Читать книгу "Коренной перелом"

Подобный поворот событий сулил множество приятных моментов для СССР и еще больше неприятных для Германии, Италии и Венгрии – и они должны будут последовать для них в самое ближайшее время.

3 августа 1942 года, утро. Советско-германский фронт, неподалеку от Киева. Майор Второго Блумфонтейнского полка Южно-Африканского Союза Пит Гроббелаар

Вот уже неделю мы торчим в окопах, сменив каких-то вдрызг деморализованных бельгийцев. Вокруг нас царят смерть и хаос. Налеты артиллерии перемежаются ударами штурмовиков, которые распыляют над окопами ту самую жуткую горючую смесь, которой они первый раз угостили нас еще в эшелоне. Если на тебя попал хотя бы кусочек этого «адского студня», то избавиться от него невозможно и тело прогорает до кости. Такого же типа заряды есть и в ручном оружии у русской пехоты.

Позавчера на наш участок были подтянуты три французских танка Somua, но русские сожгли их из своих адских труб, не дав даже приблизиться к своим позициям. А самое страшное здесь – ночные налеты русских «ведьм». Самолеты у них маленькие, выкрашенные в черный цвет, а моторы работают тихо, не громче швейной машинки. Среди ночи, прямо с черного неба на наши головы вдруг начинает литься «адский студень», сопровождаемый громким женским смехом. А льют они его очень точно, попадая обычно прямо в окоп. И тогда все, кто в нем находятся, просто сгорают заживо.

Русские сражаются за этот Киев так яростно, будто это последнее, что у них осталось. И защищать его они будут любой ценой. Один умник, до войны учившийся в Йоханнесбургском университете, сказал мне, что Киев – это древняя столица русских, и именно поэтому они дерутся за него так отчаянно. А еще он рассказал, что год назад гунны смогли взять этот Киев только потому, что их танковый гений генерал Гудериан совершил глубокий рейд по русским тылам и сумел окружить целый фронт большевиков.

Сейчас такое невозможно, потому что у гуннов нет не только Гудериана, попавшего к русским в плен, но и подвижных резервов, которые были полностью уничтожены во время провальной попытки летнего наступления. Говорят, что это было похоже на Верден прошлой войны – для того, чтобы занять клочок земли, наступающим требовалось устлать его телами своих солдат. Не помогли гуннам и танки. У русских оказалась отличная противотанковая артиллерия, против которой оказалась бессильна крупповская броня. В результате потерь вермахта фронт под Киевом держит мешанина, состоящая из разноплеменных частей, многие из которых попали сюда прямиком из лагерей военнопленных. А танки здесь считаются невероятной экзотикой.

Настроения на фронте упадочные. После того как на сторону Сталина перебежали сперва Болгария, а потом Румыния, обрушив тем самым южный фланг Восточного фронта, перспектив на победу в этой войне у гуннов больше нет. Честно говоря, наши новые союзники, на сторону которых мы перешли в роковой для нас момент, оказались сволочами похлеще лаймиз. Глядя на то, как они обращаются с местным русским населением, я все время вспоминаю рассказы своего приемного отца о событиях сорокалетней давности. И пепел моих соплеменников, погибших в английских концлагерях, начинает биться в мое сердце. Не забуду, не прощу.

Кстати, вчера вечером на наш участок фронта был переброшен эсэсовский батальон. Говорят, что это штрафники из охраны концлагерей, которых Гиммлер сослал на Восточный фронт за небольшие провинности, в основном за мелкое крысятничество и сексуальные забавы с заключенными. Как мне сказали, дело тут совсем не в защите чести несчастных женщин-заключенных. Причина совсем иная. Гиммлер считает, что ариец, вожделеющий самку недочеловека, является арийцем только по названию и он достоин лишь того, чтобы сгореть в пекле Восточного фронта. Его командир, жирный штурмбаннфюрер – по-нашему – майор, Теодор Бом, сразу же приперся к нам знакомиться. Руки с похмелья трясутся, рожа заплывшая, щеки дрожат, а в маленьких глазках стоит смертный ужас. Пришлось налить ему спирта из личных запасов, пожать пухлую потную лапку и поскорее спровадить жирного ублюдка из блиндажа.

От него я узнал, что русские эсэсовцев в плен не берут. Как увидят камуфляжную форму в мелкую крапинку и петлицы с молниями, так сразу стреляют на поражение. И адского студня им всегда достается больше всех: позиции эсэсовских частей «железные Густавы» и «ведьмы» протравливают с особой тщательностью, так что соседство с этими мясниками чревато для нас большими неприятностями.

А еще меня удивило то, что большинство солдат-эсэсовцев говорят совсем не по-немецки. Я спросил у одного из их офицеров – что это за язык, а тот в ответ лишь сплюнул:

– Galizier[9]9
  Галицийцы.


[Закрыть].

И присовокупил пару бранных слов. Похоже, не очень-то он этих галицийцев и уважает. Впрочем, я никогда не слышал о такой нации.

Тот же день, около полудня, там же. Майор Второго Блумфонтейнского полка Южно-Африканского Союза Пит Гроббелаар

Дурные предчувствия, появившиеся у меня при виде эсэсовского майора, оправдались еще до полудня. Представьте себе длинную вереницу женщин, детей и стариков, одетых в лохмотья, понуро бредущих под охраной каких-то людей в эсэсовской форме. Отдельно шли калеки в изорванной зеленой форме, которые, похоже, совсем недавно были молодыми мужчинами.

Военнопленные, подумал я. Во главе этой колонны шел немецкий офицер, время от времени выкрикивая гортанные команды. А вот конвоиры орали какие-то слова на незнакомом мне языке. И гнали этих людей на позиции моего полка.

Это было похоже на тот сон, в котором нескончаемая колонна буров шла под палящим южноафриканским солнцем в британский концлагерь. Я б еще мог понять, если бы вели одних лишь военнопленных – но даже к пленным врагам нужно относиться корректно. А дети? Женщины? Старики?

Я подошел к майору Бому и спросил:

– Что здесь происходит? Что это за люди?

– Эти? Это недочеловеки. Евреи и русские военнопленные. Им все равно подыхать, так пусть хоть напоследок послужат живым щитом для доблестных немецких войск.

– А что за люди их ведут?

– Галицийцы. Выслуживаются перед нами. Такие же недочеловеки, но полезные недочеловеки, пока делают то, что мы им говорим.

Я посмотрел на длинную колонну несчастных. Взгляд мой остановился на молодой женщине, еще не успевшей растерять остатки своей красоты – похоже, она попала в лапы наших «союзников» совсем недавно. Она понуро брела с маленькой девочкой на руках. Неожиданно ее схватили два галицийца. Третий взял девочку за ноги и изо всей силы ударил ее головой о дерево. Двое других тем временем срывали с женщины одежду. А Бом вдруг заржал и закричал: «Так ей, жидовке, так!»

«Это могла быть моя мать, – подумал я, – а этим убитым ребенком мог быть и я. Ну что ж, – подумал я, – наступил момент истины. Или я останусь человеком, или превращусь в такого же скота, как этот вонючий немец и его галицийцы».

К тому времени я уже пришел к мнению, что, поддержав переворот в Англии, мы попали из огня да в полымя, и что Гитлер и его слуги, подобные этому майору Теодору Бому – настоящие исчадия ада. Ранее меня от решительных шагов удерживала мысль о присяге, а также о том, что русские большевики еще хуже. Но вот не слышал я ни разу, даже от немцев, чтобы так поступали русские. Да и не похоже, что король Эдуард VIII собирается дать нам независимость – кроме обещаний, не было предпринято ни единого конкретного шага для ее подготовки, а это ведь дело долгое и непростое. А для немцев мы являемся лишь пушечным мясом – хотя они нас и считали арийцами, но все равно мы для них чужаки. Их вожака Гитлера более интересуют богатства кимберлийских алмазных копей, чем свобода Южной Африки.

Не менее важной для меня была мысль о том, что спасти этих женщин и детей, а тем более эту конкретную женщину, будет честным и богоугодным делом. Ведь над нами, бурами, лаймиз издевались точно так же, как сейчас гунны над этими русскими. И вообще, всю эту теорию о высших и низших расах придумал англичанин Чемберлен, а Гитлер ее только улучшил и дополнил. Я понимаю такие рассуждения, когда речь идет о диких кафрах, ни в чем не равных цивилизованным людям. Но даже они – люди, с которыми так поступать нельзя. А немцы объявили недочеловеками таких же представителей цивилизованной белой расы.

Я сделал два, казалось бы, нейтральных жеста, которые для «Стормйаарс» были командами. Первая означала: «Это враг!», а вторая: «Внимание, приготовиться!» Увидев ответный жест моих офицеров: «Вас понял!», я вогнал тонкий, как игла, стилет в грудь Бома, после чего выхватил из кобуры револьвер и застрелил трех убийц и насильников, один из которых – тот самый, кто убил девочку – уже снял штаны и готовился приступить к своему грязному делу.

За тыл я не беспокоился – эсэсовцы были не готовы к подобному развитию событий. Я не услышал ни единого выстрела. Пока одни мои ребята взяли в ножи эсэсовцев, другие занялись конвоирами из галицийцев. Впрочем, те очень быстро все поняли и бухнулись на колени. Но это им не помогло, потому что я уже сделал своим парням специальный знак, означавший «Пленных не брать!». После короткой и ожесточенной схватки мои ребятки перебили всех немцев и галицийцев, оставив в живых только гаутпштурмфюрера Оттингера, заместителя Бома. Подумав, что русским не помешает «язык», наверняка знающий куда больше, чем мы, я махнул рукой, одобрив инициативу моих подчиненных.

Я же подбежал к бедной женщине – с нее успели сорвать одежду, и она инстинктивно прикрывалась руками, всхлипывая и причитая: «Бася, Бася», и сказал ей по-немецки:

– Не бойтесь, вас никто не тронет. Оденьтесь, а я посмотрю пока, что случилось с вашей девочкой.

Она кивнула. Позже я узнал, что многие евреи говорят на языке, похожем на немецкий. Женщина стала как во сне натягивать на себя то, что когда-то было платьем. Взглянув на девочку, я вдруг увидел, что ее грудь поднимается и опускается – похоже, что она еще жива! Я крикнул нашему фельдшеру, Йосси дю Преез:

– Посмотри девочку!

Тот подбежал, взял ребенка из моих рук и начал ее осматривать. Повернувшись к женщине, уже успевшей натянуть на себя обрывки платья, я спросил:

– Вы понимаете немецкий?

Мать девочки кивнула:

– До войны я была преподавателем немецкого в школе.

Я улыбнулся:

– Вы все свободны. Мы не будем вас убивать. Мы не немцы, мы буры.

– А что такое «буры»? – спросила женщина.

– Мы из Южной Африки, – ответил я. – У нас нет конфликтов с русскими. И мы тем более не воюем с женщинами и детьми.

– А что с моей дочкой?

Я крикнул Йосси, и тот ответил мне:

– Будет жить. Сотрясение мозга, рассечена кожа на затылке, но череп вроде цел.

Я перевел его слова женщине, та вдруг обняла меня и, обливаясь слезами, лишь повторяла как во сне:

– Спасибо, спасибо, спасибо…

Я осторожно освободился от ее объятий:

– Успокойтесь и слушайте меня внимательно. Скажите другим по-русски, что мы – друзья. И что сейчас мы все вместе быстро-быстро побежим к окопам ваших солдат.

– Хорошо, – ответила она и начала что-то кричать по-своему.

Когда мы вперемешку с русскими штатскими добежали почти до середины нейтралки, из русских окопов частым огнем ударили минометы. Правда, их мины падали не среди нас, а в те окопы, из которых мы только что выбрались. Навстречу нам поднялась волна русской пехоты, ощетинившаяся винтовками с примкнутыми штыками. При их приближении наши парни начали бросать оружие на землю, показывая, что они сдаются. Я тоже бросил свою винтовку и револьвер.

– Ruki wwerch, Gans! – крикнул мне усатый русский солдат, сопровождая свои слова угрожающим движением штыком своей винтовки. – Hände hoch! Schnell, schnell!

Я поспешил выполнить его указания, понятное мне и без слов. Да здравствует русский плен! По крайней мере, он значительно лучше, чем смерть за Гитлера, при том, что на моей совести остались бы смерти нескольких сотен белых женщин и детей, которые покрыли бы мое имя несмываемым позором.

Тут к советским солдатам стали подбегать спасенные нами люди, крича им что-то по-русски. Я вдруг увидел, как взгляды русских солдат, до того враждебные, вдруг переменились. Потом ко мне подошел офицер и спросил по-немецки:

– Кто вы такой, черт вас побери?

– Майор Второго Блумфонтейнского полка Южно-Африканского Союза Пит Гроббелаар, – ответил я. – Мы друзья. Мы переходим на вашу сторону.

– Ну, это мы еще посмотрим – какие вы друзья, – усмехнулся тот. – А вот за то, что вы спасли этих людей, большое вам спасибо.

– У нас есть еще один подарок вам, – сказал я и показал на Оттингера, которого держали двое моих ребят. – Эсэсовский гауптштурмфюрер, заместитель командира их части. Они из проштрафившихся охранников концлагерей. Командира, уж извините, я уже прикончил. Больно мерзким он был типом.

Русский офицер чуть улыбнулся и сказал:

– Идемте со мной, а ваших людей мы оставим пока вон там, под конвоем. Расскажете мне все по порядку, а мы пока доложим командованию обо всем случившемся.

Я тоже улыбнулся ему в ответ и показал рукой в сторону оставленных нами окопов:

– Господин офицер, обратите внимание на то, что участок фронта, где мы совсем недавно находились, в данный момент остался без его защитников. Нас там нет, а эсэсовцы мертвы. На вашем месте я не упустил бы такой шанс…

6 августа 1942 года, утро. Харьковский котел

К шестому августа, то есть где-то через месяц после начала генерального контрнаступления, Харьковский котел представлял собой неровную геометрическую фигуру, сторонами которой были следующие линии обороны: Мерефа-Змиев, где оборонялся 6-й румынский армейский корпус (корпусной генерал Корнелиу Дрангалина), Змиев-Чугуев – 51-й немецкий армейский корпус (генерал артиллерии Вальтер фон Зайдлиц-Курцбах), Чугуев-Липцы – 11-й немецкий армейский корпус (генерал пехоты Карл Штрекер), Липцы-поселок Малая Даниловка – 17-й немецкий армейский корпус (генерал пехоты Карл Холлидт), Малая Даниловка-Мерефа – 52-й немецкий армейский корпус (генерал пехоты Ойген Отт).

Командовал всем этим сводным балаганом из соединений, ранее входивших в 6-ю полевую и 1-ю танковую армии, генерал-полковник Паулюс, которому Гитлер пока не торопился присваивать звание фельдмаршала. В основном потому, что никаких надежд деблокировать харьковскую группировку из глубокого окружения уже не было, и последний самолет с немецкой «большой земли» прилетел в котел больше десяти дней назад. Войска в котле были уже списаны со счетов. Всего же под Харьковом блокировали одиннадцать немецких (десять пехотных и одна охранная) и четыре румынских дивизии, причем немцев в окружении сидело сто сорок тысяч человек, а румын – шестьдесят тысяч.

Настроения в котле царили самые упаднические – фронт укатился далеко, снабжение полностью прекратилось, а из тех запасов, что находились внутри еще занятой немецкими войсками территории, многие уже были подъедены до последней крошки. Так, например, не было ни капли авиабензина и, несмотря на то что внутри линии окружения еще оставался аэродром, на котором базировался неполный первый штаффель 52-й истребительной эскадры, воздушного прикрытия немецкие войска не имели, и советская авиация действовала над окруженными немецкими войсками свободно. Советские бомбардировщики, штурмовики и артиллерийские корректировщики висели в воздухе с рассвета до заката.

С нашей стороны войсками Южного фронта, блокировавшими окруженную в Харькове и его окрестностях 6-ю немецкую армию, командовал генерал-лейтенант Николай Федорович Ватутин. Основная задача, поставленная перед ним Ставкой, вкратце описывалась двумя словами: «держать и не пущать». И поэтому фронт, которым командовал Ватутин, местными остряками был прозван «Котлонадзором». Дополнительной задачей, поставленной перед фронтом, был тихий отжим территории там, где это возможно, и где противник будет отходить с разрушенных или недостаточно оборудованных рубежей обороны. Главная роль в выполнении этой задачи принадлежала крупнокалиберной артиллерии и пикирующим бомбардировщикам. Именно таким способом за месяц осады территория, контролируемая немецкими и румынскими войсками, сократилась наполовину.

Штурм города директивами не предусматривался, а две тяжелые «панцирные» саперно-штурмовые бригады, находившиеся в полосе фронта и числящиеся в резерве Ставки, находились там, как говорится, на всякий случай. Использовать их по своей инициативе генерал Ватутин не мог. Хотя не исключен вариант, что Верховный и его правая рука, начальник Генерального Штаба Василевский, заранее положили под руку Ватутину подходящий инструмент – на тот случай, если часть осажденных вдруг даст слабину и понадобится срочно развивать успех. Дело в том, что переворот в Болгарии и операция «Альтаир» советским командованием заранее планировались, а последовавшие за ними события в Румынии с выходом этой страны из войны с СССР и объявлением войны фашистской Германии считались более чем вероятными.

И вот настал момент истины – 1 августа в Бухаресте произошел государственный переворот, а уже третьего было объявлено, что для Румынии враги и союзники в этой войне поменялись местами. Специалисты радиоразведки тут же поплотнее натянули на головы наушники, сканируя эфир, и почти сразу же перехватили переданное из Бухареста распоряжение 6-му армейскому корпусу сложить оружие и перейти на сторону Красной армии, открыв фронт перед войсками Ватутина.

Не успели в подмосковном центре расшифровать это сообщение и положить его на стол Верховному и Василевскому, как в ночь с третьего на четвертое августа, на участке 411-й стрелковой дивизии 6-й армии, фронт перешел румынский офицер, назвавшийся капитаном Серджиу Попеску, специальным представителем командующего румынским корпусом генерала Корнелиу Драгалины. Предложение румынского командующего, переданное парламентером, было простым и ставило продолжающих сопротивление немцев в безвыходное положение. За то, чтобы советское командование не разоружало румынский корпус и впоследствии отнеслось к нему как к союзнику, генерал Драгалина предлагал не просто открыть фронт, но и, развернув румынские дивизии, ударить в спину немецким частям, обороняющимся на других участках фронта.

Надо сказать, что и в лучшие времена немцы, мягко говоря, недолюбливали румын, называя их конокрадами и жуликами. А когда крысы оказались в одной бочке, вражда между ними достигла апогея. При каждом удобном случае немецкие солдаты избивали и третировали своих румынских союзников, отбирая у них продукты и патроны. Румыны же в ответ тайком старались пырнуть ножом одинокую «белокурую бестию».

Сейчас же, когда официальный Бухарест развернул оглобли своей политической каруцы[10]10
  Каруца – румынская телега.


[Закрыть] на сто восемьдесят градусов, был риск, что немцы просто разоружат румынские части, если не перестреляют их. Шестьдесят тысяч пленных внутри съеживающегося как шагреневая кожа котла – это нонсенс. Поэтому ничего особенного в предложении румынского генерала не было, ясно же, что в противном случае никто из румын не уйдет живым. Еще пара недель – и войскам просто нечем будет стрелять, после чего поднявшаяся из русских окопов ощетинившаяся штыками волна затопит немецкие и румынские позиции. И так уже солдатам отдан приказ не поддаваться на провокации и не ввязываться во вспыхивающие то тут, то там перестрелки.

Едва дослушав капитана Попеску, Ватутин снял трубку ВЧ. О таких новостях требовалось немедленно доложить Верховному, ведь если немцы спохватятся и начнут разоружать румын, операция по ликвидации котла без большой крови не обойдется. Кроме того, Сталин не любил сюрпризы, даже приятные. Встречный звонок Верховного запоздал буквально на минуту. Сталин уже шел к аппарату ВЧ, когда тот разразился пронзительной трелью.

Сняв трубку, Сталин произнес:

– Алло, Иванов у аппарата.

– Добрый вечер, товарищ Иванов, – отозвался Ватутин, – докладывает командующий Южным фронтом генерал-лейтенант Ватутин.

– Слушаю вас, товарищ Ватутин, – произнес Сталин.

– Товарищ Иванов, несколько часов назад линию фронта пересек румынский офицер, назвавшийся специальным представителем командующего 6-м румынским корпусом, который доставил предложение румынского генерала развернуть корпус и вместе с нашими частями ударить немцам в спину. Взамен он просит не разоружать его корпус, а отнестись к ним как к новым союзникам по антигитлеровской коалиции. Соответствующий приказ из Бухареста уже поступил.

– Мы уже знаем об этом, товарищ Ватутин, – ответил Сталин, – соглашение еще не заключено, но хотелось бы, чтобы этот румынский генерал так же старательно выполнял приказы своего командования. Очень хорошо то, что вы немедленно позвонили мне. Предлагаю этого румынского генерала принять и сделать все необходимое для того, чтобы Харьковский котел был ликвидирован как можно скорее и с как можно меньшими потерями с нашей стороны. Выполняйте, товарищ Ватутин, товарища Василевского я предупрежу.

– Товарищ Иванов, – спросил Ватутин, – разрешите использовать для ликвидации котла те две саперно-штурмовые бригады РВГК, которые находятся в полосе моего фронта. Это поможет снизить потери стрелковых частей в ходе возможных уличных боев в городе.

– Разрешаю, товарищ Ватутин, – ответил Сталин, – и как можно чаще, и подробнее осведомляйте меня о ходе подготовки и проведения операции. До свидания, – в трубке послышались короткие гудки.

Операция, получившая несколько саркастическое наименование «Дырка от бублика», была подготовлена за рекордно короткое время – двое суток. Помимо двух саперно-штурмовых бригад резерва РВГК и частей 6-й армии, противостоящей румынскому корпусу, было задействовано несколько стрелковых бригад из резерва командования фронтом. С другой стороны, генерал-полковник Паулюс встревожился выходом Румынии из войны и общей неблагонадежностью вчерашнего союзника. К тому же функабвер и ГФП тоже не зря ели свой паек, и информация о нездоровых шевелениях в румынских частях дошла до Паулюса вечером пятого числа. Разоружение румынской группировки было назначено Паулюсом на шестое августа. Пленных румын планировалось загнать в лагеря и заминировать все подходы к ним. Пусть сидят в окружении мин и не рыпаются. Но этому не суждено было сбыться. Ровно в полночь советские солдаты молча двинулись на позиции румынских войск, расположенных вдоль берега речки Мож, по совместно наведенным советскими и румынскими саперами временным мосткам.

Далее все произошло так, как и планировалось. Ровно на рассвете советская артиллерия со всей яростью навалилась на немецкие позиции, в то время как румынская и советская пехота уже сражалась в центре Харькова. В десять часов утра штаб 6-й немецкой армии, первоначально блокированный только румынскими солдатами, после короткого, но ожесточенного боя был взят саперами-штурмовиками, и генерал-полковник Паулюс со всем своим штабом попал в советский плен.

Еще в полном окружении продолжали драться шверпункты в Чугуеве, Змиеве, Мерефе и Липцах, еще в самом городе продолжались уличные бои и спорадические перестрелки с бродящими по улицам «бездомными» немцами, но единая система обороны уже рассыпалась, словно карточный домик. Обложенные со всех сторон очаги вражеской обороны были обречены на уничтожение. На аэродроме под Старобельском под Ту-2 Особого бомбардировочного полка РВГК уже подвешивались первые серийные корректируемые ОДАБ-1500 местного производства, которые требовалось испытать на настоящих целях. Если враг не сдается – его уничтожают.

9 августа 1942 года. 17:55. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

Под высоким потолком кремлевского кабинета незримо парила постоянно прописавшаяся в нем Ника – богиня Победы, и струи воздуха, срывающиеся с ее крыльев, становились ветрами истории, сметающими с лица планеты одни политические конструкции и воздвигающие вместо них другие. Сейчас здесь завершался коренной перелом – и в ходе самой войны, и в ходе истории. Теперь Красной армии предстоит неудержимо наступать на запад до самой Атлантики, а вермахту и немногим оставшимся у него союзникам – откатываться перед ее натиском, лишь изредка пытаясь огрызнуться или зацепиться за естественные рубежи обороны.

Три недели с лишним назад был выведен из сражения мехкорпус ОСНАЗ генерал-лейтенанта Катукова, и теперь он, пополненный людьми из специальных учебных частей, и новенькой, прямо с заводов, техникой, уже был погружен в эшелоны, направлявшиеся к Киевскому плацдарму. Ну, а 5-я танковая армия Лизюкова, едва успевшая залечить раны и получить из рембатов восстановленную технику, из-под Курска перебрасывается к Чернигову. Направлена и техника на пополнение понесшего потери корпуса Бережного. В основном это танки, зенитные установки и противотанковые самоходки.

Кроме них, на запад на расстояние пятьсот-семьсот километров перебрасываются войска, резервы и тыловое имущество нескольких фронтов. Ранеными зверями кричат на полустанках ленд-лизовские американские паровозы, требующие угля и воды, лязгают на стыках рельс платформы с танками и артиллерией, и теплушки, забитые солдатами. Идут на запад эшелоны с боеприпасами, топливом, продовольствием. В обратном направлении в глубокий тыл спешат санитарные эвакопоезда и эшелоны, полные пленными – немецкими, венгерскими и итальянскими.

Грузились в эшелоны и румынские солдаты из 6-го армейского корпуса. Правда, оружие у них все же отобрали, но отобрали не насовсем, а только складировали в специальные вагоны, взятые под охрану советскими солдатами. Да и ехали румыны из-под Харькова не на восток, в плен, а на запад, в родную Румынию, на образовавшийся недавно фронт с Венгрией, у которой король Михай решил отобрать назад Трансильванию, раз уж придется вернуть СССР Транснистрию и Бессарабию. Венграм, кстати, тоже стало кисло, и регент Миклош Хорти начинал уже подумывать – а почему бы не последовать примеру Румынии и Болгарии?

Все это походило на новое Великое переселение народов. Железные дороги, которые из-за стремительного и внезапного прорыва корпуса Бережного немцы так и не успели разрушить или серьезно повредить, стонали от невиданной нагрузки. Вот еще один советский фронт – Южный, из-под Харькова, где окончательно завершилась ликвидация группировки генерала Паулюса, начал перемещаться в нарезанную ему зону ответственности от Кременчуга на востоке и до Балты на западе. И снова эшелоны, эшелоны, эшелоны. Наступать – оно, конечно, хорошо, но ты попробуй потом догони стремительно уходящий на запад фронт.

График перевозок, сшитый на живую нитку; узловые станции, битком забитые эшелонами, которые матерящиеся военпреды и начальники станций едва успевали растащить; эшелоны, забившие подъездные пути и тупики, тогда как с востока подходили новые, с техникой и людьми. А сверху над всем этим хаосом сияло безоблачное синее небо, видимость была миллион на миллион, и авиакорпуса ОСНАЗ – Савицкого в Кировограде и Руденко в Киеве – бдительно охраняли это небо от самолетов люфтваффе.

Формирующиеся в составе фронтов воздушные армии активно пополнялись самолетами новых типов: устаревшие и слабо вооруженные истребители Як-1 сменялись трехпушечными Як-3 (в девичестве Як-1м3), вместо ЛаГГ-3 в части поступали Ла-5 с мощным мотором и двумя пушками калибра 23 миллиметра, а также ленд-лизовские «аэрокобры». В штурмовые полки массово шла модификация двухместного Ил-2, а в бомбардировочные – «пешки», «тушки» и пузатые, как коровы, ленд-лизовские «бостоны». В авиаполках уже не было видно обычных еще совсем недавно «чаек», «ишаков» и «катюш» (СБ-2).

А немцы, понесшие за последние два месяца жестокие потери, активность снизили и летают мало, предпочитая делать это над малоактивными участками фронта, где нет риска встретить советских пилотов-истребителей из осназовских частей.

Но самолеты можно построить – авиазаводы у Германии еще есть, летчиков можно обучить, хотя бы до уровня японских пилотов-камикадзе. Но бензин для самолетов люфтваффе станет дефицитом на два года раньше, чем в нашей истории. Поставки венесуэльской нефти от «Стандарт Ойл» прекратились еще полгода назад, и тогда же были выведены из строя нефтепромыслы в Плоешти. Озабоченные немцы сделали упор на синтетическое топливо и его заменители, активизировав строительство установок для получения искусственного топлива.

Но три месяца назад советская дальнебомбардировочная авиация начала применять тяжелые корректируемые бомбы по комбинатам синтетического бензина. В результате этих редких, но метких бомбежек немецкое производство синтетического топлива в июне составляло только пятнадцать процентов от объемов апрельского производства. Это означало полный коллапс этой программы. Едва только немцы восстанавливали разрушенную или строили новую установку, как тут же прилетали орлы генерала Голованова и все разрушали по новой. Недаром же Александр Голованов стал очередным личным врагом фюрера – а количество оных уже превысило два десятка и продолжало быстро увеличиваться. А тут еще Плоешти, добыча в котором кое-как была восстановлена, окончательно уходит к русским, напоследок даже не помахав немцам ручкой.

Теперь у Гитлера появилась новая затея – начать строить подземные заводы по производству синтетического бензина. Но у госпожи Истории по этому поводу имеются свои соображения, и, судя по высоким темпам советского продвижения на запад, ни один такой завод так и не удастся достроить вовремя. Впрочем, попытка не пытка, хотя и может таковой обернуться для тех десятков и сотен тысяч несчастных военнопленных и гражданских граждан из СССР и Европы, которых гитлеровцы могут бросить на эти подземные стройки.

Единственная возможность хоть как-то уменьшить людские потери – это как можно быстрее ликвидировать людоедский режим нацистов. Именно этим сейчас и были озабочены три чрезвычайно занятых человека и богиня Победы, парящая над их головами. Ложились на карту новые стрелы ударов, исчислялись сроки готовности ударных соединений и конечные рубежи глубоких прорывов, чтобы не зарваться и не подставить под удар свои лучшие войска.

В глубоком тылу на заводах Горького, Сталинграда, работающего на полную мощность Ленинграда, Челябинска и Свердловска формировались подразделения 3-го и 4-го мехкорпусов ОСНАЗ. Командирами их назначены генералы Рыбалко и Лелюшенко. А в цехах Севмашзавода, который был придан КБ Шашмурина, уже готовился к полевым испытаниям прототип тяжелого танка ИС-1 с пушкой калибром 100 миллиметров и созданная на его шасси безбашенная самоходная 203-мм гаубица Б-4С, а также 240-мм самоходный миномет М-240С, поставленный на шасси танка Т-42. Это было принципиально новое вооружение, которое поступит только на вооружение мехкорпусов ОСНАЗ, а также артполков РГК особой мощности. Элитные советские соединения готовились обзавестись новой техникой.