. В Гоголе все видели писателя-сатирика, обличителя пороков современного общественного строя. Но скрытые духовные корни, которые питали его дарование, современники склонны были не замечать.

В одном письме к Жуковскому Гоголь говорит, что в процессе творчества он прислушивается к высшему зову, требующему от него безусловного повиновения и ждущему его вдохновения. Вслед за Пушкиным Гоголь видит в писательском призвании Божественный дар. В изображении человеческих грехов, в обличении человеческой пошлости Гоголь более всего опасается авторской субъективности и гордыни. И в этом смысле его произведения тяготеют к пророческому обличению. Писатель, как человек, подвержен тем же грехам, что и люди, им изображаемые. Но в минуты творческого вдохновения он теряет свое «я», свою человеческую «самость». Его устами говорит уже не человеческая, а Божественная мудрость – пророческий глас.

Мировоззрение Гоголя в основе своей было глубоко религиозным. Гоголь никогда не разделял идейных установок Белинского и русской демократической мысли, согласно которым человек по своей природе добр, а зло заключается в общественных отношениях. Человек никогда не представлялся Гоголю «мерою всех вещей», ибо он, как христианин, был убеждён, что природа человека помрачена первородным повреждением. Источник общественного зла заключён не в социальных отношениях, и устранить это зло с помощью реформ или революций нельзя. Несовершенное общество – не причина, а следствие человеческой порочности. Внешняя организация жизни – отражение внутреннего мира человека. Дух творит себе формы: «Дух животворит, плоть не пользует ни мало; слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь» (Ин. 6: 53-63). И если в человеке помрачён Божественный первообраз, никакие изменения внешних форм жизни не в состоянии уничтожить зло.

Всё творчество Гоголя заключает призыв к падшему человеку: «Встань и иди!» «В нравственной области Гоголь был гениально одарён, – утверждал исследователь его творчества К. Мочульский, – ему было суждено круто повернуть всю русскую литературу от эстетики к религии, сдвинуть её с пути Пушкина на путь Достоевского. Все черты, характеризующие “великую русскую литературу”, ставшую мировой, были намечены Гоголем: её религиозно-нравственный строй, её гражданственность и общественность, её боевой и практический характер, её пророческий пафос и мессианство».

Гоголь бичевал социальное зло в той мере, в какой видел коренной источник несовершенств. Гоголь дал этому источнику название пошлость современного человека. «Пошлым» является человек, утративший духовное измерение жизни, образ Божий. Когда помрачается этот образ в душе, человек превращается в плоское существо, замкнутое в себе самом, в своём эгоизме. Он становится пленником своих несовершенств и погружается в болото бездуховного ничто. Люди вязнут в тине мелочей, опутывающих жизнь. Смысл их существования сводится к потреблению материальных благ, которые тянут человеческую душу вниз – к расчётливости, хитрости, лжи.

Гоголь пришёл к мысли, что всякое изменение жизни к лучшему надо начинать с преображения человеческой личности. В отличие от либералов-реформаторов и революционеров-социалистов Гоголь не верил в возможность обновления жизни путём изменений существующего социального строя. «Мысль об “общем деле” у Гоголя была мыслью о решительном повороте жизни в сторону Христовой правды – не на путях внешней революции, а на путях крутого, но подлинного религиозного перелома в каждой отдельной человеческой душе», – писал о Гоголе русский мыслитель Василий Зеньковский[43]43
  Зеньковский В. Н. В. Гоголь Часть II. Гоголь как мыслитель. Глава VII. Электронный ресурс. Режим доступа: http://gogol-lit.ru/gogol/kritika/zenkovskij-gogol/2-glava-vii.htm. Время обращения 10.08.2019.


[Закрыть].

Литературу Гоголь представлял как действенное орудие, с помощью которого можно пробудить в человеке религиозную искру и подвигнуть его на этот крутой перелом. И только неудача с написанием второго тома «Мертвых душ», в котором он хотел пробудить духовные заботы в пошлом человеке, заставила его обратиться к прямой религиозной проповеди в «Выбранных местах из переписки с друзьями».

Белинский придерживался в те годы революционно-демократических и социалистических убеждений. Он обрушился на эту книгу в «Письме к Гоголю», упрекая писателя в отступничестве от «прогрессивных» взглядов, в религиозном мракобесии. Это письмо показало, что религиозную глубину гоголевского реализма Белинский не чувствовал никогда. Пафос реалистического творчества Гоголя он сводил к «обличению существующего общественного строя».

От Белинского пошла традиция делить творчество Гоголя на две части. «Ревизор» и «Мёртвые души» рассматривались как прямая политическая сатира на самодержавие и крепостничество, призывавшая к их «свержению», а «Выбранные места из переписки с друзьями» толковались как произведение, явившееся в результате крутого перелома в мировоззрении писателя, изменившего своим «прогрессивным» убеждениям. Не обращали внимания на неоднократные и настойчивые уверения Гоголя, что «главные положения» его религиозного миросозерцания оставались неизменными на протяжении всего творческого пути. Идея воскрешения «мёртвых душ» была главной и в художественном, и в публицистическом его творчестве. Гоголь утверждал: «Общество тогда только поправится, когда всякий человек займется собою и будет жить как христианин, служа Богу теми орудиями, какие ему даны, и стараясь иметь доброе влияние на небольшой круг людей, его окружающих. Всё придёт тогда в порядок, сами собой установятся тогда правильные отношения между людьми, определятся пределы, законные всему. И человечество двинется вперёд». Это было коренное убеждение писателя от ранних повестей и рассказов до поэмы «Мёртвые души» и книги «Выбранные места из переписки с друзьями».