Читать книгу "Три измерения. Сборник рассказов"

Когда все дела с властями были закончены и было разрешено покидать каюты, Каманин пошёл в машину запускать главный двигатель. Судно, что аквариум, не спрячешься, ничего не утаишь.

Наверное, уже все были в курсе его неприятностей. Рэм Маркелыч сочувственно похлопал по плечу:

– Не унывай, держись. Этим жизнь не заканчивается, – прокричал он Каманину на ухо, после того, как они запустили главный двигатель.

– А ты хоть догадывался? – спросил Валентин в коридоре, когда Каманин после съёмки с якоря возвращался в каюту.

А что можно ответить очередному любопытному? Каманин только пожал плечами.

– Муж обо всех этих событиях всегда узнаёт последним, – промелькнула паскудная мыслишка.

А вот состояние бессилия, беспомощности выводили Каманина из себя. Он привык всё делать сам, своими руками, всё у него получалось, когда он к чему-либо прикладывал руки, а сейчас он был бессилен. Хоть вой.

В каюте его предшественник занимался карате, и на подволоке осталась висеть петля от подвешиваемой груши. Каманин периодически её вешал, и отрабатывал на ней удары. Рэм Маркелыч не раз советовал Каманину срезать эту петлю, но Каманину не хотелось искать нового места для груши и петля так и продолжала болтаться у подволока.

Сейчас Каманин опять подвесил грушу и начал её избивать, давая выход всей своей злости, возникшей от бессилия что-либо сделать. Но этого оказалось мало. Даже, несмотря на то, что он представлял перед собой рожу этого любовничка и вкладывал всю силу ударов в ненавистную физиономию, злость не проходила, не наступала и усталость. Тогда он схватил гири и довел себя ими до полного изнеможения.

После душа он немного расслабился, но в голову опять полезла всякая белиберда.

То он придумывал планы, как уговорить Наталью изменить своё решение, то он уничтожал этого любовника, то представлял себе своих детей и ужасался, какая им будет уготована судьба.

Больше всего он боялся, что они на примере матери могут повести себя во взрослом возрасте точно так же. Для них слово семья может перестать быть святым, и они её смогут с такой же лёгкостью разрушить, как она это сделала сейчас со своей.

Но, подожди! Она же ведь сказала, что будет ждать его прихода, чтобы он не волновался. Зачем махала рукой на прощанье? Зачем всё это было сказано, когда она говорила, что уходит от него и что, как отец – он никакой и что Каманину семья вообще не нужна.

Чем больше он задавал себе вопросов, тем меньше находил на них ответов.

Он вышел на палубу, чтобы обвеяться морозным ветром.

Судно шло на юг, лёд уже перестал преграждать ему путь и только, волны, зло шипели за бортом, да пронизывающе холодный ветер бил в лицо.

В коридоре попался артельщик Миша Толстиков. Каманин попросил его принести ему в каюту сигарет. Миша был удивлён. Ведь Каманин не курил, но он махнул рукой, неси мол и всё.

Через некоторое время Миша принёс сигареты и долго мялся у стола.

Фамилия ему точно подходила, да и характер у него был добродушный. Миша что-то мямлил про измены и верность, но Каманин уже и этого не слышал. Он затягивался горьким дымом сигарет и старался с непривычки не кашлять.

Дым разъедал легкие, дурманил голову, вызывал тошноту. Но он всё равно курил одну сигарету за другой. Пришёл подвахтенный, чтобы проверить его. Пора было идти на вахту. Переход до Раджина небольшой, но на этот раз Каманину досталась ходовая вахта.

В машине было тепло и уютно. Двигатель равномерно крутился, все параметры были в норме. Делать особо было нечего и поэтому под равномерный шум работы механизмов в голову опять полезли идиотские мысли.

Каманин всё продолжал курить. Мерзости дыма он уже не ощущал, только голова начала делаться какой-то чугунной, мысли начали путаться. Он только отметил в памяти, что появился третий механик. Значит, его вахта закончилась и, вяло махнув тому рукой, что мол вахту сдал, побрёл в каюту.

В каюте стоял смрад от дыма. Каманин вытащил из рундука полбутылки такары и прямо из горлышка сразу её опустошил.

На палубе валялись разорванные пачки из-под сигарет. Он попытался их сосчитать, но этого у него не получилось. Веки были тяжёлые, глаза сами собой стали закрываться. Чтобы не заснуть, он опять принялся курить. Страшно захотелось пить. Но силы подняться не было. Тело было вялое, руки не слушались. Как-то все куда-то стало проваливаться. Но промежутками он отмечал какие-то образы и действия.

Вдруг откуда-то появился Валентин. Он разевал рот, но его слов Каманин не слышал. Валентин что-то махал руками. Глаза зафиксировали Рэм Маркелыча с ножовкой, потом опять Валентина со шприцом в руках. Потом тёплые, сильные руки Миши Толстикова и Каманин куда-то начал проваливаться.

В ноздри ударил запах медикаментов. Каманин попытался открыть глаза. Веки были тяжёлые, но ему удалось их приоткрыть. В иллюминатор бил свет. Над ним был чистый белый подволок. Он пошевелил руками, ногами. Вроде всё на месте.

– Тихоныч, – раздался Мишин голос, – он, кажется, просыпается.

– Ну, вот и хорошо, вот и отличненько, – послышался ласковый голос судового врача.

Он подошёл к Каманину, взял кисть его руки и пощупал пульс.

– Ну, вот и всё, – спокойно проговорил он, – жить будет долго и счастливо.

Каманин что-то ничего не понимал. Почему он в лазарете? Что произошло? Но его опекуны хранили молчание. Миша приподнял за плечи Каманина и дал попить теплого сладкого чая, а доктор спокойно наблюдал за ним.

– Покой и лежать, – мягко повторил доктор, а Миша только закивал головой.

Едва разлепив губы, Каманин полушёпотом спросил:

– Что случилось?

– Случилось, случилось, – проворчал Тихонович. – Чуть Богу душу не отдал. Хорошо Валентин заглянул к тебе в каюту после вахты. Так вот из петли и вынул, а дед быстренько спилил эту чёртову петлю. Сделали тебе укольчик для успокоения. Вот ты и проспался. Нельзя, мой дорогой, всё так близко к сердцу все эти дела принимать. Жизнь она одна и ей бросаться не следует, – монотонно приговаривал доктор.

У Каманина не было сил слушать его дальше. Он закрыл глаза и постарался хоть что-то вспомнить. Но в глазах была только темнота.

– Ладно, спи. А там мы посмотрим, что с тобой делать, – откуда-то издалека слышался голос доктора.

И Каманин опять провалился в глубокий сон.

Наверное, уже вечером, он вновь проснулся. Рядом на стуле сидел другой матрос, который сразу позвал доктора. Тот осмотрел Каманина, и пристально посмотрев ему в глаза, задал вопрос, который он, наверное, долгое время готовил:

– И что? Будешь продолжать свои художества или дашь нам всем спокойно жить?

– Да я ничего не помню. Всё, как в тумане, было. Сам не знаю, что произошло, – нашел в себе силы ответить Каманин.

– Тебе расскажут, – с ехидцей усмехнулся доктор. – Сегодня ещё с охраной полежишь, а потом мы посмотрим, что с тобой делать.

Каманину сделалось нестерпимо стыдно. Но мысли ещё текли вяло. Да и что ещё можно было сказать, если он натворил столько дел?

Вечером зашёл Валентин. Вот тут он уже в красках рассказал, что и как произошло. Заходили мотористы. Сочувствовали. Заглянул и Рэм Маркелыч. Тот со всей своей всегдашней прямотой выложил:

– Да я бы тебя сам подвесил, но только за другое место, чтобы неповадно было больше никому такое повторять. Сам-то хоть понимаешь, что натворил? Ладно, давай сегодня отлёживайся. А завтра на работу. И чтобы работал, а не всякую херню в мозгах крутил. Работа она от всего лечит, – и ушёл к себе.

Но дурацкие мысли не оставляли Каманина и вновь начали забивать голову. Вскоре вновь зашёл доктор и, внимательно осмотрев Каманина, решил:

– Давай-ка дружок я тебе ещё укольчик сделаю, а то, я смотрю, ты опять за своё принялся. Поспишь до утра, а там видно будет.

Утром доктор сам разбудил Каманина, заставил принять холодный душ, и проводил на завтрак.

В кают-компании все делали вид, что ничего не произошло. А Каманину было нестерпимо стыдно за своё малодушие.

В машине было все по-прежнему. Корейцы пробили деку в третьем трюме, и все ломали голову, как заделать пробоину. Ко всему этому дырка была в топливном дизельном танке. Надо было выкатывать топливо, чистить танк и устранять эту дыру. Дел хватало. Каманин сразу настроил себя на рабочий лад. Уже некогда было думать о своих проблемах. Надо было ждать окончания рейса и уж тогда, возможно, что-нибудь и можно будет решить.

5 февраля 2004г. Аравийское море

УДАР

Глава первая

«Ураллес» вновь входил в Залив Америка. Погода была изумительная. Светило яркое солнце. Не было ни ветерка. Полнейший штиль. Гладь залива блестела, как зеркало, но настроение Каманина было не под стать этой погоде.

На душе было муторно, голову разрывали разные бредовые мысли, сердце колотилось, как крылья колибри. Это в таком состоянии Каманин так провёл последний месяц после того, как Наталья выдала ему перед отходом невероятное известие, что она собирается от него уходить.

Конечно, Каманин особого вида не подавал, что ему было так муторно и, зная свою вину перед экипажем, он как можно больше старался работать, не отвлекать себя идиотскими идеями насчёт сохранения семьи, и о том, чем занимается в данный момент его жена, где там дети и что сейчас с ними происходит. Он стал всё своё свободное время посвящать работе и старался, как можно меньше, оставаться в одиночестве. А когда работа заканчивалась, и идиотизм опять лез в голову, хватал гири, гантели и изматывал ими себя. А когда и этого было мало, то избивал ногами и руками грушу, видя перед собой рожу неизвестного любовника.

Да и дел за рейс было переделано немало.

В Корее грузчики пробили в трюме топливный дизельный танк, и его пришлось своими силами чистить и заваривать в нём дыру. Всё делалось быстро, со смешками и прибаутками. Два дня пролетели незаметно. Судно задержек из-за этого не имело, и корейцы позвали экипаж в Сименс Клаб на бесплатный ужин. Вот там Каманин первый раз после неожиданного известия и лазарета выпил сто грамм.

Лучше бы он их не пил. Тогда он чуть ли не рыдал токарю в жилетку, а слёзы бессилия сами собой лились из глаз. Но Витя Бичов ещё влил в Каманина целую бутылку «Пхеньянсула», и Каманин успокоился. Голова стала абсолютно чистой, и в ней не было ни одной мысли. Он как-то окунулся в атмосферу вечера, ещё набрали водки, и их отвезли на судно.

«Банкет» продолжили у Каманина в каюте. Ребята за ним всё-таки ещё присматривали. Но, видя нормальное поведение Каманина, уже под утро, разошлись, а Каманин с Виктором прибрали стол и тот, глядя ему в глаза, спросил:

– Ну что, я пошёл?

– Конечно, – как можно равнодушнее, ответил ему Каманин.

А сам, если честно сказать, то боялся остаться один и вышел на палубу, где и встретил Александра Сергеевича. Тот, как всегда, был в робе, то есть, на работе. Каманин предложил ему выпить по стопочке, но старпом отказался.

И они, как и прежде, опять затеяли морской трёп.

Каждый говорит только про себя, никого не слушая. Перечисляя только свои беды и боли, смешное и красивое. Собеседника, как будто, нет. Ощущение, что человек разговаривает с зеркалом. Никто тебя не спросит о твоём самочувствии и здоровье. Каждый говорит только о своём. О своих случаях из жизни, о своей семье.

А ты ему в ответ то же самое, но только о себе. Вообще-то получается беседа.

Когда-нибудь твой собеседник будет рассказывать кому-нибудь на другом судне и о тебе точно так же. И его так же будет слушать в пол-уха очередной собеседник, опять думая только о своём. Поэтому Каманин сейчас старался не откровенничать и говорить, как можно, меньше.

Так они и протрепались до самого завтрака. Тут чиф и предложил:

– А давай звякнем во Владик. Может быть, тебе это всё показалось?

Каманин тут же ухватился за эту идею. И они опять ждали у радиотелефона очереди на звонок. Связь была отвратительная. Один треск и какие-то обрывки голосов. Но вот, наконец, дошла очередь и до них.

Опять веский голос Николая Ивановича приглашал Наталью Борисовну к телефону. А Каманин, с замиранием сердца, ждал её голоса.

– Алё, – также беспристрастно, как и прежде, прозвучал он.

– Наташенька, скажи мне. Всё, что ты сказала, это правда? Или мне показалось? – сквозь страшный треск прокричал Каманин в трубку, как будто абонент был на Марсе, а не в шести часах хода отсюда. На что она еле слышно, ровным голосом, без всяких эмоций, ответила:

– Приходи быстрее, мы тебя ждём. Дети о тебе всё время спрашивают, – и повесила трубку.

– «Владивосток-радио», почему связи нет? – орал Александр Сергеевич.

– Абонент сам отключился, – ответила телефонистка. – Вас еле слышно, – и начала звать следующего очередника.

Настроение стало ещё хуже. Несмотря на успокоения Александра Сергеевича, в башке уже опять завертелся комок безответных вопросов, но Каманин знал, как с ними бороться. Они его не одолеют, эти поганые мысли. Он им не поддастся. Он схватил гири, и опять до умопомрачения лупил грушу и только, уже измотанный и опустошённый, рухнул спать.

Рэм Маркелыч заглянул к нему перед обедом и дал приказ готовить машину к отходу.

Опять Каманин на реверсах, опять вводит машину в режим полного хода. И она, как любящая женщина, беззаветно отдаётся в надежные и крепкие руки механика, зная, что только он поступит с ней правильно и только на него у неё вся надежда.

После недельной профилактики поршня ухали равномерно, температуры были ровными. Никакой вибрации. Ходи и только любуйся на свою, свежевыкрашенную красавицу.

Недельный переход до Окинавы. Всё спокойно. Море балует. Только мысли временами лезут одна за другой. Но Каманин им не подвластен. У него только работа и спорт до изнеможения. Работа – в первую очередь. На подходе к Окинаве, несмотря на февраль, становилось всё жарче и жарче. Кондиционер уже сто лет не работал, и никто не знал, работает он вообще или нет.

Стали проверять вентиляцию и в машине. Почему-то в некоторых местах из воздуховодов вообще не шёл воздух, а чем дальше судно уходило на юг, тем жарче становилось в машине.

Тридцать пять, сорок градусов, для дальневосточников, это уже чересчур. Каманин открыл смотровые люки на вентиляционных каналах, и сам полез в них. Других гонять туда не хотелось. В каналах было очень грязно, но он всё равно пролез их все в поисках обваленных заслонок и равномерно распределил воздух, идущий от вдувных вентиляторов в машинное отделение. Мотористы, прислушиваясь к его стукам из каналов, и снаружи крутили заслонки.

После такого путешествия по системе вентиляции Каманин вылезал из каналов грязнее и чернее чёрта. Мотористы над ним потешались, а ему только этого и надо было. Это его отвлекло от самого себя. Да и в машине стало прохладнее. Не зря он потратил два дня на эту работу.

На Окинаве было лето. Над головой кружили американские летчики, четко выстраиваясь в ряды и распадаясь веером. Рядом была их база.

В городе они ходили хозяевами. Самодовольные, упитанные, наглые, ни на кого не обращая внимания, с местными девчонками в обнимку. Они здесь были хозяева. Японцы – гости.

Каманин сделал несколько покупок для детей и жены. Все-таки он не верил в глубине души что, что-то действительно произошло и это может сломать его устоявшуюся жизнь, отнять у него детей и причинить всем общую боль.

Японцы при выгрузке металлолома вновь пробили топливный танк. Но уже в другом трюме и уже из-под тяжёлого топлива. Опять был аврал. Опять зачистка танка и сварочные работы.

И, уже японский агент, вежливо и с поклонами, в знак благодарности от компании пригласил всех участвующих в ремонте танка в ресторан, потому что экипаж помог им на этом сэкономить деньги. У судна из-за этого задержки с выходом в рейс не было, а японцам моряки помогли, сделав за них работу бесплатно.

К этой работе приложил руку и Каманин. Он, не жалея ни себя ни подчинённых, два дня пропадая в трюме и устраняя поломку. Делал он всё это не из-за того, что такой упёртый трудяга, а потому что ему надо было уйти от самого себя.

Агент привез всех, участвующих в зачистке танка, в небольшой и уютный ресторанчик, где все чинно устроились за маленькими столиками.

Официантки, в кимоно, беззвучно порхали за спинами. И чем больше они порхали, тем больше приходилось изумляться.

Копчёная, мелкими кусочками нарезанная, змея. Суши с разнообразной свежей рыбой. И чего только тут не было. От обилия блюд разбегались глаза, потому что всего хотелось попробовать.

Агент поднял тост. И ещё раз, на хорошем английском, поблагодарил весь экипаж за оказанную помощь.

Вот где Каманину пригодились знания английского. Недаром он в отпуске почти три месяца бегал на курсы. Недаром занимался в день по четырнадцать, шестнадцать часов. Наталья тогда обижалась, что он её забросил, что не занимался детьми и не выполнял супружеских обязанностей.

А у Каманина абсолютно не было сил на что-то постороннее. Он отдавал себя полностью английскому. Бывало, ночью, при чтении очередного текста, он просыпался от того, что лицом ударялся об стол. Он засыпал в любом месте, где было тепло и тихо, но ребята с курса предложили пить элеутерококк, и результаты учёбы стали намного лучше, и запоминаемость улучшилась, и сон стал лучше. Даже эти самые обязанности и те стали выполняться регулярно. В результате, Каманин сдал экзамены одним из лучших.

Поэтому сейчас он свободно понимал, что произносит агент. Рэм Маркелыч подмигнул ему:

– Ну-ка, выступи, Владимирович, не опозорь наш пароход, – а Витя Бичёв, в свою очередь, тоже спровоцировал его:

– А слабо, Владимирович, выступить?

Каманин встал и, подняв тёплую маленькую рюмочку с саке, произнёс слова благодарности за сотрудничество и взаимопонимание, за красивый стол и просьбу рассказать, что это за блюда, выставленные на стол и как их правильно кушать.

Довольные японцы после его слов о блюдах японской кухни даже рассмеялись. Агент подсел к Каманину и постарался объяснить значения блюд. Но не для того Виктор спровоцировал Каманина на эту речь. Что было проку глотать тёплое саке. Ему и сварному нужно было, что-нибудь покрепче.

А когда Каманин перевёл агенту просьбу своих друзей, то тот только удивлённо поднял брови, но просьба была выполнена. На столе появилась «Смирновка», «Катти Сарк», «Влэк анд уайт». И ещё чего-то. За соседним столиком у помполита от гнева открылся и забыл закрыться рот, который Рэм Маркелыч прикрыл снизу ладонью и, подойдя к Каманину, восхитился:

– Ну, Владимирович! Ну и хитрец! Отделяй половину, а то вон первый дар речи потерял, – а тот и вправду ещё сидел, раззявя пасть.

К концу банкета Каманин попросил агента собрать остатки яств для оставшихся на судне друзей, а бутылочки со спиртным были аккуратненько прихвачены с собой.

На судне «экскурсантов» ждали с большим любопытством. Не каждый же день кого-то приглашают в Японии в ресторан. А когда снедь была выставлена на столы, восторгу не было предела.

На следующий день у всей машинной команды был выходной, и только вахтенный механик проверял работающие механизмы.

Народ отсыпался, потому что назавтра был назначен отход на Осаку под погрузку труб. На переходе надо было почистить трюма, устранить поломки конструкций после выгрузки металлолома. Да и надо было готовиться домой. Дней через десять судно должно было вернуться в Находку.

Глава вторая

И вот он, долгожданный приход. Каманин сидел, как на иголках. Чемодан собран, ковёр, магнитофон и прочее барахло упакованы. Он уже не в силах был бороться, с одолевающими его мыслями, и сидел в каюте в мрачной меланхолии. Ничего его не интересовало, ничего ему не было нужно. Руки опущены, голова повешена. Он только курил. Да, эта зараза его одолела. И в свои тридцать лет он отдался ей полностью.

Забежал Рэм Маркелыч:

– Владимирыч, после оформления властями к нам придёт Регистр. Готовь всё для предъявления.

Каманин на него тупо посмотрел и, еле шевелящимся языком, ответил:

– Нет, Рэм Маркелыч, я еду домой. Сил больше нет. Буду просить о замене. Мне очень надо разобраться с семейными делами.

Деда, как из ушата окатило. Обычно красное лицо, побледнело, глаза ещё больше выпучились. Он молчал больше минуты, борясь, с одолевающим его бешенством. Потом, справившись с собой, по слогам произнёс:

– Ну, если приедешь без замены, я тебе рожу набью, – трудно было представить, как это сделает этот колобок, но это было самое страшное ругательство стармеха, которое Каманин слышал за последний год.

Каманин попытался что-то сказать, чтобы успокоить Рэма Маркеловича, но того уже и след простыл.

Власти оформили судно невероятно быстро. Наверное, это в преддверии восьмого марта всем дали поблажку.

Судно уже стояло у причала, и Каманин постарался сразу же, с властями, добраться до Трансфлота. Там он поймал такси, чтобы добраться до автовокзала.

Ему сразу повезло. Очереди за билетами не было. Автобус отходил через пятнадцать минут. Ну, вот он и в автобусе, на полупустом заднем сидении. В другом углу сидения у окна сидела миловидная девушка. Она молча смотрела на окраины, уходящей Находки.

Просто так Каманин не мог сидеть эти четыре часа, он привык что-то делать, чтобы время летело, и тогда был не заметен прожитый день, неделя, месяц, а тут надо было тупо сидеть и ждать, эти долбанные четыре часа до Владивостока, поэтому Каманин невольно заговорил с девушкой.

Они как-то быстро познакомились. И, как это часто бывает в транспорте – ты первый раз видишь человека и, наверное, больше никогда не увидишь его, поэтом изливаешься ему полностью. Начинаешь рассказывать такое, что даже самому себе во сне трудно представить, что мог бы это кому-нибудь рассказать.

Оказывается, девушка только что проводила жениха в рейс на полгода на рыбацком траулере. Поэтому ещё была под впечатлением проводов и не расположена к беседе.

Но Каманину надо было выговориться, хотя бы в пустой колодец и скинуть весь этот месячный груз, висевший на нём.

Вот его и понесло. Он всё выложил начистоту. На судне этого не сделаешь. Твой собеседник в приватной беседе потом, на другом пароходе, расскажет твою историю ещё кому-нибудь, тот в свою очередь проболтается в другом месте. И эта история, уже приукрашенная (ведь моряки никогда не врут, они только чуть-чуть всё приукрашивают) будет гулять по всему пароходству. Т.е. по пароходской деревне.

У девушки, наверное, тоже была такая же потребность после проводов жениха.

И все четыре часа они сидели и разговаривали. Она о своих бедах-радостях, а Каманин о своём горе. Хотя каждый и говорил о себе, но почему-то на душе стало намного легче. От сердца немного отлегло. У Каманина появилась уверенность, что он сможет сохранить семью и сумеет уговорить Наталью не разрушать её.

После приезда в город, они вместе вышли из автобуса и девушка, протянув Каманину руку для прощания, как старому другу откровенно посмотрела в глаза, дрогнувшим голосом произнеся:

– У Вас всё получится. Вы только этого сильно пожелайте, – Каманин с благодарностью смотрел в её красивые, чистые глаза и, видя, что это она говорит от всего сердца, так же по-доброму ответил:

– Дождитесь и Вы своего жениха. Удачи Вам во всём, – и, махнув своей попутчице на прощанье рукой, начал ловить такси.

Надо было до конца рабочего дна успеть в отдел кадров и там попросить замену.

В кадрах уже знали о его выходке. Инспектор многозначительно пообещал:

– Разберись с семьёй, а уж когда отгуляешь, мы разберёмся с тобой.

Что будет потом, Каманина не интересовало. Главное – это то, что Рэм Маркелыч не выполнит своё страшное обещание, и он на судне никого не подведёт.

Таксист ещё ждал Каманина и быстро доставил домой.

Выйдя из машины, Каманин огляделся. У подъезда никого. Во дворе тихо. Деревца, посаженные им прошлой весной, ещё не дали почек, но выстояли после зимы. Вокруг было тихо и спокойно. Из-за угла с авоськой в руке, вдруг появился Валера.

– А, Лёш, привет. С приходом тебя, – радостно, с присущей ему мягкой улыбкой, произнёс он всегда тихим и мягким голосом, протянув руку для приветствия.

– Спасибо, Валера, – Каманин пожал его крепкую, жилистую руку хирурга.

– Что вид такой мрачный? Должен светиться, радоваться. Как-никак до дома добрался, —весело проговорил Валера.

– А ты не знаешь, как будто? – для разведки, испытующе спросил у него Каманин.

Улыбка сразу улетучилась с лица Валеры.

– Знаю, Лёш, – сочувствующе посмотрел он на Каманина. – Знаю уже два года. Смотрел на тебя всё время и удивлялся. У такого работящего мужика, любящего семью, детей и вот такое случилось. Ты же все отпуска с коляской с пелёнками, с авоськой. На себя время не тратил. Только на них. И в ответ…

– Ладно, уж, чего тут, – прервал Каманин Валеру. – Кто он, этот налётчик?

– А ты что, до сих пор ничего не знаешь? – изумился Валера.

– Только месяц и знаю, – Каманин печально сжал губы.

– Говорила мне Людмила, расскажи всё Алексею. Но я сам себя отговаривал и ей запрещал. Жалко тебя было. Но уж если так и сам просишь, то слушай. Это Паша какой-то. Они с Натальей на одном этаже работают. Только он в сосудистой хирургии.

– А, служебный роман, – криво усмехнулся Каманин.

– Да, вроде этого, – протянул Валера. – Но это так давно длиться… Все глаза закрывали. Тебя жалели. Думали, что Наталья со всем этим разберётся сама. Но, видишь, не получилось. Никто этого Пашу не понимает. Жена у него красивенная, дочь, что куколка, квартира – полная чаша. А он… – Валера развёл руками. – Ты только держись. Смотри, глупостей не натвори, – он заглянул Каманину в глаза.

– Не ты первый об этом просишь, – усмехнулся Каманин. – Я сам себя об этом прошу каждый день. Ну, ладно, я пошёл. Спасибо, что рассказал. А то я, как баран, ничего не знал, – они пожали руки на прощанье, и Каманин вошёл в подъезд.

Он медленно поднимался по лестнице на пятый этаж. Что-то его там ждёт, вот за этой, плотно закрытой, дверью?

Остановившись перед ней, он не решался нажать кнопку звонка. Теперь хоть что-то прояснилось, стало понемногу укладываться в его отяжелевшей голове. А он-то дурак!

Уложит детей спать, приготовит горяченького и несётся к ней на дежурство, покормить свою Наташеньку. А она, назовёт мужиков, те спирта притащат и начинают трепаться. Интересно, который из них смотрел на Каманина, как на оленя с ветвистыми рогами? То-то она его выпроваживала со своих дежурств, якобы охранять сон детей. Почему-то в последнее время у неё, этих дежурств, стало намного больше. Мол, деньги нужны. Да, что уж тут рассуждать! Дело сделано. Надо разбираться, может и в самом деле всё обойдётся. Не сорваться бы! И Каманин нажал кнопку звонка.

За дверью сразу же послышался топот детских ножек. Кто-то, сломя голову, нёсся к двери и забарабанил в неё кулачками:

– Кто там? – звонко прокричал голос дочери. – Это я, Лёля, открывайте мне дверь! – на сердце сразу стало тепло и уютно.

– Сейчас, сейчас, – Каманин услышал, приближающийся голос Натальи. Замок щёлкнул и дверь распахнулась. С визгом и писком к Каманину в объятия кинулась дочурка.

– А мы тебя не ждали, – удивлённо глядя на Каманина, произнесла Наталья. – У вас же сутки стоянка. Я думала, ты в следующий рейс будешь дома. Ну, это хорошо, что ты пришёл. Я тут собираюсь на свадьбу к своей сотруднице. Не знала, кому детей оставить, – как-то сразу она пошла в атаку, уклоняясь от объятий и поцелуя.

Вперёд протолкнулся Алёша, пытаясь с другой стороны вскарабкаться отцу на руки.

Они, его родные, были у него на руках и каждый из них сразу же начал щебетать о своём. Лёлька о подарках и конфетах, Алёша о заветной машине с краном. Всё это было для них в баулах Каманина.

Наталья и вправду куда-то собиралась. На голове платок, покрывающий бигуди. На креслах, выглаженное платье. И, как всегда, везде разбросанное бельё. Что делать? Дал себе клятву терпеть, сносить все боли и обиды, стараться любыми методами сохранить семью – терпи. Терпи обиды, холодность, плевки в душу. У тебя дети. Ты должен держаться. Ты должен всё преодолеть, стерпеть, но у них должен остаться отец, а не приходящий дядя. Терпи все издевательства и унижения. Но только что после этого получится? Не станут ли об тебя вообще вытирать ноги? Только и терзали эти мысли Каманина последний месяц. Отбросив их, он обратился к Наталье:

– Так ты что, уходишь? – как можно равнодушнее, поинтересовался Каманин.

– Конечно. Ты что, не видишь? – надменно посмотрев на него с каким-то нахальством ответила она.

Она и впрямь, была какая-то преображённая. В ней появилась уверенность и наглость, чего Каманин прежде не замечал. Если это от её новой любви, то это хорошо. Но зачем же другим делать больно?

– Я уже тебе сказала, что у сотрудницы сегодня свадьба, и я туда иду, – раздражённо отрубила Наталья.

– Так пошли вместе, – все таким же нейтральным тоном предложил Каманин.

– Но ведь ты же не приглашён! – нервно двинула она плечом.

Вообще-то она права. Он только что тут появился. Но почему без него? Он же из рейса. Что, невозможно даже и пообщаться? Это как-то не укладывалось у него в голове.

– Я туда ненадолго, – как бы извиняясь, произнесла она и пристально посмотрела на растерянного Каманина.

– Когда ты будешь дома? – вновь спросил Каманин поняв, что уговоры и всякие доводы тут бессильны.

– Часов в девять, – с сомнением в голосе предположила она.

– Хорошо. В девять я тебя жду. Мы должны серьёзно поговорить, – и, уже серьёзно глядя ей в глаза, продолжил. – Нам есть, о чём поговорить, – от таких слов её глаза метнулись испуганно в сторону.

Она слегка побледнела, но только утвердительно кивнула головой в знак согласия и стала собираться дальше.

– Ты, пока я не приду, прибери здесь всё, – она окинула взглядом комнату. – В холодильнике мясо. Перекрути его. Я завтра наделаю котлет, – и всё. Никаких эмоций, никаких других слов…

Отвернувшись к зеркалу, она поправила напоследок причёску, устраняя на ней невидимые изъяны.

Дети суетились вокруг матери и что-то щебетали. Она их гладила по головкам, но всё равно продолжала собираться. Картина была красивая.

Молодая стройная женщина стоит перед зеркалом. Заходящие лучи солнца освещают её шикарные русые волосы и тянущиеся к ней руки детей. Каманин непроизвольно тоже захотел поучаствовать в этой игре света и теней. Но когда он подошёл к ней, то она сразу, как бы, заледенела, отодвинулась от него, и красота видения моментально исчезла.

Закончив прихорашиваться и поцеловав детей, она открыла входную дверь.

Каманин попытался её обнять, но она холодно отстранилась и, выйдя за порог захлопнула за собой дверь, как бы обозначая этим жестом, что всё закончено и все их отношения остались в прошлом.

А он дурак-дураком молча стоял перед закрытой дверью. Что делать? Как быть?

Но из пике падения его вывели дети. Они носились вокруг отца и требовали подарков.