Читать книгу "Собрание сочинений в шести томах. Том 4"

16

Последний из анекдотов своей жизни Герман рассказал старой даме и Даше, когда они гуляли по праздничному, необычно тихому, но бесноватому, словно в будние дни, Манхэттену. Рассказал весьма озабоченно, потому что резкое ослабление работы памяти всегда ужасно его озадачивало, грозя потерей репутации замечательного кроссвордиста и донжуана, умеющего увлечь провинциальных девушек и дам гигантской эрудицией.

В даун-тауне, неподалеку от Уолл-стрита, Герман не мог не обратить внимания на двух приблатненных молодых людей, таких же, как и он, совков, собравших вокруг себя толпу праздных американцев и туристов. Рожи этих типов были ему прекрасно знакомы по Рижскому рынку Москвы.

Не забудем, что, будучи игроком даже в быту, то есть надеясь на случайную, спасительную встречу с человеком Буша, Герман вышел в город в гриме и костюме Санта-Клауса. Имя это он вспомнил за завтраком, когда тенор Доминго пел по «ящику» Санта-Лючию.

В руках он держал книгу знаменитого поэта Бродского «Стансы к Августе». Даша неглупо заметила, что в рождественском костюме Германа содержался белый, красный и синий цвета Российского флага.

Увидев знакомые рожи хмырей-наперсточников в финансовом эпицентре планеты, Герман заволновался. Более того, он просто задрожал. О тайном значении этой симптоматичной дрожи мы поговорим немного позже.

Некогда эти вот хмыри охмурили его на крупную сумму. Он просто не мог не вспыхнуть от совершенно неуправляемой жажды реванша.

И хотя Внуго шепнул ему в тот миг, что проиграть тут можно все, а выигрывать у хмырей, в сущности, нечего, да и неприлично как-то компрометировать постыдной игорной суетой седины Деда Мороза, он тем не менее подошел поближе и стал внимательно наблюдать за манипуляциями залетных фармазонов. Герману сразу стало ясно, что тут у них сегодня включен самый современный механизм мошенничества. О’кей, ответил он Внуго, на хамство и беспредел ответим с позиций благородной силы.

С собой у него было всего две сотни. Вот банковавший хмырь вручил двадцать долларов богатой, судя по всему, японке, явно освобождаясь от невыносимых в Нью-Йорке правил традиционного поведения. Она верно угадала наперсток, под которым находился металлический шарик.

После нее поставил на кон целую сотню второй хмырь. Он тоже, естественно, угадал, и тогда японка, видимо, решила устроить людям с Рижского рынка настоящий Пёрл-Харбор.

Она положила на игровой лоток две сотни долларов. Хмырь банковавший поманипулировал наперстками. Японка накрыла один из них своей миниатюрной ладонью, поскольку у нее – да и у остальных наблюдателей тоже – не было никаких сомнений в том, что шарик расположен именно под ним.

Однако японка, к величайшему своему удивлению, просадила эту пару сотен. Пока она слабовольно боролась с, должно быть, разумными увещеваниями своего Внуго, второй хмырь снова «угадал» и со счастливым видом притырил в портмоне 180 долларов.

Тут же выиграл пятерку турист из новой Германии. Он повторил ничтожную ставку во второй и в третий раз и все продолжал получать свои жалкие пятерки.

Старая дама не удержалась и тоже поставила десятку. Она ее проиграла, поскольку «наперстник разврата» – так она назвала банковавшего хмыря – был отличным психологом. Он понимал, что старая дама в отличие от японки относится к типу людей, первоначально распаляющихся не от выигрыша, а от проигрыша.

Типологическая натура ее была близка к натуре Германа. Герман хотел предупредить ее игровое движение, но она взглянула на него так, как в мифические времена смотрели царственно властные дамы на фаворитов, опрометчиво вздумавших в чем-либо им перечить. Поставив вновь, она не только отыграла – в полном соответствии с игровой стратегией хмырей – проигранное, но и выиграла целый двадцатник. Японка, лишившаяся всех наличных долларов, выложила на лоток приличный пресс иен. Но шарик оказался совсем не под тем наперстком, который она накрыла своей миниатюрной, слегка дрожавшей от волнения ладошкой. Она весьма растерянно стала смотреть по сторонам, явно ища глазами банковский автомат.

Герман, повторяем, имел с собой пару сотен. Он тихо попросил у старой дамы ссудить ему всю ее наличность. Поставил около трехсот долларов.

Все присутствовавшие были абсолютно уверены, что Санта-Клаус накроет рукой левый наперсток. Даже полный идиот нисколько не сомневался бы в более чем очевидном нахождении там заветного шарика.

Так что все ахнули, когда он выбрал наперсток правый и незаметно для окружающих встряхнул его над лотком. Из намагниченного наперстка вылетел металлический шарик.

Надо отдать должное банкомету. Он невозмутимо выложил Герману выигрыш. Второй хмырь, думая, что его никто здесь не понимает, так изощренно материл своего партнера, что старая дама заткнула уши.

Хмырь-банкомет не спешил начать игру вновь, пытаясь проникнуть в намерения громадного Деда Мороза. Затем вяловато задвигал наперстками по лотку, то приоткрывая, то накрывая ими шарик.

Герман поставил в этот раз всего десятку, а турист из Германии и еще кто-то, как говорится, примазались к нему, каждый по паре сотен. Хмырь снял эти деньги, потому что Герман дал ему смухлевать. Так что оба хмыря оставались после этого кона почти при своих.

Японка сказала по-итальянски проигравшемуся в конце концов немцу и глупо вступившему в игру французу, что здесь, на ее взгляд, орудует шайка международных мошенников.

Если бы не жадность, что губит фраеров, не вера в безнаказанный и вечный шулерский успех, а также не жгучая ненависть к этому поганому Деду Морозу, то оба хмыря быстро свернули бы свои манатки и слиняли бы подальше от всегда возможного скандала. Намереваясь сыграть, Герман на глазах у них собрал всю свою наличность. Банкомет по-фраерски откликнулся на губительный зов жадности и начал со зловещим артистизмом манипулировать наперстками.

Герман понял, что сейчас должен сработать финально-убойный вариант мошеннической игры, с тайным исчезновением шарика из-под первого наперстка в замечательно замаскированном отверстии лотка, но при отсутствии еще одного шарика в другом – намагниченном наперстке. Шарик окажется в нем самым быстрым, неуловимым фокусническим образом, если кто-либо заикнется о проверке. Банкомет собрал в пачечку ставку Германа, чтобы в крайнем случае быть готовым рвануть когти с места преступления, пока проклятый Дед Мороз будет шевелить усищами и размышлять, куда же это подевался шарик?

Но Герман успел схватить хмыря за руку, а второго за грудки. Стукнув их лбами, он мрачно сказал:

– Позорите, гниды, перед всем миром Россию! Лишу гражданства в Содружестве Независимых Государств, сволочи!

Хмыри, оказавшись в чужом и чумовом городе не под защитой родной рыночной мафии, были совершенно обескуражены.

Они что-то бестолково лгали о собирании валюты на открытие в Москве брачной биржи для сексуальных меньшинств и на формирование профсоюза нищих партработников.

Герман отобрал у них свою ставку. Затем переломал на глазах толпы лоток и продемонстрировал всем зевакам эффект намагниченного наперстка. Гаркнул на перетрухнувших хмырей, чтобы они немедленно возвратили бабки несчастной японке, на зареванном лице которой была мольба к богам о прощении за посягательство на древние традиции поведения женщин за порогом родного жилища.

Японка счастлива была получить хоть часть проигранного. Увидев полицейскую машину, Герман отпустил обоих типов. Он не простил бы себе предательства соотечественников, отвратительно жуликоватых, но все ж таки драматически одиноких и далеких от компрометируемой ими Родины. Оба фармазона моментально скрылись в праздничной толпе с остатком добычи.

Немецкий турист, столь блистательно начавший игру, и еще несколько лиц, позавидовавших его регулярным успехам, обалдело смотрели им вдогонку.

Герман поспешил увести старую даму и Дашу подальше от места происшествия.

17

Весь остальной день выигрыш не давал ему покоя. Он даже перестал беспокоиться о том, что разминулся с людьми Буша, и не пытался восстановить в памяти его московский телефон. Ясно было, что всем его существом вновь завладела страсть азарта.

Искушение сыграть, но не в какой-то наперсточек, а в рулетку Герман разгонял усилием воли и нечеловеческого чувства долга, не до конца еще потерянного, несмотря на недавние нравственные падения.

Болтая о том о сем с Дашей, он отвлекался от яростной полемики с Внуго и от настырной игровой страсти. Девочка, пребывавшая долгое время в подростковой депрессии, спешила наговориться после своего долгого мрачного молчания.

Она расспрашивала Германа о его бурной жизни в Москве, о Воркуте, забастовках и августовских днях.

Герман признался, что все три дня провалялся в одном кильдиме, где смотрел за большие бабки отвратительные фильмы ужасов. От страха, общего омерзения и вины перед народом он тогда еще пуще запил. Просто не предполагал, смотря эти поганые фильмы, что человек может, скажем, делать сосиски из другого человека, а сам он будет ошиваться в тухлом шалмане вместо нахождения на баррикадах демократии и свободного рынка.

Когда Германа спросили, не хочет ли он побывать в музее, где находится один из вариантов тех самых вангоговских «Подсолнухов», Внуго снова шепнул ему что-то насчет зловредной опасности игры в рулетку вдали от Родины. Передачу об одном из игровых скопищ он смотрел в «Клубе кинопутешествий» еще на Воркуте и думал при этом, что неужели ж придется вот так врезать дуба, залечь в вечной мерзлоте до второго пришествия и ни разу не побывать в жутком и загадочном царстве рулетки?

Продолжая внутренне сопротивляться гибельному соблазну, Герман ответил, что тянет его пройтись с прогулочной целью по знаменитому мосту. Но тут же, против своей воли, спросил, как называется

«Узаконенное на Западе место выкачивания денег из карманов граждан».

Старая дама ответила: «Атлантик-Сити». Герман раскрыл уж было рот, чтобы воскликнуть: «К чертям, пошли лучше на «Подсолнухи»!» – но, к величайшему своему удивлению, произнес по-английски: «О «кей! Лете гоу!» Даша, кстати, успела научить его нескольким дежурным выражениям.

Это было странно, но Внуго, который должен был бы всячески отговаривать Германа от поездки в Атлантик-Сити, тут же пояснил, что в борьбе с соблазном и азартом всегда нужно применять «Древнейший способ постепенной нейтрализации смертельной отравы».

Решив слегка и исключительно для противоядия поддаться соблазну игры, Герман окончательно лишился морали, воли и здравого смысла. Он отдал себя на волю случая.

Удовлетворенный, Внуго сказал ему: «Вынь из кейса всю зарплату. Она в любом случае – твоя. Остальное непременно оставь дома, чтобы не попасть в замазку, как в Москве. И если уж на то дело пошло, если ты, позорник, тряпка и использованная жвачка, то вали, козел, в Атлантик-Сити хотя бы в виде Деда Мороза. Тебе это там пригодится». – «Зачем?» – поинтересовался Герман. «Не знаю», – ответил Внуго.

Он зашел в свою комнату. Прочитав на бумажке «Евгений», достал кейс из-за портрета Пушкина. Снял резинку с одной из пачек сотенных. Взял оттуда свою зарплату. Попросил старую даму спрятать кейс с остальными деньгами в надежное место. Вновь сказал чистую и горькую правду, что доверяет ей гораздо больше, чем себе и своей памяти.

18

Вскоре он, старая дама и ее зять были уже в казино. В первый момент Герману показалось, что вокруг них вьются люди из команды теле– и фоторепортеров, которые ослепляли его вчера вспышками и задавали вопросы. Правда, в руках у них не было никакой аппаратуры. А то, что газетчики из таблоидов выслеживают русского Санта-Клауса, никак не могло прийти ему в голову.

Взглянув сначала на автоматы, потом на картежные столы и, наконец, на зеленые поля рулетки, Герман почувствовал, что все его существо вновь охвачено знакомой дрожью, пронизывающей в ответственные моменты жизни закоренелых игроков, донжуанов и молодых, прекрасно воспитанных, но не кастрированных псов.

Дрожь эта начисто заглушает в существе мужского пола предостерегающие голоса порядочности, верности любимой даме, здравого смысла и много чего другого, а в породистой и воспитанной собаке инстинкт священного повиновения хозяину.

Сначала идея игры, а потом и сама игра притягивают человека с неумолимой гипнотической силой, почему-то почти всегда побеждающей в нем доводы разума, совести и чувство долга.

А если к тому же человек, немного поначалу проигравшись, берет себя в руки и оставляет попытки проникнуть в тайны своевольного поведения Случая, то он, как это ни странно, вскоре начинает казаться самому себе полным дебилом. На хрена же, говорит ему внутренний голос, ты вообще ввязался в игру? Для того чтобы взять да и бросить псу под хвост бабки? Ты что, мудак, что ли, с Курской аномалии, чтобы мириться с таким вот Криворожьем судьбы?

Но дело в том, что в момент проигрыша – то есть в момент ошеломительного крушения победоносных бухгалтерских расчетов – даже самому гениальному человеку решительно невозможно признать себя идиотом. К тому же идиотом, лишенным веры в силы собственного разума, надежды на свое необычайное везение и, конечно же, любви и уважения к самому себе.

Это странное качество сознания, хитрый этот эффект саморефлексии, видимо, и есть причина едва ли не всех трагикомических ошибок и заблуждений не только отдельных личностей, то есть игроков и политиков, но и всего человечества на протяжении всей его бесноватой истории.

Конечно, даже самому патологическому игроку гораздо легче критически взглянуть на образ своей жизни, а затем и завязать ко всем чертям с игрою как с попыткой постигнуть разумом тайну Случая, чем человечеству воспротивиться однажды инерции рокового движения Истории в тартарары по рельсам и шпалам путей познания.

Не мешало бы всем нам обмозговать, вернее, почуять неслучайность того поучительного обстоятельства, что самоубийственными оборачиваются для человечества как раз самые величественные из всех его научно-технических достижений. Не мешало бы также вдуматься как следует в примеры фантастически странного, хоть и кратковременного, везения в политике таким оголтелым людоедам, как Адольф Ильич, Мао Иосифович и Пол Потович, а заодно и ужаснуться тому, что, прежде чем оказаться банкротами, успевают эти сволочи просадить десятки миллионов чужих жизней.

19

Впрочем, вернемся к нашему герою. Пронизанный той самой могущественной дрожью и взволнованный, как всегда, сладостным предчувствием абсолютной неизвестности, Герман подумал, что казино – это вам не кухонный стол в шалмане, замызганный вшивенькими картишками. Тут даже попасть за всю масть – увлекательно, блин, и даже аристократично.

Фигура Санта-Клауса почти не привлекала внимания озабоченных игроков, но все же кое-кто предлагал ему выпить.

Внуго твердо сказал: «Не вздумай пить, козел, не то с ходу окажешься в замазке!»

Наконец Герману разменяли пару стольников на фишки. Сначала он вник в суть игры, а вникал он во все такое очень быстро. Затем поставил несколько фишек. Цифры и цвета выбирал наугад, сколько-то просадил, но ставил совсем понемногу и совсем почему-то не нервничал.

Солидность самой игры, таинственно-роковой вид рулетки, а также пристойная атмосфера казино доставляли ему истинное удовольствие. До него как бы не доходило, что проигрывает он вовсе не фишки, а бабки, то есть командировочные, взятые к тому же самовольно. После каждой неудачи он обращался к Внуго: «Ну что, игруля, – во лбу пуля, на могиле туз бубей?» Тот безмолвствовал. Герман забыл вдруг о своих спутниках и целиком отдался игре. То есть вновь он пытался вымолить у Случая приоткрытия хотя бы краешка тайны непостижимого его превосходства над человеком в азартных играх.

Поставил снова. Просадил. Резко изменил расположение ума к цифрам 5, 17 и 21. Вновь поставил и вновь просадил.

«Жаль, – растерянно и вместе с тем возбужденно подумал он, – что послушал я сволочь эту, внутреннего подлеца, и не взял с собой все бабки. Приятно тут просаживать. Давно уже придумано, что жизнь есть игра. Бушевские мафиозники кого-то поддели на халабалу – я поддел бы их. А потом – гуд бай и тейк ит изи, бейби, в смысле баланса живого вещества в мировой биосфере…»

Старая дама сказала, что она проклинает себя за тайную свою надежду на то, что Герман отыграется здесь за все прискорбные неудачи на Родине.

Сама она и ее зять тоже прилично попали, хотя были здесь новичками. Внешне, однако, Герман держался молодцом. Это всегда вызывало удивление его партнеров.

Внутренне же он окончательно завелся и наменял фишек на остальные свои бабки.

И вновь почувствовал нечто, напоминающее состояние предельной заводки на всю пружину. Но при этом он старался смотреть на себя со стороны, чего раньше с ним никогда не случалось.

…Сейчас вот его охватит сладостное отчаяние и та восторженно страстная надежда, с которой все неудачники решаются сделать последнюю ставку… о, как близка финальная раскрутка, и нет уже после нее никакого возврата на чрезвычайно горестный, но все ж таки защитный рубеж… о, жгучее пламя готовности поставить на кон руку, ногу, печень, почку, не говоря уж обо всех общественных ценностях и священных идеалах, если бы, конечно, таковые имели самый ничтожный ставочный вес в глазах неумолимых банкометов… о, коварнейшая готовность отдать к чертовой бабушке душу всего лишь за последнюю решительную попытку восторжествовать над мразью ненавистного Случая… вот сейчас крутанется-вертухнется последний раз колесо фортуны… мимо… сапог – в дерьме, сопатка – в копоти… пух и прах, то есть свободное падение в бездну… о, страшный миг тихого умирания надежды на спасительный отыгрыш… лик ее, милый и жалкий, стал вдруг таким ослепительно чистым от согласия с умиранием, что сам ты просто ослеп от этого сияния… ты, дурак, принимаешь желаемое за действительное… тянешься к куче бабок, словно ты их выиграл, а не просадил… естественно, ты вышиблен из игры… и в этот-то вот момент душу твою – так, к счастью, и не заложенную – пронзает боль жизни и судьбы, и над поверженным тобою гуняво глумятся торжествующие демоны соблазна, а Рок игры, высокомерно торжествуя, запахивает на своих плечах черный плащ с золотыми блестками… Тоска… Дерьмо…

Это были чувства и видения, настолько предвосхищающие реальность близкого будущего, что именно предвосхищение враз лишило будущее самого, пожалуй, обворожительного из всех его качеств – неизвестности. И перед внутренним взором Германа разверзлась не бездна сладостного падения в неизвестность, а довольно выразительная адская пустыня бытовой тоски. Там не было ни горизонта, ни небес, ни бескрайних песков, ни следа влаги, ни былинки, ни дуновения стихий, ни мерцания огня – одни лишь стулья, столы, лежанки, банкноты с мелочишкой, трамваи, помойки, пустая винно-водочная посуда, асфальт, картишки, лифчики, непонятно каким дамам принадлежавшие, наперстки, остановившиеся ходики… Там не было даже Времени… Но главное, там все было известно… ВСЕ…

Герман, почувствовав себя совершенно опустошенным, начисто лишился всякого азарта.

Сами деньги моментально обесценились в его глазах настолько, что это могло бы показаться врачам одним из симптомов душевной болезни.

Ко всему происходившему в казино он был теперь абсолютно безразличен. Ему казалось непонятным, зачем люди столь страстно совершают игорные движения и почему каждый из них просто-таки изнемогает от страстного напряга сообщить одноруким бандитам, колоде карт, колесу рулетки – всем, одним словом, бездушным орудиям Случая желанные цифры, квадраты цвета и так далее?

Герман заметил вдруг, что ужасно вспотел. Он встал под золочеными лопастями одного из вентиляторов, развеивавшего в казино не только табачный дым, звуки разнообразных восклицаний и испарения тел, но и сонмы невидимых духов азарта. Ему стало прохладней. Он утер рукавом балахона вспотевший лоб, нос и щеки. И вот тут движение воздуха донесло до его ноздрей еле ощутимый запах духов старой дамы.

Он бы не обратил на них внимания и ни с чем бы их мгновенно не соотнес еще пять минут назад, когда всецело находился во власти игры, странных чувств, мыслей и видений. Но в мозгу его, вернее, в его существе, полностью освободившемся от власти игрового безумия, вспыхнуло не название духов, никак не приходившее на ум, и иные моменты, с названием этим связанные, – но повелительный образ решительных действий…

Тройка, семерка, туз… Мгновенность подобного озарения не имела ничего общего не только со скоростью света, но и с самим понятием скорости. Вспыхнувший в существе Германа образ действий просто вывел его за пределы всесильного измерения, за пределы Времени, навязывающего и людям, и звездам необратимую последовательность действий.

Должно быть, он побывал в пространстве остановленного мгновения, где даже самый ничтожный и слабовольный, но чуткий ко всему невидимому человечишко обретает вдруг свободу властвовать не только над привычкой, но и над хитроумными перипетиями собственной судьбы.

Если бы не желание с почтением отнестись к свыше явленному знаку, не спокойное согласие со всем, этим знаком внушаемым, и не озорство души, бежавшей из плена азарта, то Герман безусловно презрел бы дальнейшую игру.

Так люди, без всякого усилия воли бросившие курить, удивляются впоследствии тому, что некогда курили, и отвращаются даже от умозрительного желания закурить вновь. А ежели и берут в рот сигарету, то исключительно для веселого напоминания привычке о том, что ее нет…

Наблюдавшая за Германом старая дама уже успела просадить всю свою наличность. На лице ее не было ни разочарования, ни смятения. Наоборот, в нем было нечто детское, довольное игрою как игрой, но вовсе не призывавшее Германа ни играть, раз он еще не наигрался, ни вовремя остановиться, пока еще не просажено все до последней копейки.

Все, что у Германа осталось, он с нулевым, так сказать, равнодушием поставил на тройку. Ему было совершенно все равно – крутится колесо рулетки или завлекающе покоится на одном месте.

Неожиданному выигрышу он нисколько не удивился. Мысленно, как существу одухотворенному, сказал тройке: «Спасибо и прощай».

Внуго вякнул в этот момент нечто лакейское, подстраховочное и весьма разумное, но Герман сделал вид, что он его не услышал, и поставил все выигранное на семерку.

Рулетка завертелась. Шарик заскакал на ней, вновь попав во власть сразу нескольких непостижимых сил. Ко всем этим силам, может быть, только один Герман испытывал в тот момент такое равнодушие, словно бы их вообще не существовало в природе вещей.

К выигравшей семерке он отнесся с еще большим равнодушием, чем к тройке, хотя ясно было, что он не только все отыграл, но и оказался в приличном плюсе.

У него также ни на секунду не возникло сомнения в том, что теперь следует все до единой фишки поставить на туза, то есть на одиннадцать, а не на зеро, как подсказал Внуго.

То ли благодаря гравитационному чуду, то ли из-за тайного каприза пространства шарик в самый последний момент медленно-медленно перекатился с какой-то поганенькой цифры, на которой он вроде бы желал окончательно задержаться еще секунду назад, – перекатился шарик на 11. Все вокруг потрясенно переглянулись, поскольку цифра эта снова совпала с цветом.

Да! Самым удивительным для окруживших игорный стол людей было то, что странный Санта-Клаус каждый раз угадывал не только цифры, но и цвет.

Зять старой дамы попытался умолить его слинять и спасти все выигранное. Дело, мол, сделано, культпоход удался.

Но Герман никого и ничего не видел и не слышал.

Крупье уже открыл рот, чтобы объявить о прекращении ставок. В этот миг Герман, не задумываясь, поставил целую кучу фишек на зеро. В глазах крупье, как показалось старой даме, застыла тоска предвосхищения результата, сулящего ему потерю места. Сама она уже достала из сумки нитроглицерин.

Время для Германа, повторяем, как бы остановилось, да и сам он был совершенно недвижим.

Атмосфера в этот момент в казино была неописуемой. Это была даже не атмосфера, а космическая тишина, в которой невозмутимый Санта-Клаус блаженствовал в любовных объятиях самой мадам Вероятности.

Если бы тогда хоть на одно мгновение Герман почувствовал азарт, сомнение, слепую веру в удачу, страх, презрение или ненависть к фигуре Случая и так далее, – то все, конечно, сложилось бы иначе.

Но по-прежнему во взгляде его, устремленном куда-то мимо рулетки и вновь запрыгавшего шарика, было абсолютное равнодушие к происходящему.

Со стороны казалось, что этот русский Санта-Клаус – просто какой-то новейший биоробот, присланный сюда Горби для разорения известного миллиардера, владельца казино.

Вполне возможно, что вообще на всем земном шаре не отыскалось бы в тот момент ни одного человека, который поверил бы в удачу Германа, поставившего все, что у него было, на зеро.

В силу именно этого обстоятельства, а также из уважения к состоянию странного игрока и, разумеется, для своего беспредельного торжества над страстями соглядатаев господин Случай – всегда, должно быть, тоскующий по подлинному людскому равнодушию – взял да и остановил зеро как раз под шариком. Остановил и покорно улегся у ног смирившего его человека.

И был он похож в его глазах не на владыку игр, циркачески запахивающего на плечах черный плащ с золотыми блестками, а на бильярдного шаромыжку, шестерящего по части записи игры и поднесения игрокам кружек пива.

Герман почувствовал вдруг не радость удачи, не восторг от образа разрешения трижды перезапутанных проблем и блаженную беззаботность чувств, а странную трезвость.