Читать книгу "Собрание сочинений в шести томах. Том 4"

13

Утром, после трезвого и необычно скромного – чисто американского, как сказала старая дама, – завтрака, его спросили, что желал бы он обозреть в городе и в его окрестностях. Предложено было несколько достопримечательных мест.

Но только Герман хотел сказать, что не мешало бы ему пройтись по Бруклинскому мосту – с него не раз он бросался в своих мечтах в воды Гудзона, – как вдруг зять старой дамы включил программу новостей.

Сначала был репортаж из Кремля. Что-то обнадеживающее говорил Ельцин, спокойно уверяя Запад, что теперь на кнопке ядерной войны находится его личный палец… Потом показали пожилых женщин в московской очереди за молоком. Одна из них ожесточенно трясла другую за жалкий воротничишко… Старикашку отшвырнули от дверей открывшейся булочной… Солдаты выгружали из бывшего вражеского самолета братские рождественские подарки великодушных американов… Караульные служаки отпечатывали возле самого нелепого морга нашей планеты идолопоклоннический шаг, на века запрограммированный самим товарищем Сталиным…

Потом брали интервью у молоденькой балерины, танцевавшей Соню Мармеладову в перестроечной хореографической версии «Преступления и наказания». Балерина заявила на неплохом английском, что все это – слухи и интриги. Она вовсе не собирается просить политического убежища, потому что в мире российского балета произошли эпохальные события… нам трудно, но весело… каждый танцует то, что он хочет, хотя на Западе сони мармеладовы зарабатывают больше, чем ведущие балерины нашего Отечества, выздоравливающего от вензаболеваний марксизма-ленинизма, а главное, на эти деньги можно хоть что-то купить…

И вдруг возникло на экране лицо старой дамы, что-то говорившей репортеру и улыбавшейся Деду Морозу.

Герман, не сразу узнав собственную физиономию, пришел в необычайное волнение, поскольку вновь совестливо пытался выискать на экране человека Буша. Ему даже показалось, что какой-то тип размахивает над головою книгой в ярко-синей обложке. Разобрать ее название на экране было невозможно… Вот, во весь экран, – растерянный Герман. Под кадром подпись: «Русский Санта-Клаус…»

После этого, в удивительно странной последовательности, возникла сцена ареста дяди, бывшего секретаря райкома Дебелова. Фигура его враз обмякла, потеряв былую нагловатую сановность. Он растерянно крикнул в микрофон: «Не вижу, понимаете, здесь никакой адекватки… где же ваша хваленая презентация невинности?..»

В кадре все мелькало то вбок, то вниз, то вверх. Очевидно, виртуозному проныре-репортеру было трудно снимать… Скрылась с глаз фигура дяди, окруженного агентами ФБР…

Потом диктор коротко прокомментировал необычайное происшествие в аэропорту и расценил его как большую победу Интерпола в борьбе с русской мафией, набирающей силу на международной арене…

Старая дама перевела Герману, что она была права. ФБР совместно с Интерполом арестовало по просьбе российской полиции крупного дельца-мафиозника, давно уже сбывавшего на Запад какие-то особо драгоценные химические элементы. Высказываются предположения, что арестованный являлся чуть ли не крестным отцом одной из «северных фамилий» по кличке Дядя. Похищенные в секретном государственном учреждении алмазы и прочие драгоценности доставлялись на зафрахтованных у армии вертолетах в один из подземных тайников, откуда переправлялись в банки Швейцарии и в сейфы перекупщиков. Если верить слухам, то в Дядином портфеле были обнаружены сверхсекретные документы КПСС и списки шахтеров, лидеров забастовщиков, подлежавших ликвидации после августовского переворота. Всю эту бесценную для историков документацию Дядя якобы намеревался предложить за баснословную сумму аукциону Сотби. Разыскиваются также его сообщники…

14

Герман лишь почувствовал, что кто-то резко выдернул из розетки его мозга штепсель сознания. Он рухнул в обморок прямо на телевизор, ибо не успел, как это обычно бывает, подобрать подходящее для падения место. Произошло это оттого, что количество невероятной информации намного превышало разрешающие способности его воспаленного ума и искренне страдающего сердца.

Открыв глаза, он увидел лицо склонившейся над ним старой дамы. В носу приятно щекотало запахом духов, названия которых он все еще никак не мог вспомнить. Рядом с ним лежал – включенным экраном вверх – телевизор.

– Осторожно, не шевелитесь, не порежьтесь! Вы прямо как слон в посудной лавке, но все это – на счастье! Кроме того, в обоих наших обмороках я вижу дивную парность случаев. Это, как нынче говорят в Москве, большая пруха. Мэри Кристмас, дорогой друг.

Оказалось, что Герман, рухнув в обморок, свалил на пол, кроме всего прочего, стол. Надо сказать, отключка сознания временно отдалила личность Германа на безопасное расстояние от Интерпола… российской полиции… алмазов… драгоценных химэлементов… подземных тайников… вертолетов… сейфов… шахтерских бабок… документов проклятой партии… одного из отцов «северной фамилии» по кличке Дядя. Он немного воодушевился, подумав о будущем судебном процессе и о себе как о невольном соучастнике в преступлениях родного дяди. Факт пропития им наворованных дядей сумм может стать для него весьма смягчающим обстоятельством. В первом же слове он скажет так: «Что находилось в контейнерах на месте суперразумных частиц, не знал. Дирижабль пропил по чистому недоразумению и в знак протеста против партийных взносов. Если, граждане присяжные судьи, вы присудите меня к свободе, то все эти пропитые и проигранные суммы я отработаю в трюках цирковых номеров или отыграю в свободное от работы время в каком-нибудь московском казино с человеческим лицом…»

Мысли о суде над дядей-гангстером и всеми его многочисленными сообщниками привели Германа в такое смятение, что он почувствовал необходимость отвлечься от всего такого обморочного и малоприятного.

Тем более на экране поднятого на ноги телика появились историки. Это были крупные специалисты по распаду великих Империй. Они начали с умным видом выстраивать аналогии и параллели между Чингисханом, Назарбаевым, Карлом Великим, Горбачевым, Ново-Огаревым, Марком Аврелием, Кравчуком, Черчиллем и Ельциным.

Чтобы отвлечься от всей этой академической дискуссии, Герман вспомнил о своей сверхкороткой цирковой карьере. И охотно рассказал присутствующим, как его громадную фигуру заметил на сочинском пляже, в июле, ныне расстрелянный директор Елисеевского магазина. Он и представил Германа хозяину советских цирков, отбывающему срок в местах, далеких от мест своих преступлений. Этот хозяин, все хорошо прикинув, пообещал Брежневу, отлично разбиравшемуся не только в литературе, но и в цирковом искусстве, создать юбилейный, а главное, шибко валютный цирковой номер…

Кстати, Даша, выспавшаяся, по-прежнему задумчивая, но довольно свежая и никого вроде бы не тяготившая своими мрачными настроениями, слушала Германа, сидя на полу под натуральной елкою, мерцающей огоньками.

Так вот, задача была у Германа, по его словам, не умственно-художественная, а напряженно-мускульная. Он должен был лечь на огромное знамя с гербом СССР под музыку Пахмутовой, которая всегда вызывала бурную аллергию внутри его организма и снаружи. Затем он, представляя личной своею мощной фигурой РСФСР, сгибает ноги в коленях, вытягивает руки и выводит в баланс конструкцию из сверхлегких сплавов. Разумеется, вся она в переливах неонового света, в лентах, колосьях и всяких позолоченных набалдашниках. Находящаяся в отдалении мортира – на белом ее дуле выведено красной кириллицей РЕВОЛЮЦИЯ – выстреливает в направлении конструкции ровно четырнадцать раз. И каждый раз из широченного дула мортиры по очереди вылетают представительницы некоторых союзных республик, выполнивших планы подношения женам членов политбюро ценных подарков. Вылетают и акробатически присобачиваются к своим местам в конструкции. Затем, под гимн СССР, Герман обязан аккуратно встать и вытянуть на руках всю эту юбилейную пантомиму – к звездам. После этого на арене должны были появиться все наши автономные республики на одноколесных велосипедах, замаскированных в снопах пшеницы, кустиках хлопка, виноградных лозах, кедровых ветках, коровьих шкурах и так далее. Парторгу номера сказано было на Старой площади, что субсидии не лимитированы, и он дал, как говорится, волю своей идеологической фантазии. На репетициях и на генеральном прогоне номера, в присутствии полпредов республик и представителей Внешторга СССР, все выходило совершенно великолепно, без старомодного хрущевского сучка и модерновой задоринки. В творческой работе труппы не было никаких ЧП, если не считать замены, внезапно произведенной Лубянкой, в плане укрепления дружбы между народами.

Представителя Узбекистана, оказавшегося лицом еврейской национальности в отказе, Рахметом Рабиновичем, желавшим незаконно выехать за рубеж и там слинять с гастролей, взяли на арене прямо в тюбетейке и в ярком полосатом халате. Его заменили товарищем натуральной узбекской национальности, прилетевшим из Самарканда. Вот тогда-то и была окончательно определена цена всего гастрольного номера в валюте и урегулированы легкие бытовые трения между Арменией и Азербайджаном, а также Абхазией и Грузией. Наконец, за два дня до ноябрьской годовщины в Госцирке состоялся закрытый вечер для членов партии, правительства, марша-литета, кэгэбитета, обэхээстета, муритета и послов иностранных государств. Подошла минута для коронного номера всего представления. Фигура Германа – фигура поистине античного воина-героя, лишенная культуристических мускульных вздутий, – вызвала сдержанный восторг Старой площади и оглушительные овации маршалитета. Мортира отстреляла несколько раз. Выброшенные из дула тела идеально приакробатились в республиканских нишах. И вдруг… вдруг оркестр по ошибке заиграл вместо гимна СССР какое-то слащавое комсомольское сочинение Пахмутовой. Первой же мыслью, мелькнувшей в голове Германа, была мысль о вредительстве. Кто-то из врагов женского пола, наверняка мстя за неверность, донес о его непостижимой аллергии ко всей этой комсомольской таежности. Он просто зарычал от внутренней и внешней чесотки всего организма, но, взяв всего себя в руки, все же начал гармонично подниматься с герба и поднимать при этом конструкцию. Одновременно он продолжал недоумевать, почему это пилят проклятую, преследующую его в каждом кроссворде газеты «Медицинский работник» «Часть мужского тела» из трех букв, начинается на ПЭ, на ХЭ кончается, вместо гимна Родины? В беспредел, что ли, впали лабухи с похмелюги?.. Все было бы о’кей, если бы он не по-артистически, а как-то совершенно по-человечески на одну лишь секундочку не засмотрелся на прелестные фигурки Украины, Белоруссии, Армении, Молдавии и Литвы. И этой секундочки хватило на то, чтобы, помимо воли и цирковых намерений Германа, влечение вспыхнуло вдруг нежнейшим образом прямо в его сердце. Вспыхнуло и произвело целый ряд, так сказать, волшебных изменений во всем теле «базиса». Так Германа называл парторг номера. В груди сладчайше заныло. В шалавой башке мелькнула мысль, что не мешало бы закрутить со всеми этими роскошными телами по очереди, чтобы ни одной из союзных республик не было обидно. Подобные рассуждения и колебания рабочей воли нарушили в «базисе» чувство баланса и вызвали в руках и ногах если не дрожь, то подозрительную слабость. Герман, кстати, довел бы коронный номер до конца, если бы, ко всему прочему, не почувствовал вдруг в паху смертельный холодок – холодок предчувствия чего-то совершенно непоправимого и ужасного. Почувствовав симптоматичный холодок, он понял, что все сейчас рухнет из-за проклятой вредительницы Пахмутовой… ему не выжать к звездам союзную «надстройку». Не выжать. А если так, то плевать ему, в конце концов, на партию с правительством и лично на товарища Брежнева. Теперь надо во что бы то ни стало уберечь от травм широкобедрую Украину, обворожительную Белоруссию, загорелую Грузию, зеленоглазую Литву, томную Молдавию, царственно прекрасную Эстонию, элегантную Латвию, невообразимо гибкую Армению, ошеломительно стройную Киргизию – все, все, все республики необходимо уберечь от травм, и хрен с нею, с валютой… Кубе меньше будете скармливать миллиарды народа, сволочи… из Анголы уйдете к едрене фене… в Афганистан перестанете захерачивать дефицитное пушечное мясо, товарищи маршалы… Прекрасные представительницы и представители всех наших республик почуяли, конечно, что весь этот их триумфальный номер не пройдет, но держались мужественно и не пытались хаотически бросить РСФСР, то есть Германа, на произвол судьбы, понимая, должно быть, что в аварийной ситуации распада конструкции главное – не нарушить общего ее равновесия перед спокойным, финальным развалом. В этот момент идиот-дирижер очухался и каким-то чудом гармонически переключил оркестр, ни на такт не прекратив его звучания, на гимн СССР. Нечеловеческим усилием воли, навек травмировавшим диск позвоночника и на заду распустившим по шву трико, Герман вновь сумел лечь на наш флаг, на золотые колосья герба государства. Циркачи поспрыгивали вниз. Герман не мог встать с госфлага из-за боли в крестце. В цирке долго стояла мертвая тишина. Вдруг в ней зазвучал всемирно известный голос дебильного Генсека, вступившего в мужественное единоборство со своим полумертвым языком: «Па-а-здрав-ля-яю, как говорится, обосрались, значит, дорогие товарищи, на фоне наших сосиски побед. Ха-ха-ха!» Последовал мощный хохот партийного и военного руководства страны и продолжительные овации, как бы заверявшие послов иностранных государств, что генеральная наша линия остается непоколебимой, несмотря на дальнейший рост целого количества успешно управляемых недостатков. Затем, перед началом безрешетной дрессировки львов, которым сотрудник института имени Сербского ширанул в дряхлые зады импортное психотропное средство, безуспешно апробированное на великом Сахарове, погас свет. Германа выволокли на флаге за цирковую арену, где его уже ждал представитель кэгэбитета с вопросом: «Ну что? Будем финтить или колоться?» Стеная от боли в крестце и мечтая об успокаивающем средстве, Герман ответил: «Колоться, колоться!» Восемь канатоходцев перенесли его в помещение парткома и сразу же пристали с идиотскими вопросами. Он умолял сделать ему успокаивающий укол, но человек с Лубянки наседал, что-то суля и чем-то угрожая. Вопрос насчет преступной связи Германа с исполнителем Узбекистана Рахметом Рабиновичем вывел его наконец из себя настолько, что исчезла боль в крестце. Он схватил чекиста за ногу, открыл окно, подержал на весу вниз головой над вечерней Москвой, потряс слегка, потом бросил на письменный стол и ринулся разыскивать элегантную Литву с ошеломительно стройной Киргизией и Белоруссией, похожей на Мерилин Монро… Скандал был пресечен дядей, скорей всего, за бриллиантовую взятку на уровне Старой площади. Самого Германа насильно этапировали из Москвы в Воркуту…

Герману приходилось прерывать воспоминание, поскольку Даша, живо представляя историю этого циркового номера, буквально каталась по полу от хохота.

15

После своих устных мемуаров Герман вновь забеспокоился. Он подробно рассказал о том, что разминулся в аэропорту с нужным человеком и вообще, должно быть, начисто перепутал цвет парольной книги с приблизительным названием «Остановка путча в Августе» или что-то в этом роде. Кажется, в этом названии было слово, похожее на танцы. Фамилию и имя автора он не помнит, но опять-таки, кажется, это был «Основной персонаж Библии. Премьер-министр Древнего Египта, спасший страну от голода в момент продовольственного кризиса».

Выслушав все это с большим терпением и вниманием, старая дама сказала, что праздничный день следует провести празднично. Сегодня в любом случае редакция местной русской газетенки и конторы частных сыщиков – пусты. Сегодня – Рождество. А течение обыденной жизни общества возобновится лишь завтра.

– Кстати, не синего ли цвета была книга?! – воскликнула она, немного подумав.

– Синего! Синего!

– Хотите, пожалуй, я вам назову имя и фамилию автора? – Герман рассеянно кивнул, в знак согласия. – Однако вы должны дать мне слово, что успокоитесь и мы погуляем по городу. В такие дни он прекрасен. О’кей? – Герман снова кивнул, проклиная себя за память, искореженную алкоголем, азартом и мыслями о девушках не окончательно легкого поведения. – Иосиф Бродский?

– Он! Он! – Герман был потрясен.

– Вот вам на выбор два названия: «Остановка в пустыне» и «Стансы к Августе».

– Стансы! Стансы, дорогая Вера Аркадьевна!

– Вот и чудесно. Точно таким же образом, если не более эффективным, докопаемся до остального. А сейчас пошли гулять. Советую оставить дома предмет, с которым вы не расстаетесь, даже таскаете за собой в туалет. Смело можете всем нам доверять. Вы ведь тут, не в зале ожидания в Шереметьево, – добавила она с еле скрываемой обидой.

– Совершенно согласен. Прошу прощения за похмельные страхи. Это болезнь. Это реальная психопатия. У меня ко всем вам «Крайняя степень хорошего отношения партии к народу» по вертикали и горизонтали, то есть доверие. Безграничное доверие. Клянусь. Я лишь возьму с собой немного командировочных, потому что жизнь без карманных денег есть «Зрительная галлюцинация в пустыне».

В своей комнате он действительно вынул, поровну из каждой пачки банкнот, двести баксов. Весь кейс засунул за огромный портрет Пушкина. Бумажку с именем «Евгений» к дощечке кнопкой приколол, отмечая про себя и премилую заграничность кнопки и то, что дощечка сделана из дефицитного пробкового дерева, тогда как в России давно уже закупоривают шампанское не пробкой, а пластмассой.

В Германе – большом любителе конспирации – никогда, надо сказать, не иссякала надежда на совершенство ассоциативного механизма личной памяти, необходимого для удачной разгадки и самых нелепых кроссвордов.

Правда, совсем недавно в Москве, в игорном шалмане, за полночь, совсем уже забалдевая, незаметно притырил он за копию вангоговских «Подсолнухов» приличный загашник для опохмелки и дальнейшей игры. На запястье вытатуировал огрызком чернильного карандаша: «ухо». Он был абсолютно уверен, что, очухавшись, прямиком выйдет от контрольного слова прямо на Ван-Гога, от Ван-Гога – на «ПодсолнУХ», остальное – дело техники. При такой зашифровке проникновение собутыльников в тайну кода, когда он будет в отключке, – абсолютно исключено.

Стоило ему однажды на шумной свадьбе приятеля написать на руке «Стелька», а потом налопаться и свалиться под яблоней, как кто-то из тех чугреев, которые любят блатную жизнь, но воровать бздюмают, просек, конечно, что такое «Стелька», и утром под этою стелькой не было ничего, кроме запаха ноги, хотя саму туфлю с нее не сняли и даже аккуратно перешнуровали, сволочи. Так что даже вышел похмельный скандальчик из-за того, что Герман засомневался в своей стельке и начал заглядывать для подстраховки под стельки чужих туфель…

В общем, в тот раз он был убежден, что никакой Штирлиц не выйдет от шифровки «ухо» на его загашник. Утром он тщетно попытался подзавести к работе волшебный механизм памяти, восхитительно сводящий нечто никчемное с вполне возвышенным, а весьма отдаленное с поразительно близким. Однако память его, словно бы измывательски мстя хозяину за непрерывное отравление себя алкоголем, а иногда и парфюмерией, пошла, как говорится, своим лукавым путем.

Уставившись на слово «ухо», Герман сразу же находчиво вышел на «Имя художника, обезумевшего от нищеты и других унижений буржуазной жизни»,

а затем изуродовавшего себя. Как именно он себя изуродовал, Герман забыл.

В этот момент его память подло применила недозволенный финт. Он долго маялся, пока на ум не пришла, миновав «Подсолнухи», самая тайная из возможных конспиративных ассоциаций: Безухов.

Тогда он, чуть ли не в одних кальсонах, бросился к соседке по лестничной площадке, молодой учительнице и демократке Ангелине Павловне. Не состоя с соседкой этой ни в каких отношениях, кроме как взять почитать книжку да поглядеть в «Словарь иностранных слов», Герман возвратил ей на-днях «Войну и мир».

В романе этом он, помнится, выискал нужную «фамилию одного из маршалов Наполеона», а заодно и перечитал замечательное произведение. Нашел, что внешне он напоминает Пьера, а если бы был поумней, то и всего остального Безухова. Естественно, обрадовался он тогда, что загашник – во Льве Толстом.

Так вот, дверной звонок Ангелины Павловны не работал, поскольку он тоже был хоть и мелкой, но все ж таки глубоко родственной частью агонизирующей Системы.

Герман, как всегда, возбужденный предвосхищением чудесной опохмелки в шашлычной, нетерпеливо забарабанил кулаком по почтовому ящику.

На ранний такой шум вышел очень недовольный друг учительницы, тоже демократ и, судя по агрессивной внешности, активный разрушитель Системы.

Герман, раздраженный ехидно вежливой просьбой объясниться, за которой угадывалась бешеная ревность, резко демократа оттолкнул в сторону и рванулся к книжным полкам. Одной рукой придерживая кальсоны, другою он вытащил оба нужных тома из собрания сочинений. Ни в одном из них, разумеется, желанного загашника не было и не должно было быть.

Он был так подавлен, что даже не извинился и, производя на обоих молодых людей впечатление человека «с сорванной крышей», выбежал из квартиры.

Память его снова отвратительно сфинтила. Герман вспомнил, что одного чугрея из их картежной компании все звали Безуховым. Тот отлавливал бездомных собак и делал из них теплые кацавеечки для зябнущих уличных девочек, продававших свои тела западным и отечественным бизнесменам. Однажды какая-то тяжело раненная шотландская овчарка, собрав остаток сил и возмущения против зверского поведения двуногих волков, оттяпала у шкурника-картежника левое ухо, когда он хищно склонился над своею жертвой в раздумье, как бы ее так добить, чтобы не попортить шкуры…

На улице Герман решительно преградил дорогу свободному такси и, стукнув водителя – хамло и жлоба – лбом об руль, насильно заставил его рвать в нужное место, чего, конечно, не удалось бы сделать в наше смутное время, скажем, старушке, застигнутой врасплох сердечным приступом, или провинциалу, кормильцу семьи, драматически опаздывающему на поезд.

Герман, может быть, нашел бы тогда Безухова и потряс бы его как следует в поисках загашника, но, на счастье того шкурника, он услышал из окна такси, как деревенская баба свободно и жизнерадостно орет прямо на Манеже: «А вот – семя каленое-неказенное!!!» Только тогда нелепая его башка заработала в нужном направлении. Безухов быстренько увязался в памяти с Ван-Гогом и с копией его бессмертной картины «Подсолнухи», за которой он притырил загашник…

В общем, в Нью-Йорке Герман нисколько не желал повторения подобных воркутинских историй. Естественно, начав рассказывать, он не мог так вот с ходу остановиться.

Однажды, находясь под приличной балдой, он притырил в ресторации вокзала, в пожарном рукаве, висевшем в сортире, часть получки. Пожарный рукав разместили там во времена антинародной горбачевско-лигачевской акции, после того как двое алкашей не могли найти в сортире выключатель, распивая одеколон, как-то им там облились, зажгли спички в поисках закусона, который, кстати, свалился в толчок, вспыхнули синим пламенем и, конечно же, получили ожоги.

Так вот, вполне здраво рассчитывая попасть в ту ночь в вытрезвитель, Герман на всякий случай подстраховал себя от ограбления тамошними мародерами-наркологами. А на ноге, поскольку штаны у него в тот момент в сортире были спущены и чтобы собутыльники не просекли место притырки, он написал авторучкой: «пожар брандспойт».

В вытрезвитель он тогда не попал, но утром у себя дома начал вспоминать, куда же это он ухитрился притырить бабки?.. где же это он, черт бы его побрал, тиснул шифровку?

Мучился он, помнится, целую неделю. И только смотря по телику репортаж Невзорова о выволочке поваром с кухни вокзального ресторана Верхнего Волочка «левой», то есть краденой, свиной ляжки, радостно хлопнул себя по лбу. В памяти мгновенно и с дивной четкостью воскресли все его тайные предусмотрительные действия в сортире ресторана.

Он выбежал из дома и, вспомнив с необычайной четкостью все остальное уже в автобусе, тут же, на глазах у пассажиров, снял с себя штаны. Увы! Заветные слова совершенно были смыты с его правой ноги.

Задержать громадину, романтично жаждавшую провести вечер в кабаке «Пещерка», за особо циничные действия в общественном транспорте было невозможно. Расшвыряв пассажиров, чуть не сорвав автоматические двери с петель, напяливая на ходу штаны, он выскочил из автобуса, остановил поток машин и приказал какому-то частнику рвать на красный свет – на вокзал, в ресторан!

Но оказалось, что вчера там был пожар. Буфет и гардероб наполовину сгорели из-за того, что аварийный брандспойт в сортире оказался трагически чем-то забитым. Вода лишь тихо капала с его конца, а ветхий пожарный рукав и вовсе лопнул от ее напора.

К удаче Германа и ресторанного жулья, спалившего буфет, никто до приезда пожарников не догадался отвинтить от брандспойта медную балду. Притыренные бабки так и лежали внутри нее, хотя вымокли до того, что их обменяли в банке на новые лишь со скандалом и после решительного дядиного звонка из райкома партии…