Читать книгу "Коренной перелом"

Часть 4
Операция «Альтаир»

25 июля 1942 года, 04:00. Таврический фронт, Запорожье, советский плацдарм на правом берегу Днепра в районе Днепрогэса

Советский плацдарм на правом берегу Днепра, образовавшийся в результате рейда тяжелой танковой бригады генерала Бережного и зимнего наступления советских войск, закончившегося освобождением Донбасса, по большей части совпадал с территорией правобережной части Ленинского района города Запорожье. В метельные дни и ночи, когда рушилась конструкция группы армий «Юг» и трещал по швам весь Восточный фронт, взявшим город с налету танкистам и мотострелкам Бережного удалось не только захватить отремонтированную немцами плотину Днепрогэса, вместе с завезенными, но еще не смонтированными сименсовскими генераторами, но и занять всю правобережную часть Ленинского района.

Ширина плацдарма была чуть больше четырех километров, глубина – три, общая протяженность линии фронта – чуть меньше восьми километров. Обороняла плацдарм 270-я стрелковая дивизия из состава 12-й армии[6]6
  12-й армией, оборонявшей Запорожский плацдарм, командовал известный в будущем советский полководец генерал-майор Гречко, будущий маршал и будущий министр обороны, а в настоящий момент – офицер Генштаба. В самые тяжелые дни лета сорок первого года он отпросился на фронт, где командовал сперва кавалерийской дивизией, с боями успешно вышедшей из Киевского котла, а потом – 5-м кавалерийским корпусом, участвовавшим в Баровенково-Лозовской операции, не очень удачной в нашей истории и победоносной в этой. И лишь потом, когда к весне сорок второго года осела пыль от зимних сражений, он был назначен командующим 12-й армией.


[Закрыть], занимавшей оборону в районе Запорожья и имеющей соседом справа (с севера) 9-ю армию, а соседом слева (с юга) – 37-ю армию. Связь с левым берегом осуществлялась по внутренней потерне плотины Днепрогэса.

В интересах 270-й дивизии работали два ГАП РГК, обеспечивающих приличное поведение расположенной против плацдарма немецкой артиллерии, и два ЗенАПа, которые осуществляли противовоздушную оборону плотины. Плотность зенитного огня над Днепрогэсом была такой, что немецкие пикировщики не решались встать в свою знаменитую карусель, а бомбить такое сооружение с больших высот и горизонтального полета было бессмысленно, ибо вероятность прямого попадания бомбы в плотину была ничтожной.

В результате получилось, что наши части занимали пусть и изрядно разрушенный, но все же город, а сводная немецко-румынская[7]7
  Начиная с весны 1942 года Восточный фронт испытывал дефицит немецких фронтовых частей. Сказались большие потери во время зимней кампании и общее истощение мобилизационного потенциала Германии. Если в реальной истории немцы за первый год войны потеряли около миллиона солдат и офицеров, сумев поставить в строй всего пятьсот тысяч, то здесь, в боях с Красной армией до начала летнего наступления, сверх того сгорели в огне сражений около шестидесяти дивизий, что составило около одного миллиона штыков дополнительных потерь. Провал немецкого летнего наступления и успех советского контрнаступления должен был как минимум удвоить цифру не восполненных немецких потерь, и потому Гитлеру, возложившему на себя руководство ведением войны, приходилось все больше и больше полагаться на союзников: румын, итальянцев, венгров, словаков и прочий европейский сброд.
  Например, на фронте по Днепру от Днепропетровска до Николаева немецкие части (неполная пехотная дивизия – два пехотных и один артиллерийский полк) имелись только в районе Запорожского плацдарма. На всех остальных участках фронта находились румынские подразделения, чья боеспособность после крымского конфуза была сомнительна.


[Закрыть] кампфгруппа, штаб которой располагался в поселке Солнечном, оказалась в чистом поле. Это оккупантам не нравилось, но все попытки отбросить наглых русских за Днепр успеха не имели. Именно в Запорожье советские специалисты в течение конца весны – начала лета испытывали и обкатывали первую, созданную на американских лампах, радарную систему контрбатарейной борьбы и интегрированную систему автоматического управления огнем зенитно-артиллерийского полка.

Почти месяц назад, с началом операции «Блау», в Запорожье по железной дороге стали прибывать укупорки со специальными реактивными снарядами особой мощности М-31, которые сопровождали хмурые бойцы специального охранного полка НКВД. Шло время, снаряды все прибывали и прибывали. Когда же немецкое наступление выдохлось и началось советское контрнаступление, одновременно с появлением в Запорожье батальона артиллерийской разведки 7-й гвардейской минометной дивизии Особого назначения, реактивные снаряды начали понемногу перебрасывать на плацдарм, складируя их поблизости от тех мест, откуда предполагалось вести стрельбу. На этом этапе происходил выбор целей и размечались огневые позиции.

Примерно неделю назад прибывшие батарейцы-минометчики ночами, с тщательным соблюдением мер маскировки, начали собирать разовые пусковые установки. В результате к рассвету 25 июля полный комплекс «Жупела» для уничтожения немецкой обороны на участке плацдарма был готов. «Вишенкой на торте» должны были послужить два полка гвардейских реактивных минометов БМ-13Н из резерва Верховного Главнокомандования, размещенных на левом берегу Днепра. Один полк должен был нанести удар по Солнечному, другой – по Новослободке, в которой находился штаб румынской дивизии.

Если немцы о чем-то догадались, то этого они не показали. Может, их успокоило отсутствие большого количества тяжелой ствольной артиллерии, бригад и полков МЛ-20 и А-19, предназначенных для прорыва долговременной обороны, которую немцы создали за последние полгода. Бетон, рельсы, курка, млеко, яйки – прямо курорт, а не ужасный Восточный фронт. Но все когда-то кончается. Кончилось и здешнее немецкое счастье.

Вечером 24 июля в район Запорожья вышли передовые части 3-й танковой армии генерала Ротмистрова и 3-го гвардейского конно-механизированного корпуса генерала Плиева. Конно-механизированным корпус Плиева стал после того, как каждая кавалерийская дивизия из его состава получила по одному танковому полку на Т-34-76, а каждый кавалерийский полк – по батарее самоходок СУ-76, которые были выведены из состава корпусного самоходного артполка, получившего вместо них 122-мм самоходки нового поколения на шасси БМП-42.

Ровно в четыре утра, так же как и два месяца и десять дней назад под Брянском, предутреннюю тишину разорвал режущий вой стартующих тяжелых реактивных снарядов. Подрыв бензовоздушной смеси создал эффект группового боеприпаса объемного взрыва, который смел с лица земли оба немецких пехотных полка и их румынских камрадов, оставив после себя на поверхности только полуразрушенные окопы и обезображенные тела. Даже в глубоких блиндажах и нижних ярусах бетонных дотов у вражеских солдат и офицеров полопались барабанные перепонки и вытекли глаза. Суммарная мощность примененных боеприпасов была примерно в два раза больше, чем под Брянском, где в немецкой обороне была пробита пятикилометровая дыра. А здесь пришлось обрабатывать почти восемь километров фронта, обратив особое внимания на примыкающие к реке шверпункты, на которые немецкое командование возлагало особые надежды.

Скорее всего, это было последнее применение оружия, созданного по промежуточной технологии. В недрах советского Остехбюро НКВД уже родился боеприпас объемного взрыва нормальной конструкции, имеющий в качестве начинки обычный в таких случаях оксид этилена. Да и резко увеличившиеся поставки по ленд-лизу «студебеккеров» из Америки (Англии они больше не нужны) позволили перейти к массовому выпуску мобильных подвижных установок БМ-31-12.

Едва только в небо взметнулось смешанное с гарью подковообразное облако пыли, как ударившие полными пакетами гвардейские минометные полки принялись ровнять с землей те населенные пункты, в которых дислоцировались вражеские штабы. Пехота в окопах получила приказ – не теряя времени подниматься в атаку и идти вперед. Как и тогда под Брянском, некоторые, особо слабонервные, советские пехотинцы струхнули при виде мощи своего же советского оружия. Потом, исполнив «арию Риголетто», они обтерли от липкой слюны рты и, поднявшись из окопов, двинулись вперед на врага. В течение получаса изрытый воронками, почти лунный пейзаж был полностью занят советскими бойцами, и в небо взлетела зеленая ракета.

На правый берег непрерывным потоком по нижней потерне пошли танки генерала Ротмистрова, а по гребню плотины – кавалерия и боевые машины генерала Плиева. Пройдет еще несколько часов, эти два соединения вырвутся на оперативный простор правобережных степей, и мир узнает о еще одной крупной наступательной операции, начатой советским командованием.

26 июля 1942 года, поздний вечер. Восточная Пруссия. Объект «Вольфшанце», ставка фюрера на Восточном фронте

Где-то далеко от бункера, примерно в тысяче километров на юго-востоке, вырвавшаяся с Запорожского плацдарма советская стальная лавина, как степной пожар, растекалась по просторам Правобережной Украины, наматывая на гусеницы танков километр за километром. Уже к полудню 25 июля танкисты Ротмистрова освободили Кривой Рог и двинулись дальше на юг в сторону Николаева, преследуя беспорядочно отступающие к Одессе румынские части. Румынское командование спешно собирало последние резервы и выдвигало их на рубеж Южного Буга, надеясь там остановить продвижение советских танкистов и стабилизировать фронт.

Одновременно конно-механизированный корпус генерала Плиева, рванувший на север в сторону Днепропетровска, уже к вечеру того же дня отрезал пути снабжения и отхода 17-й немецкой армии, продолжавшей обороняться на левом берегу Днепра. Зажатая в углу, образованном руслами рек Днепр и Самара, 17-я армия, конечно, могла попытаться, прорываясь через боевые порядки кавмехкорпуса Плиева, отступить за Днепр и двинуться на соединение со своими в сторону Кременчуга или Кировограда. Но приказ на это все не поступал, а положение ухудшалось с каждой минутой, потому что с того момента, как кавалерию и танкистов на переправах сменит подошедшая из второго эшелона советская пехота, пытаться прорваться через ее оборону будет уже почти бессмысленно.

Вечером 25-го числа практически восстановивший свою боеспособность мехкорпус ОСНАЗ генерала Бережного, до того находившийся в ближнем тылу в районе Полтавы, неожиданно смял выставленные против него заслоны, состоящие из французских и бельгийских частей, и к рассвету 26 июля освободил Кременчуг вместе со всеми его мостами и переправами, попутно захватив плацдармы на правом берегу Днепра. На этот раз фельдмаршал Лист не сумел покинуть обреченный город и был взят в плен при попытке проехать через переправу, захваченную переодетыми в немецкую форму советскими диверсантами.

За то время, которое прошло после завершения активной фазы предыдущего наступления на южном участке фронта, кольцо окружения вокруг группировки генерала Паулюса за счет неистраченных резервов уплотнилось настолько, что всякая попытка его прорыва привела бы к тяжелейшим потерям или даже к полному уничтожению. При этом следовало учесть, что, если даже прорыв и удался бы, частям Паулюса пришлось бы пройти по враждебно настроенной территории не одну сотню километров, прорываясь через мощное большевистское механизированное соединение. Такая же мрачная перспектива замаячила и перед всей группой армий «Юг», в данный момент разрезанной на несколько изолированных «котлов».

При этом группа армий «Центр» оказалась настолько слабой, что попытка отвлекающего контрудара всеми подвижными соединениями, которые удалось наскрести, оказалась неудачной. Германские части просто увязли в узких дорожных дефиле между заболоченных лесных массивов. Как ответ на концентрацию немецких ударных соединений на узких участках фронта, советское командование применило концентрированную эшелонированную оборону, прорваться через которую за конечное время с конечными потерями было просто невозможно. В результате советские войска в районе многострадальной Жуковки понесли значительные потери. Но они не шли ни в какое сравнение с потерями бесплодно атаковавших их немецких войск. Две танковые дивизии, имевшиеся в распоряжении командования группы армий «Центр», лишившись почти всей боевой техники, стали таковыми только по названию…

Гитлер стоял и тупо смотрел на оперативную карту. Положение на Восточном фронте было катастрофическим. Сейчас, когда не осталось надежды на то, что Паулюс сможет вырваться из-под Харькова, необходимо было добиться того, чтобы он смог продержаться как можно дольше. Ведь если 6-я армия капитулирует, то большевики высвободят около миллиона солдат, что позволит им провести еще одно крупное наступление.

И почему он, фюрер Третьего рейха, глядя на карту, не видит тот единственный гениальный ход, который может принести ему победу?! Наоборот, даже после всех неудач, которые постигли их год назад, русские начали побеждать, а его генералы, наоборот, расслабились, словно старые и ленивые евнухи. Катастрофа плана «Блау» стала катастрофой для вермахта и всей Германии.

Положение на 4 июля, когда стало ясно, что войска понесли страшные потери, растратили свои наступательные возможности и при этом не добились успехов, стало катастрофой, потому что на тот момент можно было забыть о разгроме большевиков в этом году и о захвате кавказской нефти. А та обстановка, которая сложилась на нынешний день, окончательно лишила Германию всех надежд на победу в этой войне.

Фюрер ломал голову и никак не мог понять – что же такое случилось с большевиками, и почему они вдруг стали воевать лучше непобедимой доселе германской армии? Что произошло с русскими солдатами, которые еще год назад сдавались в плен десятками тысяч, а теперь сражаются за каждый клочок земли, словно берсерки, а их командиры, да и сам большевистский вождь, вдруг обрели прозорливость древних арийских вождей? А вот он, Гитлер, такую прозорливость потерял.

В тот момент, когда Гитлер был погружен в мрачные размышления, на освещенном настольной лампой столе у секретарши зазуммерил телефон. Выслушав то, что ей сказали в трубку, девушка зажала микрофон рукой и произнесла:

– Мой фюрер, к вам пришел на прием рейхсфюрер с двумя господами. Он просит вас принять их немедленно.

– Ага! – встрепенулся Гитлер. – Пришел мой кроткий Генрих! Ангела, передай, чтобы их привели ко мне!

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер был одет, как обычно, в великолепный серый мундир и блистал каким-то особенным лоском, отчего пришедшие с ним двое штатских терялись на его фоне. Гитлер недовольно поморщился и спросил у Гиммлера, в упор не замечая его спутников:

– Генрих, я полагаю, что ты пришел ко мне не из-за какого-то пустяка? Ведь ты знаешь, как я занят в связи с трудным положением на фронте.

Рейхсфюрер отрицательно замотал головой, при этом блики от стекол его очков заплясали по стенам кабинета Гитлера.

– Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – я пришел к вам для того, чтобы передать вам важнейшую информацию, которая стала мне известна совсем недавно.

– Вот как? – удивился Гитлер. – Пока что все, что докладывают мне – это сводки с Восточного фронта. И я сомневаюсь, что мои генералы спешат докладывать их мне. Вы же знаете, Генрих, – наша армия терпит поражение от каких-то унтерменшей. Она гибнет в окружениях, отступает на запад, а большевики преследуют ее, убивая и захватывая в плен моих солдат и офицеров. А я никак не могу сосредоточиться и принять единственно верное решение, которое превратит поражение в победу. Почему же так получилось, скажи мне, Генрих – ведь ты всегда говорил мне правду!

– Мой фюрер, – ответил Гиммлер, – именно этим вопросом и занимаются подчиненные мне службы на протяжении последних месяцев. Одни искали предателей в наших рядах, ибо многое указывало на то, что к большевикам попадала секретная информация. Другие – руками и глазами наших агентов во вражеском тылу – пытались получить информацию о планах и замыслах русских, а также узнать, что знают об этом англичане и американцы. Третьи занимались изысканиями в области оккультных наук, озабоченные тем, что видимая ими во время медитаций аура мирового эфира претерпела сильные изменения и стала крайне неблагоприятной для нашего дела…

– Генрих, у меня очень мало времени, – поморщился фюрер, – если можно, будь краток и говори по существу. Мне нужны конкретные сведения, а не рассуждение об изменениях мировой ауры. Я эти изменения чувствую на своей шкуре и при этом без всяких медитаций.

– Если говорить короче, – произнес Гиммлер, – то мы установили, что полгода назад, еще в начале февраля, большевики получили извне значительную помощь, которая и позволила им переломить ход войны.

– Извне – это откуда? – не понял Гитлер.

Бородатый мужчина с полусумасшедшими глазами и острыми нафабренными усами, похожий то ли на средневекового алхимика, то ли на обычного шарлатана, обвел руками в воздухе некую воображаемую сферу.

– Мой фюрер, – произнес он, – извне – это из внешнего, иного, пространства, окружающего наш мир. Нашим медиумам удалось установить, что в нашем мире неожиданно появилось нечто, чего там ранее не было, и это нечто могло быть как людьми, так и различными материальными предметами… Кроме того, изменилась и сама мировая энергетика, причем изменилась она не в нашу пользу.

– Это Вольфрам Зиверс – куратор отдела оккультных исследований «Аненербе», – пояснил Гиммлер. – Подтверждение этой информации поступило как из России, где была обнаружена группа лиц, опознанных нашими агентами как пришельцы извне, так и из Англии с Америкой, разведки которых получили аналогичную информацию, но, по известным причинам, не стали ею с нами делиться…

– Говори, Генрих, говори, – лихорадочно произнес Гитлер, – кажется, меня сейчас постигнет священное озарение, и я пойму, что нужно делать для того, чтобы разбить наседающие жидобольшевистские полчища и обратить наши поражения в победу.

– Мой фюрер, – произнес второй штатский без ярких примет, имевший вид типичного профессора, – пусть данное явление и имеет явно сверхъестественную причину, но мы должны понимать, что все сверхъестественное – это те явления, которые пока еще не познаны с научной точки зрения.

– Это Вальтер Вюст – научный куратор «Аненербе», – подсказал фюреру Гиммлер, – и единственное, что меня настораживает, так это то, что после случившихся изменений большевистский вождь сменил свое отношение к русской ортодоксальной религии, запретив своим органам безопасности преследовать священников и верующих.

– Так вот оно что! – воскликнул Гитлер. – Я знаю, что русская ортодоксальная религия – это религия, которая в наиболее чистой форме продвигает идеологию доброты, совестливости, милосердия, слабости, то есть всего того, что чуждо истинному арийцу. Именно вера в этого распятого еврейского бога убивает в наших солдатах силу, заставляет их быть мягким с врагом. Нет, истинным арийцам нужна совсем иная вера, пригодная для жестоких и сильных людей.

Я помню, что еще восемь лет назад профессор Бергман готовил план перехода Германии к новой религии[8]8
  В 1934 году, через год после прихода к власти, Гитлер отдает приказ «Аненербе» заняться разработкой новой религии. Специалистами организации был выработан документ, автором которого значится бывший профессор богословия Э. Бергман. По мысли Бергмана, настоящее христианство существовало до Христа, оно почти исчезло, но его можно возвратить к жизни. Вместо еврейского креста новым символом веры должна была стать свастика. Священной землей истинных христиан, по плану «Аненербе», вместо Палестины должна стать Германия. На ставшей священной германской земле должно произойти возрождение и распространение по всей Земле истинного арийского христианства. Распространение веры предполагалось проводить не за счет миссионерской деятельности, а за счет расселения самих арийцев.
  Цитаты из плана:
  1. Национальная церковь требует немедленно прекратить издание и распространение в стране Библии.
  2. Национальная церковь уберет из своих алтарей все распятия, Библии и изображения святых.
  3. В алтарях не должно быть ничего, кроме «Майн кампф» и меча.
  4. В день основания национальной церкви христианский крест должен быть снят со всех церквей, соборов и часовен и заменен единственным непобедимым символом – свастикой.
  Проведение данного плана отсрочила война, накануне которой раскол общества был вреден. Христианская церковь продолжала существование, хотя и была ущемлена в своих правах.


[Закрыть]. Но тогда мы решили, что сперва мы должны выиграть войну, а уже потом менять веру нашего народа. Найдите этот план, Генрих, и как можно быстрее подготовьте его к реализации. Также продумайте план мероприятий, предусматривавших арест всех священников, которые не прекратят служить еврейскому богу и не начнут служить его главному оппоненту, который и есть настоящий арийский бог. Если наш бог попросит от нас человеческих жертв, то мы бросим на его алтари миллионы неполноценных особей: цыган, евреев, славян и тех изменников германской расы, которые не захотят отворачиваться от еврейского бога. Господа, за работу! Помните, что наша победа в войне зависит во многом и от вашего усердия.

27 июля 1942 года, утро. Кременчуг, мобильный КП 1-го мехкорпуса ОСНАЗ. Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич

«Переправа, переправа – берег левый, берег правый…» К счастью, у нас не дошло дело до такого кошмара, какой описан у известного поэта и писателя, с которым я теперь, кстати, знаком лично. Дополнительные понтонные переправы в районе поселка Горишние Плавни для нас построили сами немцы, и они же не смогли взорвать стационарные мосты – железнодорожный и шоссейный – в самом Кременчуге. И теперь по ним непрерывным потоком, с ревом и лязгом, на правый берег Днепра идет бронетехника моего корпуса. Еще вчера Москва салютовала освобождению Кременчуга двенадцатью орудийными залпами, а сегодня мы снова идем на запад, передавая позиции на переправах догнавшей нас пехоте.

Командир стрелковой дивизии, подполковник с орденом Боевого Красного Знамени, живчик и крепыш в стоптанных сапогах и в запыленной, как и у его солдат, гимнастерке, со слезами на глазах смотрел на прущую через переправы технику, долго жал мне руку и говорил, что готов за нами хоть к черту на рога – лишь бы мы быстрее гнали немца на запад. Вот она, наша пехота – шагает, блестя на солнце щетиной штыков. Солдаты тащат на своих плечах бронебойки с длинными стволами и тяжеленные «максимы». Первый номер несет ствол, а второй – станок Соколова. Шаг за шагом, по пыли и грязи идет на запад наша героическая пехота – совсем еще пацаны, со стриженными наголо головами в пилотках.

Чтобы они выжили, вернулись домой к женам и невестам, зачали и вырастили детей, надо сражаться, доколачивая вермахт, который сейчас превратился в бледную тень той непобедимой вражеской армии, которая триумфально прошагала по дорогам Европы.

Сейчас, правда, чисто немецкие части нам попадались все реже и реже. В основном это были французы с бельгийцами, выпущенные из лагерей военнопленных и вооруженные своим же оружием, сложенным к ногам победителей в сороковом году. Еще удалось нам застать врасплох курень украинских националистов. Только те были и вовсе не вояки, а каратели. Тут даже товарищ Санаев, наш блюститель законности, посмотрев на этих мерзавцев, плюнул и приказал собирать трибунал, чтобы по всем правилам оформить всем им ВМСЗ. Так их и повесили в Кременчуге на фонарных столбах, ибо собакам – собачья смерть.

Впрочем, не только мы рассматриваем царицу полей пехоту. Она тоже рассматривает нас, машет руками и всячески выражает нам, механизированному ОСНАЗу, свое одобрение. Эти одетые в выцветшее обмундирование солдаты так и пройдут вслед за нами до самой Атлантики, переходя порой к обороне на промежуточных рубежах, которые мы, отходя в тыл, будем передавать им – для того, чтобы отдохнуть и переформироваться. Иногда им придется туго, потому что там, где нас не будет, немцы попытаются взять реванш. И тогда наша пехота, вгрызшись в землю, будет держаться до последней капли крови, до последнего бойца и последнего патрона. У них будет надежда на то, что в это самое время ОСНАЗ прорывается в тыл врага, и тот вскоре побежит. Мы же будем гнать гада без оглядки. А потом все продолжится – снова и снова, пока наши танки не выйдут на побережье Атлантики и гитлеровцам и их прихвостням просто больше некуда будет бежать.

Впрочем, наш нынешний бросок на запад короткий. Сто двадцать километров до Кировограда – и пауза. Насколько я понимаю, мы будем обеспечивать с севера Херсонско-Николаевскую наступательную операцию… Румыны бегут – и у танкистов Ротмистрова, разогнавшихся так, будто сейчас не сорок второй год, а как минимум сорок четвертый, есть шанс с ходу перемахнуть Южный Буг и на плечах отступающего врага ворваться в Одессу. И тогда Гитлер снова сильно огорчится. Одесса – это серьезно, и на Одессе дело явно не застопорится – есть у меня такое предчувствие.

А пока передовая бригада нашего неугомонного подполковника Рагуленко, вместе с спецбатальоном майора Бесоева, уже мчится по украинской степи, поднимая за собой столбы пыли. Год назад, ровно в обратном направлении, по этим степям двигались танковые колонны Клейста, а в Уманском котле погибали две советские армии. Теперь же все наоборот, и под таким же эмалево-синим небом к Кировограду рвутся уже наши танки. Рагуленко и Бесоеву поставлена задача постараться в целости и сохранности занять расположенный в Кировограде крупный аэродром со всей инфраструктурой, на который планируется перебазировать авиакорпус Савицкого. А это значит, что для нас здесь найдется работа по специальности.

27 июля 1942 года, 22:55. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

За окном уже чернела ночь, а три человека в ярко освещенном кабинете склонились над большой разложенной на столе картой, подводя итоги четыреста первого дня войны. Стремительные красные стрелы показывали, насколько сильно изменилась обстановка за последний месяц. Еще тридцать дней назад напротив Центрального, Юго-Западного и Южного фронтов стояла сильнейшая вражеская группировка численностью более полутора миллионов солдат, из которых девятьсот тысяч являлись немцами. Две тысячи семьсот танков и бронетранспортеров, семнадцать тысяч орудий и минометов – все это готовилось к генеральному рывку на Волгу и Кавказ.

А сейчас, месяц спустя, от всего этого великолепия осталось не более четырехсот тысяч штыков, размазанных по двум котлам: Белгородско-Харьковскому и Днепропетровскому. Причем стотысячный Днепропетровский котел был близок к ликвидации, потому что армейские и большая часть корпусных тылов, принадлежавших 17-й армии, попали под каток мехкорпуса Бережного, вышедшего в район Полтава – Кременчуг. При этом вражеская группировка в районе Белгорода и Харькова была еще вполне устойчива, но уже лишена снабжения в течение почти трех недель и начинала испытывать проблемы с недостатком боеприпасов, медикаментов и продовольствия. Сказалось еще и то, что перед самым окружением войска 6-й армии и приданные ей итальянские части участвовали в интенсивном, но безуспешном наступлении, из-за чего растратили значительную часть своих материальных резервов.

Хотя стоит отметить, что в нашей истории та же 6-я армия немцев, зимой окруженная в районе Сталинграда, продержалась в блокаде почти семьдесят дней. Правда, в нашей истории под Сталинградом у Паулюса был воздушный мост, по которому за два месяца окруженным было доставлено около шести тысяч тонн грузов – при том, что потребность составляла около пятидесяти тысяч тонн.

В этой версии истории с воздушным мостом у люфтваффе сразу не задалось. Войск в котле оказалось больше. Транспортных же самолетов из-за повышенных потерь во время зимне-весенней кампании у люфтваффе было меньше. А так как требовалось пролетать через район дислокации авиакорпуса ОСНАЗ, то немецким летчикам практически сразу же пришлось перейти к полетам только в темное время суток, а ночи летом короткие. В районе Сумы – Полтава была развернута испытанная во время оборонительной фазы сражения система управления операциями в воздухе, позволившая поднять результативность ночных перехватов. Свой эффект внесла и луна, с тринадцатого июля находившаяся в растущей фазе. Каждую ночь условия для немецких транспортников ухудшались, а для советских истребителей, соответственно, улучшались. И вот теперь, в момент наступившего полнолуния, через заслоны советских истребителей к Харькову не могла проскочить даже такая малозаметная машина, как связной «шторьх».

– Товарищ Василевский, – сказал Сталин, ткнув в карту пальцем, – с Паулюсом пора кончать. Делайте что хотите, хоть равняйте Харьков с землей, но немцы в нашем тылу должны быть только мертвыми и пленными.

– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – в первую очередь ударом с запада мы намерены отделить Харьковскую группировку противника от Белгородской и ликвидировать ее в первую очередь, как слабейшую. Вокруг Белгорода – одно кольцо оборонительных рубежей, а вокруг Харькова их три. В Белгородской группировке половину сил составляют сильно деморализованные итальянцы, а вторую половину – 40-й танковый, 8-й и 29-й армейские корпуса, понесшие большие потери (до половины личного состава) во время неудачной для немцев попытки штурма нашей обороны. В Харькове же засели шестнадцать немецких и четыре румынские дивизии, еще не принимавшие участия в активных боевых действиях и, следовательно, почти не понесшие потерь. Лобовой штурм харьковских рубежей будет стоить нам большой крови.

Вождь испытующе посмотрел на начальника Генштаба, потом перевел взгляд на Шапошникова, который в ответ чуть заметно пожал плечами, показывая, что он тоже не волшебник и надо или соглашаться на кровопролитный штурм, или методично выбивать вражеские рубежи тяжелой артиллерией с железнодорожных транспортеров, тяжелыми корректируемыми бомбами со «стратегов», дождем из напалма по квадратам, или даже недавно испытанными полноценными объемно-детонирующими боеприпасами крупного и особо крупного калибра. Но тогда придется забыть об оставшихся в оккупации жителях Харькова, которые будут получать на свои головы эти локальные ОМП наравне с захватившими их город оккупантами… Нелегкий выбор.

– Значит, так, товарищ Василевский, – произнес вождь после тяжкого раздумья, – после ликвидации Белгородской группировки запланируйте длительную осаду Харькова, используя для этого минимум сил. Будем надеяться, что у Паулюса все же хватит ума капитулировать, когда фронт откатится к границам СССР. Используйте для этого саперные армии – они же не все еще распущены. Окружите Харьков тремя полосами своей обороны, чтобы гитлеровцы никак не могли вырваться из этой клетки, а боеспособные дивизии перебрасывайте на внешний фронт. Они там нужнее. Теперь доложите нам с Борисом Михайловичем, что там у нас по «Альтаиру»?

– Операция «Альтаир», товарищ Сталин, – ответил Василевский, – развивается по плану. Танковая армия Ротмистрова вышла на рубеж Южного Буга и остановилась. Сейчас она дожидается подтягивания частей Таврического фронта, которые, при отсутствии сопротивления со стороны деморализованного противника, форсировали Днепр на всем протяжении его нижнего течения от Запорожья до Херсона. Румыны в полном беспорядке отступили за Южный Буг, бросив все свое тяжелое вооружение – в основном русского производства, еще времен той войны. В ходе этого наступления нами уже освобождены Кривой Рог, Херсон, Николаев и Кировоград, в который несколько часов назад вошел мехкорпус Бережного…

– Что он там забыл, товарищ Василевский? – недовольно спросил Сталин. – Неужели для нашего лучшего ударного соединения не нашлось другого дела, кроме как прохлаждаться где-то с краю генерального наступления? Ведь, насколько я понимаю, мехкорпус Катукова понес в боях такие потери, что теперь нуждается в пополнении – как личным составом, так и техникой. А у Бережного с этим все более или менее в порядке, и он вполне мог бы принять в наступлении куда более активное участие.

Василевский в ответ на этот упрек вождя только глубоко вздохнул, как бы показывая, что даже самые лучшие соединения РККА по своей боеспособности не дотягивают до тех, которые были обучены лично потомками. Да и задача у Катукова была хоть и проще, но в то же время более тяжелая. Пока танкисты Бережного мчались по автодорогам в полной оперативной пустоте, корпусу Катукова приходилось брать с боем каждую деревню, форсируя под огнем реки и сбивая по пути многочисленные заслоны из немецких тыловиков, неся при этом потери.

– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – мехкорпус Бережного тоже понес потери. Они не столь велики, как у Катукова, да и корпус Бережного в значительной степени сохранил свою боеспособность. Но все же необходимо время для того, чтобы перебросить к нему технику взамен уничтоженной, а также специально обученное маршевое пополнение. Кроме того, нам необходимо прикрыть с севера развертывание наших войск по плану «Альтаир» от возможного вражеского контрудара из района Житомира. Корпус Бережного способен справиться с этой задачей лучше, чем кто-либо другой. Когда он поблизости, то немецкие генералы ведут себя скромно. Ну, а после того, что случилось с Роммелем, они и вовсе начали от него шарахаться.

Верховный кивнул и, подойдя к краю карты, постучал пальцем там, где было написано слово «БОЛГАРИЯ».

– Товарищ Василевский, – с нажимом произнес он, – скажите, не пора ли нам с вами пускать в дело нашего «Троянского коня»? Мне кажется, что они там в Евпатории застоялись, и их пора отправлять в бой. Или вы намерены ждать до освобождения Одессы?