Читать книгу "Собрание сочинений в шести томах. Том 4"

8

Остальной полет прошел у него в разнообразных дружеских разговорах со старой дамой. Он рассказал ей, тщательно подбирая приличные выражения, о своем жутком сне. Она растолковала, что приснившиеся испражнения, зловоние и политическое дерьмо типа Янаева с Крючковым (что, в сущности, одно и то же), безусловно, к какому-то потрясающему известию или к неожиданной удаче, а уж то, что сон этот к непременным, к очень большим деньгам, – абсолютно точно.

Герман пропустил истолкование сновидения мимо ушей, поскольку страстно мечтал только об одном – любым образом бежать от приставаний Внуго, навязчиво преследующего и без того издерганную психику образами подлой растраты, бесшабашной игры и отвратительного пьянства.

Затем старая дама рассказала, что рада была побывать в Москве у театральных друзей. И конечно же, сердце у нее начало серьезно пошаливать от ужасающих картин всеобщего хаоса. Как в ее возрасте справиться сердцу и уму с впечатлениями от повсеместной бедности, гражданских побоищ, ужасающего дефицита, всеобщей изолганности и продажности, – то есть от всего того, до чего довела великую и не такую уж некогда бедную страну партия скунсов, крыс, мокриц, гиен, гадюк и шакалов? Чего уж тут удивляться смертельной тоске, бросающей ваше существо в глубокие обмороки?..

– Спасибо, мой друг! – воскликнула вдруг старая дама. – Буду счастлива познакомить вас с дочерью, с зятем и с внучкой. Внучка у меня – прелесть. Четырнадцать лет. Ужасно переживает разлуку с подружками и мальчишками с московского двора. Ностальгия. Впала в депрессию. Второй год категорически не желает ходить в школу. Мы давно не видели на ее лице улыбку. Послушайте, дружок, как я могла забыть?! Сегодня Рождество, нас ждет гусь и «Горби с трюфелями». Это нечто среднее между «Наполеоном» и «Адмиралом Нельсоном», Гран-при на конкурсе тортов и так далее… нет, нет, я не принимаю никаких отказов. Дела у вас будут завтра, а сегодня – Рождество! Все-таки жизнь, мой друг, чудесна! Вы понимаете? Рождество! Дайте мне вашу руку… Вы молоды, вы еще возьметесь за ум, вы благородны, но немного травмированы Системой… вы явно родитесь заново, иными словами, возродитесь из пепла… я очень рада, что вы не курите, потому что вы сидели бы на другом месте… кто бы спас меня, если бы не вы?..

Самолет уже подлетал к Нью-Йорку. Герман слушал старую даму весьма рассеянно. Он мучительно пытался вспомнить фамилию автора или хотя бы название книги, которая должна находиться в руках встречающего. Что-то вроде детектива «Остановка в августе на станции Путч».

Ладно, подумал он, Буш позвонит своим людям, что я буду в одеянии Деда Мороза… это ж надо ж… забыл, как по-английски Дед Мороз… Вот вернусь и железно завяжу, чтобы сохранить деловую память в отношениях с судьбой. Потом приду на шахту, тележку придурочную брошу и активно ввяжусь в забастовочное движение, но не по линии заботы о досуге жен шахтеров. И с этим делом, и с пьянью – в пупок завязано. В железный пупок… Часть, может быть, даже большую часть заработанных баксов отдам в профком на проведение Нового года и на гостинцы бедным нашим шахтерышам. Клянусь, отдам!..

При подлете к Нью-Йорку Герман переоделся в сортире в Деда Мороза, что вызвало общий вопль восторга и просто-таки детские аплодисменты всех пассажиров. Вся красно-белая одежда была ему впору.

Во время снижения и приземления Германа все еще продолжало дергать то, что он никак не может вспомнить ни паролей встречи, ни даже названия «Вечнозеленого кустарника семейства ремнецветниковых» из какого-то старого кроссворда. Подумав, что это, должно быть, «портупея», очень расстроился и понял, что до такого унизительного состояния умственной деятельности памяти он еще, пожалуй, никогда не доигрывался и не допивался.

В длинной очереди к чиновнику, проверявшему паспорта и визы, Германа просто обуял страх. В мозгу начали витать образы жуткой потерянности в «Городе Желтого Дьявола». А у него – сотня штук зелеными в кейсе.

Внуго зашептал: «Если на таможне все будет о’кей, плюнь на все. Ты из-за всей этой бушевской шулерской кодлы попал в замазку, как муха в детский понос. Они и с баксами тебя крутанут, а потом, ко всему прочему, премило завалят и зальют бетоном, если не прокрутят на фарш. Линять назад теперь поздно… Вот и покажи им тут всем, как гуляет пропащий русский человек в период перестройки… Холодного „Абсолюта“ литровочку, га-а-а-аспада!.. Па-а-рра-сенка, плиз, целиком и полностью жареного!.. Пра-ашу гулять, за все уплачено… Потом залезешь на факел статуи Свободы и – гуд бай, проказа ворку-тинская, гуд бай…» Между прочим, старая дама не оставила Германа в одиночестве, хотя сама она могла пройти без всякой очереди через пропускной пункт для граждан США. Она чрезвычайно корректно пыталась узнать, встречает ли его кто-нибудь, но он рассеянно молчал, потому что отбивался как мог от хамских призывов внутреннего голоса.

«Записки мадам Де Сталь» он решил достать из сумки после проверки паспорта.

И только разум его начал вкрадчиво улаживать вечно сложные отношения с памятью, только забрезжили в мозгу у него заполненные клеточки кроссворда из перестроечной КРЕСТЬЯНКИ: «Основной персонаж Библии. Премьер-министр Древнего Египта, спасший страну в момент продовольственного кризиса» – по горизонтали, а по вертикали – «Особая форма стихотворения, обожавшаяся русскими поэтами до октябрьской Катастрофы»… Иосиф… Иосиф… строфа… нет, но тоже на букву «эс»…

Только, одним словом, память Германа начала поднимать из алкоголических руин помещенные в нее знаки и образы, а некая забытая словесная личинка готова уже была выбраться из куколки и затрепетать в уме бабочкою «стансы»… как он услышал голос собственного дяди.

Поначалу Герман страстно вознадеялся, что все это вполне закономерное начало «Целого рада слуховых явлений, вызванных нарушением психической деятельности мозга алкоголика». Надеялся, что хорошая опохмелка наведет порядок в башке и галлюцинации бесследно сгинут, как уже не раз с ними бывало. Но голос дяди продолжал звучать чуть ли не прямо у него за спиною.

9

Это был дядин голос! В нем противненько позвякивало стекло секретарского графина, а также чувствовался неиссякаемый настрой на безнаказанность, властную ложь и бесстыдное бахвальство.

Именно таким голосом дядя призывал шахтеров не бастовать, понимаете, не кокетничать с блядской демократией местного МЕМОРИАЛА и жертвовать деньги на дирижабль ПЕРЕСТРОЙКА, а не на вскрытие каких-то, понимаете, тайных могил заключенных преступников. Это был голос дяди. Это был он!

Германа вновь бросило в жар и пот от воображенной лишь на секунду картины того, что здесь сейчас произойдет, если дядя случайно заглянет в его паспорт, как сам только что заглянул в документ стоявшего впереди господина. Да ведь он узнает его и непременно забарнаулит!

Спину Германа моментально свело адским холодом предчувствия надвигающегося ареста. Холод стал распространяться все ниже и ниже. Впрочем, холод этот внезапно напомнил, что он, Герман, все ж таки фигурирует за границей в виде Деда Мороза…

«Главное, козел, – не пахнуть! – мужественно сказал Внуго. – Не возникать. А там – видно будет. Тейк ит изи, бейби. О’кей?»

Герман был в таком смятении, что страстно поблагодарил ненавистного Внуго за поддержку в труднейшую, может быть, минуту жизни.

Очередь двигалась медленно. Дядя бахвалился перед кем-то:

– Тут в мемориале нашем я затребовал справку, что мы вовсе не из Дебелов, верней, не из Дебеловых – фамилии, основанной, так сказать, на первоначальной жирности нагого тела предков. Это мы вынуждены были после беспорядков в Октябре срастить де и бе с переносом ударения в другое, было такое мнение, место. Однозначно говоря, я есть Де Белов, подобно демократии, дектатуре тоталиариата и так далее. Короче говоря, в паспорте у меня тут Николай Дебелов, а в бизнес-карте нашего ЭСПЭ я уже полностью в переводе, то есть Николае Де Белов. Теперь это все у меня однозначно закреплено во всех формулярах… Да-а! И здесь на Уолл-стрите мы наблюдаем с вами очередь как болезнь роста развитого социализма в перестройку реформ… А что, интересно, тип вот этот дед смороженный досконально возник тут себе, понимаете, и торчит в проходной, как… этот… вслух сказать неловко… ха-ха… Со спины амбала одного знакомого он мне напоминает…

Работник, визировавший паспорта, пожал ни живому ни мертвому Герману руку. Правда, вежливо попросил снять на минутку седую бороду, усы, брови и шапку. Сличив лицо молодого русского Санта-Клауса, по самые плечи предъявившего голову в окошко, с фото на документе, офицер улыбнулся и пожелал необычному гостю счастливых каникул.

Герман быстро отошел в сторонку и вновь загримировался.

Внезапно в шумном и разноязыком секторе проверки документов произошло нечто экстраординарное, там наступила вдруг полная тишина.

– ЭФ-БИ-АЙ снова кого-то арестовывает, – пояснила старая дама.

Герман инстинктивно повернул голову к эпицентру происшествия, и вновь его бросило в жар.

Человек восемь черных и белых джентльменов в штатском взяли в плотное кольцо дядю Германа, нового демократа Де Белова, и его, должно быть, случайную спутницу.

Вся эта группа казалась компанией близких родственников, поскольку на лицах у них было совершенно одинаковое выражение силы, знания человеческих пороков, причастия к неким высшим тайнам развития общества, профессиональной овеянности риском и слепого преклонения перед Законом.

К тому же правые руки тайных агентов согнуты были в локтях и покоились в карманах с таким одинаковым выражением, что соглядатаям, знакомым с дивными прозрениями современной биологии, вполне могла прийти на ум мысль об общем наследственном генетическом пороке всех членов группы взятия преступника.

На лице дядиной спутницы застыла печать смущения и раздражительно резкого несогласия с досадным ударом рока.

Мистер же Де Белов, вынужденно протягивая обе руки агентам спецслужбы, что-то бормотал насчет недопустимости нарушения ленинских норм законности, что у советских собственная, понимаете, гордость… он настаивает на конвоировании его прямо в ООН и требует вызова в аэропорт посла великой сверхдержавы.

Группа взятия, продолжая «окольцовывать» дядю Германа и его спутницу, начала маневр быстрого отхода куда-то в сторону, отбиваясь при этом от наседавших газетчиков фразой: «Никаких комментариев!»

Старая дама мягко попросила Германа отвлечься от действительно необычного и притягательного зрелища. Но он, застыв как вкопанный, подумал, что надо бы не вникать в суть происшедшего, все равно ни хрена не поймешь, а расшвырять всех этих агентов, как расшвырял он однажды армейское подразделение, нагло явившееся наводить порядок на спецмаскараде для жен офицеров, воевавших в Афганистане.

Герман с дружками заявились на тот бал распомаженными, в дамских париках, в юбках и блузках с накладными бюстгальтерами. Если бы, кстати, не дядя, то арестованным шалунишкам вломлено было бы от трех до пяти. А Герман получил бы лишний срок за перелом носа командира патруля, незаконно тыркнувшего его дулом автомата в грудь и сорвавшего с нее бюстгальтер…

Герман решил попросить новую свою знакомую завтра же нагрянуть в местную Лубянку для выяснения обстоятельств и передачи дяде хотя бы булки с вареной колбасой.

Затем он прошел, вернее, вовсе не прошел досмотр. Таможенник, симпатяга-негр, не взглянув на декларацию, что-то сказал и хлопнул его по плечу. Герман бросился его обнимать, потому что тот как две капли нефти был похож на чумазого зачинщика забастовок Смычкова.

Странно, но никому не было дела до его вещичек. Кейс с деньгами он как повесил на шею, так и висел на ней под красно-белым балахоном. Буш предупреждал, что в этом городе шпаны больше, чем на Рижском рынке.

Герман на пути к выходу, где толпились встречающие, почтительно поддерживал старую даму под руку. Он и она были первыми прибывшими с рейсом, поскольку не сдавали багажа. Всю свою экипировку старая дама оставила в Москве нуждающейся подруге.

Герман пристально и нервозно вглядывался в лица и фигуры встречающих, выискивая в этой толпе человека с книгой в руке.

И тут началось вдруг то, что закружило Германа в каком-то вихре, не дающем возможности ни опомниться, ни оглядеться. Его ослепил фейерверк фотовспышек. Люди с телекамерами и прочими орудиями газетно-журнального репортерства задавали ему вопросы. Старая дама не успевала их переводить. Он старался отвечать поровну во все микрофоны и одновременно выискивал глазами человека Буша. Со всех сторон доносилось до него: «Хеллоу, рашн Санта-Клаус!», «Рашн Санта-Клаус, ю а велком!»

Короче говоря, легко представить, что происходило в аэропорту Кеннеди после сообщения с борта самолета о том, что русский джентльмен героически спас старую леди от клинической смерти!

Спасителю жали руки еще два служебных Деда Мороза, вручавших людям какие-то листовки. На шее у него кроме кейса повисли счастливые дочь и зять спасенной. Старая дама первым делом спросила у дочери:

– Как Дашенька?

– Никаких перемен. Очень хорошо, что ты вернулась. Стало страшно оставлять ее одну дома.

10

Герман окончательно растерялся. В башке снова безжалостно затрещало от совершенно немыслимых событий этого дня. Он так устал, что просто не мог думать о драматической разминке с человеком Буша.

Когда его чуть ли не силком усаживали в «Линкольн», он все еще выискивал на стоянке тот самый… экипаж?.. фаэтон?.. карету?.. шарабан?.. ландо?.. но там столько стояло этих лимузинов, что он просто плюнул на все и решил, что утро вечера мудренее. Тем более близкие старой дамы обещали ему помочь после праздника в поисках нужного человека и все устроить к лучшему. На худой конец, можно будет либо дать объявление о розыске в местной газете, которую выписывают чуть ли не в каждой эмигрантской семье.

Удрученность Германа была такова, что он даже не смотрел из окна лимузина на вечерний, блиставший разноцветными огнями Нью-Йорк…

11

Когда поднялись на лифте, зять старой дамы позвонил в дверь. Немного погодя, прислушавшись к чему-то, открыл ее своим ключом. Приехавших встретила в передней девочка-подросток, Даша.

У нее была внешность человека, не только за собой не следящего, но и испытывающего тайное удовольствие от постоянной неряшливости и пренебрежительного отношения к самой идее порядка.

Чувствовалось, что она совершенно равнодушна к родственникам, сказала «привет», лишь повинуясь правилу, навязанному взрослыми. Все это в соотнесении с ранее услышанным и с собственными догадками произвело на Германа самое грустное впечатление.

На Деда Мороза Даша взглянула ироническим недоверчивым взглядом.

Правда, она подала ему руку и представилась самым холодным, сухим и казенным образом – явно только для того, чтобы лишний раз «не доводить предков».

Герман почувствовал, что Даша – существо еще более несчастное, чем он сам, и добродушно представился: «Герман».

Юная депрессантка сказала:

– Лучше бы вы сняли эту праздничную спецодежду и заодно переоделись.

Фразу эту она произнесла тоном, дающим понять Герману, что выкаблучиваться тут больше не стоит и что она вообще не принимает такой дорогостоящий подарочек предков, как персональный Дед Мороз.

12

Все вскоре сели за празднично сервированный стол. Даша не высказывала ни малейшего желания вести застольные разговоры. Казалось, ей были до лампы даже рассказы бабушки о либеральных, но удручающе тяжких временах жизни в Москве. Потом она, всех поблагодарив, вообще ушла из-за стола читать письма московских подружек и друзей.

Описывать, как принимали Германа в доме старой дамы, которую, оказывается, звали Верой Аркадьевной, не стоит.

Скажем лишь, что, на удивление хозяев, он легко и с аппетитом приделал полбутылки «Абсолюта» и полакомился всяким замысловатым заморским закусоном. Гусь жареный, сочный и нежный, подан был на огромном блюде и лежал на нем, словно на осеннем болотном лугу, в россыпи клюквы, посыпанной сахарным инеем.

При появлении гуся Герман впал вдруг в задумчивое состояние. Это в его мозгу, обожавшем легкомысленные игры самых странных и непредвиденных ассоциаций, мелькнул образ одной сочинской пыш-нотелой, невероятно аппетитной птички. Самое странное было в том, что «на солнечном пляже в июне» Герман звал эту «девчонку, звезду и шалунью» Снегурочкой. На глазах пляжной публики, привыкшей за годы перестройки не удивляться падению в прах и ничтожество самых священных кумиров и крушению моральных устоев, казавшихся вечными, поддатый воркутинский красавец носил совершенно нагую, загорелую Снегурочку на руках и распевал строку великого романса «Мадам, уже падают листья…». А голенькая мадам шептала ему на ухо: «Геша, таю в агонии… таю… таю…»

Герман вздохнул при этом воспоминании так тяжело, как вздыхают люди по безвозвратно сгинувшим псу под хвост ценностям.

Помогая резать кондитерский шедевр, торт «Горби», он как-то неловко повернул шею и вскрикнул от адской боли в шейном позвонке. На его жуткий крик явилась из комнаты Даша. Герман, не замечая натужной, панической мимики всех ее родственников, простодушно рассказал, как он меньше суток назад неудачно, точней говоря, удачно повесился.

– Это был, – сказал он, – апогей застоя ума, чести и совести. Натуральный крах всего моего душевно-экономического пространства в результате трагедии азартных игр и восстановительного пьянства. Последовало «Поражение» по горизонтали, то есть железное фиаско. Я сказал себе – так жить нельзя, сыграл по вертикали с «Фигурой из веревки» ва-банк, но сорвал петлею крюк с потолка. Теперь я с вами, очень рад, но шею, господа, ломит.

– Он по казал всем присутствующим кровоподтек под скулою.

Даша спросила:

– Вы действительно вешались? – Герман кивнул.

– Без дураков?

– Герман снова кивнул.

– Расскажите, что вы чувствовали за одну секунду до того, как отпихнули табуретку.

В испуганном и раздражительном взгляде отца девочки, обращенном к старой даме, было откровенное недоумение и злой вопрос: «Где вы, мадам, ухитрились раздобыть этого монстра?» Мама девочки, закрыв глаза, откинулась на спинку стула. Это была поза отчаяния и покорности судьбе. Старая дама наблюдала за происходящим, если можно так выразиться, с чувством стоического доверия.

– Я слышал музыкальное, как говорится, сопровождение, то есть аккомпанемент. Кажется, в мозгу у меня мелькнуло сожаление, что останавливаться поздно. Вслед за сожалением в моем уме возник сатирический куплет: Друзья, прощайте, Я умираю. Кому я должен, Тех всех прощаю.

– Вы плохо завязали петлю?

– Наоборот, прекрасно. Но ведь, к счастью, у нас в государстве все держится на соплях. Крюк от люстры вырвало с корнем, и я свалился на пол.

– Зафиксировали свои чувства, когда поняли, что ничего не вышло?

– Положа руку на сердце, был ужас и счастье, как после смерти во сне. Навек считаю себя идиотом. Все же у меня теперь наметились кое-какие выходы с нитью Ариадны в руках из лабиринта пропащей жизни. Так что предлагаю выпить шампанского за трагический недовес этого тела и за торжество второго моего личного рождества!

– Смутившись, Герман совсем запутался.

– Налейте и мне полбокала, – попросила Даша, не переставая разглядывать нашего самоубийцу с интересом, ясным только ей одной.

– Я, конечно, идиотина, люди очень удивлялись бы, потому что я всецело обожал жизнь, можно сказать, носил ее на руках, не жалея времени и денег, но попал под влияние Внуго… это внутренний голос… Выпьем за жизнь в компании, которую я не забуду теперь уже до самой законной смерти от рук несчастного случая, болезни или исхода дней!

– Ну что ж, теперь я тоже буду называть внутренний голос «Внуго», – сказала Даша, нормально заговорив первый раз за этот вечер.

Герман почувствовал, что в компании спал вдруг постоянный тягостный напряг, не разряжаемый ни едой, ни выпивкой, ни разговорами на разные, преимущественно московские, темы.

Девочка продолжала расспрашивать Германа, но уже не о подробностях самоубийства, а о разных частностях его нелепой жизни. От шампанского ее анемичное лицо раскраснелось и похорошело.

Потом она попросила разрешения позвонить в Москву любимой подружке, приславшей ей новогоднее поздравление, и удалилась в свою комнатушку.

Зять старой дамы, во извинение перед гостем, которого он пять минут назад мысленно проклинал, начал подливать ему и себе водочки. Дух застолья явно изменился к лучшему.

Было уже поздно. В конце праздничного ужина Герман, попробовав кусочек шедеврального торта «Горби с трюфелями», вдруг ни с того вроде бы ни с сего бурно разрыдался.

Старая дама успокаивала его, прикладывала лед к вискам и уверяла, что все образуется… все, голубчик, образуется само собой… нормальная жизнь на родине восстановится, если только не мешать ей трескотней гнусного соперничества партий и партишек да волчьим рыком жлобского своекорыстия… я ждала этого момента истории буквально со дня своего рождения… вашему поколению легче… а Лигачев – вы плюньте на него, он – всего лишь глупая и ненужная рифма к восхитительно противоречивому Горбачеву…

Герман совсем размяк от смущения, «Абсолюта», жареного гуся, торта «Горби» и всех катавасий этого дня, продленного перелетом. Гостя проводили в отведенные лично для него апартаменты.