Читать книгу "Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1"

Вопросы и задания

1. Подготовьте рассказ о «малой родине» Тютчева.

2. Дайте характеристику поколению «любомудров», определите отличие их общественной позиции от декабристов, раскройте их роль в становлении самобытной русской мысли и философской лирики.

3. На примере самостоятельно отобранных стихотворений покажите своеобразие изображения природы в лирике Тютчева, особенности её метафорического языка.

4. Подберите самостоятельно стихи Тютчева, в которых идет борьба космических и хаотических стихий бытия.

5. Сравните любовную лирику Тютчева с пушкинскими стихами и покажите ее своеобразие.

6. Подготовьте рассказ о переменах в поздней лирике Тютчева, используя раздел учебника «Поэтическое открытие русского космоса» и собственные наблюдения над стихами Тютчева этого периода.

Алексей Константинович Толстой (1817–1875)

О своеобразии художественного мироощущения А. К. Толстого

Обращаясь к своей любимой женщине и будущей жене Софье Андреевне Миллер в октябре 1851 года, А. К. Толстой сказал: «… Бывают минуты, в которые моя душа при мысли о тебе как будто вспоминает далёкие-далёкие времена, когда мы знали друг друга лучше и были ещё ближе, чем сейчас, а потом мне как бы чудится обещание, что мы опять станем так же близки, как были когда-то, и в такие минуты я испытываю счастье столь великое и столь отличное от всего доступного нашим представлениям здесь, что это – словно предвкушение или предчувствие будущей жизни».

Поэт верил, что сердечная близость к женщине пробуждает в душе человека от Бога заложенное в ней, универсальное и всеобъемлющее чувство любви:

 
Меня, во мраке и в пыли
Досель влачившего оковы,
Любови крылья вознесли
В отчизну Пламени и Слова.
И просветлел мой тёмный взор,
И стал мне виден мир незримый,
И слышит ухо с этих пор,
Что для других неуловимо <…>
И слышу я, как разговор
Везде немолчный раздается,
Как сердце каменное гор
С любовью в тёмных недрах бьётся,
С любовью в тверди голубой
Клубятся медленные тучи,
И под древесною корой,
Весною свежей и пахучей,
С любовью в листья сок живой
Струёй подъемлется певучей.
И вещим сердцем понял я,
Что все рожденное от Слова,
Лучи любви кругом лия,
К Нему вернуться жаждет снова;
И жизни каждая струя,
Любви покорная закону,
Стремится силой бытия
Неудержимо к Божью лону;
И всюду звук, и всюду свет,
И всем мирам одно начало,
И ничего в природе нет,
Что бы любовью не дышало.
 

Как шестикрылый Серафим в «Пророке» Пушкина, любовь у Толстого – посланница Всевышнего, она пробуждает творческие силы, открывает завесу над тайной одухотворенного единства мира. На крыльях любви человек поднимается к божественному всеведению: просветляется его взор, и за видимым миром встаёт «мир незримый»; проясняется слух, и он слышит, что «для других неуловимо».

В основе стихотворения – евангельская мысль о происхождении всего мироздания от Слова. Толстой считает, что обыденное сознание, согласно которому сначала создаётся вещь, а потом ей даётся название, совершает ошибку. Точно так же нам кажется, что солнце вращается вокруг земли. В Божьем творчестве – обратный порядок. В сотворении мира Слово опережает вещь. Слово вызывает её к жизни. В Слове заключена духовная основа вещи. В земном мире, помрачённом грехопадением людей, исказился Божий замысел о мире. Божественные основы в человеке и в природе потускнели. Любовь пробуждает стремление вернуться к Божьему замыслу, к Слову – первооснове вещей и явлений.

Душа человека носит идеал божественной любви в своём сердце, этим идеалом живёт, к этому идеалу стремится. В драматической поэме «Дон Жуан» Толстой изображает Дон Жуана романтиком любви, ищущим в земном чувстве божественный отголосок:

 
А кажется, я понимал любовь!
Я в ней искал не узкое то чувство,
Которое, два сердца съединив,
Стеною их от мира отделяет.
Она меня роднила со вселенной,
Всех истин я источник видел в ней,
Всех дел великих первую причину.
Через неё я понимал уж смутно
Чудесный строй законов бытия,
Явлений всех сокрытое начало.
 

Любовь – одухотворённое чувство, через него, как через икону, открывается «окно» в вечность, в Царство Божие, «в отчизну Пламени и Слова». Любовь – связь между миром земным и миром горним и высшим. Она не Бог, но нечто божественное в ней неоспоримо. Она посредник между бессмертною, вечною и смертною, тленною сторонами человеческой природы, она соединяет небо и землю. Безлюбовный человек – неверующий человек. Дон Жуан у Толстого говорит:

 
Коль нет любви, то нет и убеждений;
Коль нет любви, то знайте: нет и Бога!
 

С высоким чувством любви связан у Толстого высокий дар творчества. К искусству Слова он относится со священным трепетом, в людях, наделённых поэтическим талантом, он видит избранников Бога. Истинные поэты не отражают, а преображают мир. Это преображение осуществляется не по их субъективному замыслу или капризу, а по воле Того, Кто пробуждает в них творческий дар. Источником творчества, по Толстому, является мир «предвечных Слов-образов» существующих вне земной сферы. Художественно одарённый человек проникает «В то сокровенное горнило, / Где первообразы кипят, / Трепещут творческие силы». Искусство – посредник между миром земным и миром небесным. Поэт ловит отблеск вечного и бесконечного в преходящих формах земного бытия. Он не сочиняет произведение по своему произволу. Напротив, в минуту поэтического вдохновения его духовному зрению открывается тайна Божественной гармонии, скрытые от простого смертного замыслы Творца:

 
       Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель!
       Вечно носились они над землёю, незримые оку.
 

О том, что истинный художник не волен над своим творчеством, Толстой говорит в балладе «Слепой». Князь с дружиной охотится в лесу. Останавливаясь для полуденного отдыха, он зовёт из соседней деревни слепого певца. Когда певец приходит, охотники уже отдохнули и, забыв о нём, уехали. Слепой, не замечая их отсутствия, вдохновляется и поёт до вечера. А когда он узнаёт, что пел один, то нисколько этим не смущается: ведь «песня ему не в хвалу и не в суд», «он раб ему чуждого духа»:

 
Не ведает горный источник, когда
     Потоком он в степи стремится,
И бьёт и кипит его, пенясь, вода,
     Придут ли к нему пастухи и стада
      Струями его освежиться!
 

Назначенье истинного поэта – за видимым миром прозревать мир невидимый, за всеми явлениями земного бытия угадывать их Божественный первообраз, в кажущемся хаосе этих явлений улавливать скрытую гармонию. За всеми картинами природы, за всеми событиями народной жизни Толстой видит не только прямой, открытый всем и всеми видимый внешний, но ещё и внутренний, духовный мир. Вот как Толстой пишет об этом в стихотворении «И. С. Аксакову»:

 
Судя меня довольно строго,
В моих стихах находишь ты,
Что в них торжественности много
И слишком мало простоты.
Так. В беспредельное влекома,
Душа незримый чует мир,
И я не раз под голос грома,
Быть может, строил мой псалтырь.
Но я не чужд и здешней жизни;
Служа таинственной отчизне,
Я и в пылу душевных сил
О том, что близко, не забыл.
Поверь, и мне мила природа,
И быт родного нам народа —
Его стремленья я делю,
И всё земное я люблю,
Все ежедневные картины:
Поля, и сёла, и равнины,
И шум колеблемых лесов,
И звон косы в лугу росистом,
И пляску с топаньем и свистом
Под говор пьяных мужичков;
В степи чумацкие ночлеги,
И рек безбережный разлив,
И скрып кочующей телеги,
И вид волнующихся нив;
Люблю я тройку удалую,
И свист саней на всём бегу,
На славу кованную сбрую,
И золочёную дугу;
Люблю тот край, где зимы долги,
Но где весна так молода,
Где вниз по матушке по Волге
Идут бурлацкие суда;
И все мне дороги явленья,
Тобой описанные, друг,
Твои гражданские стремленья
И честной речи трезвый звук.
Но всё, что чисто и достойно,
Что на земле сложилось стройно,
Для человека то ужель,
В тревоге вечной мирозданья,
Есть грань высокого призванья
И окончательная цель?
Нет, в каждом шорохе растенья
И в каждом трепете листа
Иное слышится значенье,
Видна иная красота!
Я в них иному гласу внемлю
И, жизнью смертною дыша,
Гляжу с любовию на землю,
Но выше просится душа;
И что её, всегда чаруя,
Зовёт и манит вдалеке —
О том поведать не могу я
На ежедневном языке.
 

«Поэт, начертавший эти слова, прав и мудр: есть Россия земная – русской душе естественно любить её и противоестественно не любить её. Ибо она – наше материнское лоно; наша детская колыбель, вскормившая нас природа, наше земное, отеческое гнездо, наше национальное жилище, наш, отведенный нам Богом, сад, – говорит об этих стихах А. К. Толстого русский мыслитель Иван Александрович Ильин. – Но <…> за Россией земной – живёт, созерцает, поёт, молится и творит Россия духовная…»[53]53
  Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. – Т. 6, кн. 2. М., 1996. – С. 206–207.


[Закрыть] Это она «научила нас молиться такими дивными молитвами, как в поэме “Иоанн Дамаскин” молится А. К. Толстой:

 
Благословляю вас, леса,
Долины, нивы, горы, воды!
Благословляю я свободу
И голубые небеса!
И посох мой благословляю,
И эту бедную суму,
И степь от краю и до краю,
И солнца свет, и ночи тьму,
И одинокую тропинку,
По коей, нищий, я иду,
И в поле каждую былинку,
И в небе каждую звезду!
 

Вот как связано у нас в России – наша природа, наша душа и православное приятие мира! Вот где Россия – едина и цельна – от последней былинки в поле до полноты христианской любви»[54]54
  Там же. – С. 225. На стихи «Благословляю вас, леса…» написал романс П. И. Чайковский


[Закрыть].

Когда в 1840–1860-е годы русская демократическая общественность начала борьбу с высокой поэзией, когда наши Базаровы стали кичливо заявлять, что Пушкин устарел, что «порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта», Толстой увидел в этом скептическом взгляде на искусство поругание святыни. В его сознании возникла прямая параллель между современными нигилистами и византийскими иконоборцами VII века. Иконоборцы утверждали, что Божество неописуемо, и на этом основании отвергали иконы. На этой же точке зрения стояли, по Толстому, современные гонители искусства, считавшие всё эстетическое праздной забавой. Вот почему внимание Толстого привлёк образ преподобного Иоанна Дамаскина. Следуя за этим православным святым VII века, за его вдохновенными глаголами в защиту икон, за его пасхальными, рождественскими песнопениями-гимнами, Толстой создаёт свой гимн в защиту искусства – «Против течения»:

 
Други, вы слышите ль крик оглушительный:
«Сдайтесь, певцы и художники! Кстати ли
Вымыслы ваши в наш век положительный?
Много ли вас остается, мечтатели?
Сдайтеся натиску нового времени!
Мир отрезвился, прошли увлечения —
Где ж устоять вам, отжившему племени,
     Против течения?»
 

2

 
Други, не верьте! Всё та же единая
Сила нас манит к себе неизвестная,
Та же пленяет нас песнь соловьиная,
Те же нас радуют звёзды небесные!
Правда всё та же! Средь мрака ненастного
Верьте чудесной звезде вдохновения,
Дружно гребите во имя прекрасного
     Против течения!
 

3

 
Вспомните: в дни Византии расслабленной,
В приступах ярых на Божьи обители,
Дерзко ругаясь святыне награбленной,
Так же кричали икон истребители:
«Кто воспротивится нашему множеству!
Мир обновили мы силой мышления —
Где ж побеждённому спорить художеству
     Против течения?»
 

4

 
В оные ж дни, после казни Спасителя,
В дни, как апостолы шли вдохновенные,
Шли проповедовать слово учителя,
Книжники так говорили надменные:
«Распят мятежник! Нет проку в осмеянном,
Всем ненавистном, безумном учении!
Им ли убогим идти галилеянам
     Против течения!»
 

5

 
Други, гребите! Напрасно хулители
Мнят оскорбить нас своею гордынею —
На берег вскоре мы, волн победители,
Выйдем торжественно с нашей святынею!
Верх над конечным возьмет бесконечное,
Верою в наше святое значение
Мы же возбудим течение встречное
     Против течения!
 

По характеристике В. С. Соловьёва, «Алексей Толстой, как и Тютчев, принадлежит к числу поэтов-мыслителей, но в отличие от Тютчева – поэта исключительно созерцательной мысли, – граф Алексей Толстой был поэтом мысли воинствующей – поэтом-борцом. <…> Наш поэт боролся оружием свободного слова за право красоты, которая есть ощутительная форма истины, и за жизненные права человеческой личности. Сам поэт понимал своё призвание как борьбу:

 
Господь, меня готовя к бою,
Любовь и гнев вложил мне в грудь,
И мне десницею святою
Он указал правдивый путь…
 

Но именно потому, что путь, указанный поэту, был правдивый, и борьба на этом пути была борьбою за высшую правду, за интересы безусловного и вечного достоинства; она возвышала поэта не только над житейскими и корыстными битвами, но и над тою партийною борьбой, которая может быть бескорыстною, но не может быть правдивою, ибо она заставляет видеть всё в белом цвете на своей стороне – и всё в черном на стороне враждебной; а такого равномерного распределения цветов на самом деле не бывает и не будет – по крайней мере, до Страшного суда.

По чувству правды, Толстой не мог отдаться всецело одному из враждующих станов, не мог быть партийным борцом – он сознательно отвергал такую борьбу:

 
Двух станов не боец, но только гость случайный,
За правду я бы рад поднять мой добрый меч,
Но спор с обоими – досель мой жребий тайный,
И к клятве ни один не мог меня привлечь;
Союза полного не будет между нами —
Не купленный никем, под чьё б ни стал я знамя,
Пристрастной ревности друзей не в силах снесть,
Я знамени врага отстаивал бы честь!»[55]55
  Соловьёв В. С. Литературная критика. М., 1990. – С. 122–123.


[Закрыть]
 

Жизненный путь А. К. Толстого

Взгляды Толстого на искусство, на драматическую общественную борьбу своего времени органически связаны с его жизненной судьбой. Кровная причастность не только к искусству, но и к тысячелетней истории Государства Российского была дана ему от рождения. Прадедом Толстого по материнской линии был последний гетман Украины Кирилл Георгиевич Разумовский, сын которого, Алексей Кириллович, министр народного просвещения при Александре I (1810–1816), имел многочисленное внебрачное потомство от Марии Михайловны Соболевской. В 1807 году дети были им узаконены и получили дворянство с фамилией Перовских – от подмосковного имения А. К. Разумовского Перово. Перовские, пользуясь любовью и попечительством отца, получили европейское образование. А. К. Разумовский оставил им богатое наследство – обширные имения, в числе которых были Пустынька под Петербургом, Погорельцы и Красный Рог в Черниговской (ныне Брянской) губернии, где в старинной гетманской усадьбе, в красивом охотничьем доме, построенном, по преданию, знаменитым архитектором Растрелли, жила Анна Алексеевна Перовская – мать А. К. Толстого. Её брак с Константином Петровичем Толстым, братом Ф. П. Толстого, известного скульптора и вице-президента Академии художеств, был несчастливым. Вскоре после рождения сына Алексея 24 августа (5 сентября) 1817 года супруги расстались, и Анна Алексеевна с шестинедельным ребёнком на руках покинула Петербург.

Заботу о воспитании мальчика взял на себя её брат, писатель Алексей Алексеевич Перовский, публиковавшийся под псевдонимом Антоний Погорельский. Своему любимому племяннику он посвятил сказку «Чёрная курица, или Подземные жители».

В письме к итальянскому другу, знатоку русской литературы А. Губернатису, Толстой дал ёмкую характеристику своего жизненного пути и художественного миросозерцания: «Моё детство было очень счастливо и оставило во мне одни только светлые воспоминания. Единственный сын, не имевший никаких товарищей для игр и наделённый весьма живым воображением, я очень рано привык к мечтательности, вскоре превратившейся в ярко выраженную склонность к поэзии. Много содействовала этому природа, среди которой я жил; воздух и вид наших больших лесов, страстно любимых мною, произвели на меня глубокое впечатление, наложившее отпечаток на мой характер и на всю мою жизнь и оставшееся во мне и поныне. Воспитание моё по-прежнему продолжалось дома. В возрасте 8 или 9 лет я отправился вместе со своими родными в Петербург, где был представлен цесаревичу, ныне императору всероссийскому, и допущен в круг детей, с которыми он проводил воскресные дни. С этого времени благосклонность его ко мне никогда не покидала меня. В следующем году мать и дядя взяли меня с собою в Германию. Во время нашего пребывания в Веймаре дядя повёл меня к Гёте, к которому я инстинктивно был проникнут глубочайшим уважением, ибо слышал, как о нём говорили все окружающие. От этого посещения в памяти моей остались величественные черты лица Гёте и то, что я сидел у него на коленях. С тех пор и до семнадцатилетнего возраста, когда я выдержал выпускной экзамен в Московском университете, я беспрестанно путешествовал с родными как по России, так и за границей, но постоянно возвращался в имение, где протекли мои первые годы, и всегда испытывал особое волнение при виде этих мест. После смерти дяди, сделавшего меня своим наследником, я в 1836 году был, по желанию матери, причислен к русской миссии при Германском сейме во Франкфурте-на-Майне; затем я поступил на службу во II Отделение собственной его императорского величества канцелярии, редактирующее законы. В 1855 году я пошел добровольцем в новообразованный стрелковый полк императорской фамилии, чтобы принять участие в Крымской кампании; но нашему полку не пришлось быть в деле, он дошёл только до Одессы, где мы потеряли более тысячи человек от тифа, которым заболел и я. Во время коронации в Москве император Александр II изволил назначить меня флигель-адъютантом…

Так как Вы желали иметь характеристику моей духовной жизни, то скажу Вам, что, кроме поэзии, я всегда испытывал неодолимое влечение к искусству вообще, во всех его проявлениях. Та или иная картина или статуя, равно как и хорошая музыка, производили на меня такое сильное впечатление, что волосы мои буквально поднимались на голове. Тринадцати лет от роду я совершил с родными первое путешествие в Италию. Невозможно было бы передать всю силу моих впечатлений и тот переворот, который произошёл во мне, когда сокровища искусства открылись моей душе, предчувствовавшей их ещё до того, как я их увидел воочию <…> так что по возвращении в Россию я впал в настоящую тоску по родине – по Италии, в какое-то отчаянье, отказываясь от пищи и рыдая по ночам, когда сны уносили меня в мой потерянный рай. К этой страсти к Италии вскоре присоединилась другая, составлявшая с нею странный контраст, на первый взгляд могущий показаться противоречием: это была страсть к охоте. С двадцатого года моей жизни она стала во мне так сильна и я предавался ей с таким жаром, что отдавал ей всё время, которым мог располагать».

Аристократическое происхождение, привязавшее семейство Перовских к царскому окружению, открывало перед А. К. Толстым блестящую придворную карьеру. Но служба никак не прельщала его: «Я родился художником, – писал он своей возлюбленной С. А. Миллер, – но все обстоятельства и вся моя жизнь до сих пор противились тому, чтобы я сделался вполне художником. Вообще вся наша администрация и общий строй – явный неприятель всему, что есть художество, – начиная с поэзии и до устройства улиц…»

Лирика А. К. Толстого

В раннем периоде творчества 1840-х годов лирические стихотворения Толстого наполнены живым чувством истории, памятью о которой пронизаны ярко-праздничные картины русской и украинской природы. В стихотворении «Ты знаешь край, где всё обильем дышит…» поэт использует композиционное построение любимой русскими и немецкими романтиками «Миньоны» Гёте. Лирическая героиня вдохновенно говорит там о таинственной обетованной земле, где цветут лимоны, где негой Юга дышит небосклон, и трижды призывает своего возлюбленного:

 
         Туда, туда,
Возлюбленный, нам скрыться б навсегда.
 

Толстой, повторяя композиционную схему стихов Гёте, стремится наполнить её не таинственно-романтическим, а реалистическим содержанием, используя опыт лермонтовской «Родины». Пейзаж Украины даётся сперва общим планом, как с высоты птичьего полёта:

 
Ты знаешь край, где всё обильем дышит,
Где реки льются чище серебра,
Где ветерок степной ковыль колышет,
В вишнёвых рощах тонут хутора…
 

Затем поэт складывает крылья, приземляется среди украинских сёл и садов, где «деревья гнутся долу, и до земли висит их плод тяжёлый». Открывается панорама окрестных лесов, озёр, полей. И уже совсем по-лермонтовски звучат строки, когда поэт входит в круг современной ему народной жизни, где «парубки, кружась на пожне гладкой, взрывают пыль весёлою присядкой!»

Однако далее поэт совершает полемический по отношению к лермонтовской «Родине» ход. Вспомним, что «тёмной старины заветные преданья» не шевелили «отрадного мечтанья» в душе Лермонтова. А у Толстого наоборот: от конкретных реалий украинского пейзажа, от картин современной народной жизни память поэта устремляется в дали истории: «Среди степей курган времён Батыя, / Вдали стада пасущихся волов, / Обозов скрып, ковры цветущей гречи / И вы, чубы – остатки славной Сечи…»

И пейзаж, и народная жизнь пронизаны у Толстого гулом истории, насыщены заветными преданьями тёмной старины. Поэт одухотворяет пейзаж, наполняет народную жизнь отголосками давно прошедших времён:

 
Ты помнишь ночь над спящею Украйной,
Когда седой вставал с болота пар,
Одет был мир и сумраком и тайной,
Блистал над степью искрами стожар,
И мнилось нам: через туман прозрачный
Несутся вновь Палей и Сагайдачный?
 

Толстой верен здесь основным эстетическим установкам своего творчества: видимый мир просквожён у него светом мира невидимого, проступающим сквозь «прозрачный туман» современности. Даже образ современной Украины не пишется им «с натуры». Это образ-воспоминание, увиденный не прямым, а духовным зрением поэта. Именно в духовном зрении Толстого любимая им украинская природа сияет радужными цветами и красками: «реки льются чище серебра», «коса звенит и блещет», «нивы золотые испещрены лазурью васильков», «росой подсолнечник блестит» и сыплет «искрами стожар».

Исторические воспоминания, сперва лишь пробивающиеся сквозь огненно-яркие картины-воспоминания о жизни современной Украины, постепенно набирают силу и разрешаются в кульминационных строках:

 
Ты знаешь край, где с Русью бились ляхи,
Где столько тел лежало средь полей?
Ты знаешь край, где некогда у плахи
Мазепу клял упрямый Кочубей,
И много где пролито крови славной
В честь древних прав и веры православной?
 

А затем, по романтической традиции, происходит резкий спад – романтический контраст между героизмом времён минувших и грустной прозой современности. В этом стихотворении уже проступают контуры исторических взглядов Толстого. Вслед за Пушкиным его тревожат исторические судьбы русской дворянской аристократии, теряющей в современности свою ведущую роль.

В стихотворении «Колокольчики мои…» за реальной картиной степного всадника, мчащегося во весь опор по широкой степи, испещрённой тёмно-голубыми колокольчиками, скрывается раздумье об исторических судьбах славянских народов, а затем это раздумье переходит в эпическую картину прибытия украинского посольства в Москву – в славную эпоху единения Украины с Россией. Л. М. Лотман, анализируя эти стихи, обратила внимание на изменения в стилистической их окраске. Сначала звучит песенно-лирическая интонация (строфы 1–3), потом она сменяется балладно-драматической, включающей историко-философские раздумья (строфы 4–6), наконец, в строфах 7–10 гремят торжественные и театрально-пышные одические аккорды, утверждается идеальный образ славянского единения, которое «немцам не по сердцу». Главный динамический образ «Колокольчиков» – образ коня, дикого, непокорного, воплощающего таинственные судьбы славянских племён. Есть тут скрытая перекличка с русским богатырём на распутье, с былинным сюжетом выбора пути-дороги. Есть тут и параллели с финалом первого тома гоголевских «Мёртвых душ». Вслед за Гоголем поэт прибегает к поэтической символике, аналогичной символике птицы-тройки: «Есть нам, конь, с тобой простор! / Мир забывши тесный, / Мы летим во весь опор / К цели неизвестной. / Чем окончится наш бег? / Радостью ль? кручиной? / Знать не может человек – / Знает Бог Единый!»

Нетрудно заметить, что именно эти стихи получили продолжение в русской поэзии. С ними генетически связан, например, цикл А. Блока «На поле Куликовом», где таинственные судьбы России предстали в новом, но сходном воплощении. Стихотворение Толстого завершается 11-й строфой-рефреном, возвращающим читателя к первой строфе и сжимающим поэтический поток в композиционное кольцо. Но в этом кольцевом повторе – знакомая вариация: если в первой строфе колокольчики «звенят в день весёлый мая», то в заключительной они «грустят», вступая в контраст с «весёлой» природой. В свете такого конца становится ясным неразрешённый вопрос поэта: «Чем закончится наш бег? Радостью ль? кручиной?» Героическое прошлое славянской истории, как и в стихотворении «Ты знаешь край…», сменяется грустным взглядом поэта на современность.

Любовную лирику Толстого отличает глубокий психологизм, тонкое проникновение в зыбкие, переходные состояния человеческой души, в процессы зарождения чувства, которым трудно подыскать чёткое определение, закрепляющее название. К шедеврам любовной лирики относятся его стихи «Средь шумного бала…», положенные на музыку П. И. Чайковским:

 
Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.
 

Поэтически схвачен незавершённый процесс созревания любви в душе лирического героя. Отмечены первые тревоги этого чувства, первые и ещё смутные симптомы его пробуждения. Событие встречи погружено в дымку воспоминания о ней, воспоминания тревожного и неопределённого. Женский образ в стихах зыбок и неуловим, окутан покровом романтической таинственности и загадочности. Вроде бы это случайная встреча, которую должны поглотить впечатления шумного бала, докучные тревоги «мирской суеты». Однако в стихи, нарушая привычный, давно установившийся ход повседневной жизни, неожиданно и парадоксально вторгается тайна, которая увлекает лирического героя, разрушает инерцию суетного светского существования.

Эту тайну он не может раскрыть, эту загадку ему не удаётся разгадать. Образ женщины соткан из необъяснимых в своей противоположности штрихов: весёлая речь, но печальные очи; смех грустный, но звонкий; голос – то «как звук отдалённой свирели», то «как моря играющий вал». За этими противоречиями скрывается, конечно, загадка душевного облика женщины, но ведь они характеризуют ещё и смятённость чувств лирического героя, пребывающего в напряжённом колебании между отстранённым наблюдением и неожиданными приливами чувства, предвещающего любовную страсть. Прилив чередуется с отливом.

Контрастен не только женский образ, всё стихотворение построено на противопоставлениях: шумный бал – и тихие часы ночи, многолюдство светской толпы – и ночное одиночество, явление тайны в буднях жизни. Сама неопределённость чувства позволяет поэту скользить на грани прозы и поэзии, спада и подъёма. В зыбкой психологической атмосфере закономерно и художественно оправдано допускаемое поэтом стилистическое многоголосье. Будничное («люблю я усталый прилечь») соединяется с возвышенно-поэтическим («печальные очи», «моря играющий вал»), романтические «грёзы неведомые» – с прозаическим «грустно я так засыпаю». Два стилистических плана здесь глубоко содержательны, с их помощью поэт изображает процесс пробуждения возвышенной любви в самой прозе жизни.

Лирические стихи Толстого отличаются импровизационностью. Поэт сознательно допускает небрежность рифмовки, стилистическую свободу и раскованность. Ему важно создать художественный эффект сиюминутности, нерукотворности вылившейся из-под его пера поэтической миниатюры. В письме к приятелю поэт сказал: «Плохие рифмы я сознательно допускаю в некоторых стихотворениях, где считаю себя вправе быть небрежным… Есть род живописи, где требуется безукоризненная правильность линии, таковы большие полотна, называемые историческими… Есть иная живопись, где самое главное – колорит, а до линии почти дела нет… Некоторые вещи должны быть чеканными, иные же имеют право или даже не должны быть чеканными, иначе они покажутся холодными». Лёгкая «небрежность» придавала стихам Толстого трепетную правдивость, искренность и теплоту в передаче рождающегося чувства, в изображении возвышенных, идеальных состояний души.

В одном из писем к другу Толстой заметил: «Когда я смотрю на себя со стороны (что весьма трудно), то, кажется, могу охарактеризовать своё творчество в поэзии как мажорное, что резко отлично от преобладающего минорного тона наших русских поэтов, за исключением Пушкина, который решительно мажорен». И действительно, любимым образом природы в поэзии Толстого является «весёлый месяц май». Заметим только, что мажорный тон в его поэзии пронизан изнутри светлой печалью даже в стихотворении «То было раннею весной…», положенном на музыку П. И. Чайковским и Н. А. Римским-Корсаковым:

 
То было раннею весной,
Трава едва всходила,
Ручьи текли, не парил зной,
И зелень рощ сквозила;
 
 
Труба пастушья поутру
Ещё не пела звонко,
И в завитках ещё в бору
Был папоротник тонкий.
 
 
То было раннею весной,
В тени берёз то было,
Когда с улыбкой предо мной
Ты очи опустила.
 
 
То на любовь мою в ответ
Ты опустила вежды —
О жизнь! о лес! о солнца свет!
О юность! о надежды!
 
 
И плакал я перед тобой,
На лик твой глядя милый, —
Tо было раннею весной,
В тени бёрез то было!
 
 
То было в утро наших лет —
О счастие! о слёзы!
О лес! о жизнь! о солнца свет!
О свежий дух берёзы!
 

Посылая это стихотворение другу, Толстой назвал его «маленькой пасторалью, переведённой из Гёте». Он имел ввиду «Майскую песнь», навеянную любовью немецкого поэта к Фридерике Брион, дочери деревенского пастора. Всё это стихотворение построено у Гёте на восклицаниях, выражающих ликование героя: «Как всё ликует, / Поёт, звенит! / В цвету долина, / В огне зенит!» Финальные строки стихов Толстого, состоящие из одних восклицаний – «О счастие! о слёзы! о лес! о жизнь! о солнца свет!», – действительно напоминают гётевские строки: «O Erd, o Sonne, o Gluck, o Lust!»

Но далее этого сходства Толстой не идёт. Стихи «Майской песни» явились для него лишь первотолчком к созданию оригинального, далёкого от пасторальных мотивов Гёте стихотворения. У немецкого поэта воспевается ликующее счастье любви в единстве с деревенской цветущей природой. У Толстого же на первом плане воспоминание о далёких, безвозвратно ушедших мгновениях первой юношеской влюблённости. И потому через всё стихотворение лейтмотивом проходит тема стремительного бега времени: «То было раннею весной», «То было в утро наших лет», «Среди берёз то было». Радость у русского поэта просквожена чувством печали, ощущением утраты – неумолимой, безвозвратной. Майское утро сливается с «утром наших лет» – и сама жизнь превращается в неповторимое и ускользающее мгновение.

Всё в прошлом, но «память сердца» хранит его. Яркость весенних красок здесь не только не ослаблена, но усилена, заострена духовным зрением поэта-христианина, помнящего о смерти, о непрочности земного счастья, о хрупкости земных радостей, о мимолётности прекрасных мгновений. Эта басовая нота пронизывает всё лирическое творчество поэта и разрешается в поэме «Иоанн Дамаскин» трагическим реквиемом поэтически обработанных Толстым заупокойных стихир преподобного Иоанна: