Текст книги "Три измерения. Сборник рассказов"

***

Откуда-то доносится музыка:

Тумба – ла – тумба – ла – тумба лалайка

Тумба – ла – тумба – ла – тум балалай

Шпиль балалайка тумба – лалайка

Тумба лалайка – тум – балалай

Штейки брухер и унер дерахт

Драхт унд драхт а гарен це нахт

Ве бен це небен имен фаршемен

Ве бен цу немен имен фаршеймен…

Музыка на самом деле раздавалась откуда-то издалека. Механик Макаров прислушался. А, это капитан снова решил просмотреть, так понравившийся всем фильм, «Старые клячи». Вчера на одном из судов его выменяли.

Хотя, зачем делать звук тише? Ещё только восемнадцать часов. Что-то после ужина как-то сразу заснулось. Сегодня был ранний утренний подход и бессонная ночь. Надо вставать…

Январь 2003

Кандла (Индия)

Ты нужен всем нам

Новый год приближался. Уже 6 часов вечера, а у меня всё скребли кошки на душе. Всё чего-то хотелось, что-то, казалось, было не сделано до конца. Я сидел в гараже и не мог решить, что же мне делать. Или идти домой или ехать туда, где мне было необходимо быть.

Я целый день мотался с новогодними хлопотами и не заметил, как он пролетел, этот последний день года.

Но всё-таки решил. Еду! Моя «Корона» легко преодолела сугробы у гаража, и я выехал на трассу. Руки сами направляли руль за город. Я знал, что не надо этого делать, но всё равно ехал туда.

Всплыл какой-то рассказ в голове. О том, как один мужик решил выяснить отношения с бывшей женой, пришёл к ней домой поговорить, а та в отместку сделала так, что он оказался в психушке.

От таких воспоминания, я про себя горько усмехнулся, но ещё крепче сжал руль и надавил на педаль газа. Машин в этот час было немного, и я через полчаса уже был у этого загадочного дома.

Поставил машину у ближайшего сугроба и вышел.

Была морозная тишина. Ветер, который ещё утром забивал все щели в стеклах дверей машины, стих.

В чёрном небе полыхали яркие звёзды. Мороз начал пощипывать лицо, а я всё смотрел в это бездонное небо, боясь перевести взгляд на дом, ради которого я и приехал сюда.

А он жил своей собственной жизнью. Из окон слышался смех, музыка и уже кто-то начинал пьяным голосом заводить очередную песню.

Он стоял на крутом косогоре и светился всеми своими окнами в ночном мраке. Было видно, как то тут, то там в окнах мелькали люди.

Глаза сами нашли окна, где я бы хотел быть. Я уже тысячу раз представлял, как бы я вошёл, что бы я сказал. Но ноги не шли. Зачем? Ведь там уже давно живут чужие люди. Им и дела нет до меня. Но мне все равно хотелось туда войти. Увидеть хотя бы стены, которые когда-то были моими. Увидеть, и вновь ощутить то прежнее, что временами терзало мою душу. Почувствовать то тепло и нежность, которые когда-то исходили от этих стен. Опять ощутить нежные детские ручки, обвивающие мою шею, полусонные мягие тельца детишек, которых я разносил по кроваткам. Вспомнить их, маленьких и беспомощных, когда я приносил их из роддома. Опять представить, как я их пеленал, не досыпол ночами и, вместе с Инночкой, по очереди, качал их ночи напролёт, заболевших и беззащитных от болезней.

Да, может быть, именно этого я и хотел, приехав сюда. Но тогда чего же я ещё хотел? Чего же ещё? Я никак не мог этого вспомнить.

Я уже двадцать пять лет пытаюсь понять это, и никак не могу добраться до сути. Зачем мне всё это надо? Для чего и сегодня я приехал сюда? К дому моей юности. Где ещё жила та моя мысль, та моя тоска, которая не давала мне покоя.

Сейчас в этом доме живут уже другие люди. В нём другая жизнь. Там нет того, что крутится в моей голове. Но как прогнать их, эти мысли? Эту занудливую шелуху, которая опутала мои мозги и не даёт мне временами спокойно жить.

Ведь как хорошо сейчас в моём доме. Всегда приветливая и любящая жена.

Вот и сегодня, мы вместе с ней готовили новогодний ужин. То перемигиваясь, то шутя, мы колдовали то над одним салатом, то над другим. Лучшего взаимопонимания невозможно и придумать, и невозможно представить, что так дружно и с такой любовью могут жить люди.

А как мы с Данилой вчера выбирали ёлку на площади, как её наряжали. С каким смехом отгоняли внуков, чобы они своей «помощью» не сломали игрушки или что-нибудь не разбили. То и дело слышалось:

– Деня, не топчись по гирлянде.

– Никита не трогай кактус.

А он его и тронул. Тот свалился ему на голову. И потом мы все вместе его держали, этого несчастного и истошно орущего Никиту. Инна вытаскивала иголки из его круглой стриженой головы. Ира с Алёной, напрягая все свои усилия, держали этот визжащего, орущего человечка. А я в недоумении стоял рядом, не представляя, что надо делать в такой ситуации. То ли смеяться, то ли помогать держать израненного внука.

А потом, его зарёванного и несчастного, все успокаивали, а мне пришлось ехать за ёдом и новой гирляндой. Но на душе было так спокойно и хорошо. Я не понимал почему. Может быть, от того, что мы все вместе. Может быть, от того, что я и моя семья все такие дружные и единые.

Да. У меня есть моя семья, свой дом, которые я построил своими руками и в который вложено всё моё сердце. Я посадил, и не одно, дерево. Я вырастил детей, конечно, не я, а в основном это дело рук Инночки, пока я работал в море. Мы вырастили двух сыновей и двух дочерей. Мой дом полон счастья и заботы.

Но зачем я сейчас здесь, у этого дома? Что я хочу вернуть? Что я хочу ещё узнать? Я ходил с этими мыслями по хрустящему снегу, выкуривая одну сигарету за другой.

Редкие прохожие с интересом поглядывали на странного мужика, смотрящего куда-то ввысь и вытоптавшего уже весь снег на газоне перед домом.

Но холод основательно меня пробрал. Я вновь сел в машину и поехал домой. В салоне машины было тепло, и играла легкая музыка.

В такой час дороги всегда свободные. Ехать было одно удовольствие. Немного расслабившись, я даже пытался напевать знакомые мелодии.

Но, вот я и у своего дома.

На мой звонок дверь открыла Инночка. Её глаза, как два бездонных озера, как и прежде, сияли озорством:

– Папуськин. Ты где пропадал? – легко и ласково поинтересовалась она, обвив меня такими любимыми мной руками. – И сотовый дома оставил. Никак не могу дозвониться, – в её голосе даже послышались нотки обиды. – Я уже вся извелась. Ушёл и пропал, – она крепче сжала руки на моей шее, и я с удовольствием чмокнул её в щёку.

Вышел недовольный Данила. Одеваясь, он бурчал на ходу:

– Мне ехать надо, а ты неизвестно где, – он быстро оделся, забрал документы на машину и ушёл.

Ну вот. Мы опять вместе. Мы опять одни дома. Новогодний вечер. Стол уже почти полностью накрыт. Осталось ещё кое-что сделать, привести себя в порядок и можно его встречать, этот очередной Новый год. А сколько их было…

Многие из них мы провели порознь. А некоторые, незабываемые – вместе.

– Я сам всё закончу. Иди, готовься, – поцеловал я Инночку.

Сначала из ванной, потом из спальни доносился её мелодичный голос. Она что-то напевала. Жужжал фен, хлопали дверки шкафов. Она готовилась быть, как всегда, красивой. Чтобы всегда нравиться своему мужу, как любила она оправдывать свои вечные задержки и опоздания.

Дети мне всегда говорили о моём адском терпении, когда надо было куда-то идти, а я битых полчаса стоял в прихожей с напоминаниями:

– Инна, осталось 20 минут до выезда.

– Инна, осталось 10 минут до выезда, – и так далее.

Я себя утешал, что Жорке и того хуже. На каждую его реплику, Наташка взрывалась ураганом ответов, а мне всегда был в ответ только раздавался её мелодичный голос:

– Иду, Алечка. Иду, моё солнышко. Не переживай, Алечка, мы всегда успеем, – и я продолжал упрямо стоять, поглядывая на часы и коментируя время, оставшееся до взлёта.

Но сегодня этого нет.

Я спокойно заканчиваю накрывать стол, расставляю бокалы, кладу вилки, ножи.

Это стол на двоих. Сегодня мы тут только вдвоём.

И этот вечер, и эта ночь только для нас двоих.

Для меня сейчас это и хорошо, и почему-то больно и грустно. Их было не так уж и много в нашей жизни этих спокойных празничных вечеров. Обычно, как всегда, куча детворы, гостей, шум, тосты, гром музыки. А из-за специфики своей работы, я всегда люблю тишину, покой и уединение.

Сегодня именно такой вечер. Но опять чего-то не хватает.

Замечательно пахнет свежая ёлка. Огни на ней помигивают, игрушки переливаются, в углу из телевизора диктор скороговоркой пытается сообщить последние новости. А у нас – тишина и покой. Никто не помешает и не смеет его прервать. Только если стельнет бутылка шампанского, которая ждёт своего череда в серебрянном ведёрке на льду.

Вот и Инночка. Она в новом «секретном» платье. До чего же она хороша!

Как всё в доме спокойно и прекрасно! Я иду к ней навстречу, протягиваю руку для приглашения:

– Мадам. Всё готово. Новый год вскоре должен пасть к вашим ногам, – пытаюсь шутить. Бережно беру её руку для поцелуя…

Но, тут! Раздаётся звонок в дверь. Наверное, он уже давно и настойчиво звонит. Я никак не могу понять. Где я? Который час? Только этот настойчивый звонок. Меня ещё не покидает сон, который я только что видел. В нём-то и была и вся его суть! В нём был ответ на все мои вопросы, на которые я так и не смог ответить. Но я не могу ухватить суть этого сна. Он исчезает, растворяется, ускользает из моей памяти. Чувство обиды, потерянности охватывает меня. Как же так? Когда я найду ответ на все мои переживания? Что же будет дальше?

Инночка идёт отрывать двери, а я всё ещё не могу открыть глаза, стараясь хоть как-то вернуть обратно прочитанную страницу сна.

Слышу, что дверь открылась, и раздался не то что рёв, гром, канонада, а то и всё вместе взятое, и во много раз больше:

– С Новым годом! С Новым годом! – кричала и вопила целая толпа гостей, старавшихся прорваться через дверь. Это были голоса мужчин, женщин, детей. Это были вопли, это был безудержный смех. Это была целая ватага разбойников, которая врывается, чтобы одарить счастьем своих жертв. Это были мои, дети, внуки, невестки и их мужья и, по-моему, даже их друзья.

И вдруг! Сон вернулся! Я вспомнил! Да, я вспомнил, что это было! ЭТО БЫЛО СЧАСТЬЕ! Счастье, которое ко мне вернулось. Ведь я хотел сам вернуться в него. Я хотел вернуться в то время, когда они все были маленькие, и я им был нужен. Без меня они не могли бы сделать ни первого шага, ни вздоха. Я для них был всё. А теперь время прошло. Прошлого не вернуть! А так бы этого хотелось….

Они все стали взрослыми, большими, со своими семьями и заботами. Они стали забывать меня, свой дом. Они отдалялись всё дальше и дальше. А я их хотел всеми силами вернуть. И, чтобы было всё, как и прежде. Чтобы я им был нужен. И вот всё это несбыточное и утерянное, меня и тревожило.

Как молнией эта мысль, это понимание, пробили мои старые мозги. А они все сейчас здесь! Мои, любимые, родные. Ради которых прожита эта долгая жизнь.

Меня вихрем подбросило с кровати. Я быстро одел на себя то, что попало мне под руку, и выскочил из спальни.

Посреди всего этого гвалта стояла Инночка, заваленная цветами и подарками, растерянно поводя головой на всю эту смеющуюся и вопящую орду. И тут досталось и мне:

– С Новым годом, папочка! С Новым годом Алексей Владимирович! С Новым годом дядя Лёша! С Новым годом дедушка, – кричали и вопили все эти мои самые дорогие и близкие для меня люди.

Меня вновь пронзила мысль:

– Не надо возвращаться в прошлое. Надо жить сегодня, надо жить настоящим, но немного заглядывая в будущее…

Механик Макаров проснулся, но всё ещё боялся открыть глаза, чтобы не потерять ощущение того света и чувство радости, которое только что посетило его. Страшно захотелось закурить. Он уже месяц, как боролся с этой заразой. Вставать не хотелось, но ноги сами направились к двери каюты. Он открыл дверь. Напротив была каюта второго механика. Как всегда, она была открыта. Вова сидел у компьютера и опять кого-то побеждал в своей бесконечной игре с монстрами.

– Не спиться, Владимирович? – полувопросительно посмотрел он на меня.

– Да сон приснился…, – я непроизвольно взял у него со стола сигарету и затянулся.

– Так вот это и есть счастье, когда ты нужен всем своим родным, – промелькнула мысль.

Индия, Кандла

октябрь 2005

Толик

Что-то с утра у меня не было никакого настроения. Чего-то хотелось сделать. Может быть, совершить какую-то пакость или ещё что? Но что-то хотелось сделать, так это было точно.

От безделья я слонялся по лагерю и пинал опавшие листья и сучки, застрявшие в грязи. Утром прошёл шквальный ливень и ещё не вся вода ушла в землю. С пальм за шиворот то и дело капали капли воды. В воздухе парило. Под ногами чавкало и от этих мерзостных чавканий мне как-то становилось легче. Тут на глаза мне попался старшина.

– Михалыч! А ты ничего не забыл мне отдать? – с некоторой ехидцей я подкатил к нему.

Тот, остановившись, почесал под фуражкой лысину и на мгновение задумался.

Вообще-то это был не мужик, а уникум. В свои сорок с лишним лет при ста семидесяти пяти сантиметров роста он весил не меньше ста тридцати килограмм. Если он стоял, то на его живот можно было поставить стопку, и уровень в ней был бы почти горизонтален по отношению к поверхности земли. Нос его был всегда с капельками пота, а щёчки розовыми. Они настолько разрослись вверх, что почти закрывали его глаза и поэтому было трудно определить о чём думает Михалыч, а может быть, он вообще спит. И в таком сомнении ты постоянно находишься при общении с ним.

Поэтому, подходя к Михалычу надо было изначально убедиться, что он не спит, но когда он двигался, то в этом не было необходимости и можно было задавать вопросы.

– Точно! Из нового поступления тебе полагается новое СВД, – поднял он указательный палец правой руки кверху.

Это была моя мечта. Получить этот лёгкий, красивенький инструментик.

– А где он у тебя?

– Да вот только вчера привезли. Вы же в разведке были. Лежат себе, миленькие на складе. Я, если честно, ещё с ними не разбирался. Пойдём. Поможешь, – предложил он мне.

Мне и так нечего было делать, а тут хоть какая-то работка. Прочавкали до михалычевской богадельни. Замок был знатный, а ключ к нему ещё значительней. Михалыч с великой важностью вытащил его из потайного кармана и, бурча себе что-то под нос, принялся его открывать:

– Ты ж мэне пидманула, – пропел он и открыл дверь.

Чего там только не было! Но где тушенка и спирт, это другая история. А тут справа стояла кучка новых ящиков. Михалыч открыл верхний. Да вот они родные! Я сразу кинулся к открытому ящику и попытался достать одну из этих СВД. Но тут же получил по рукам.

– Сначала распишись, – с важностью прокомментировал свои действия Михалыч.

Он вытащил из тумбочки знакомую всем толстую книгу. Чего там начёркал и подсунул мне. Я, не глядя, тут же подмахнул написанное, и опять кинулся к ящику.

– Стоять. Не двигаться. Сам достану, – грозно прорычал Михалыч, прервав мои порывы.

С великой важностью он поднялся из-за стола, подошёл к стопке ящиков и вытащил из открытого ящика крайнюю винтовку. Взяв кусок ветоши, он обтёр мою мечту, проверил номер и с обеих рук вручил её мне.

Я был вне себя от радости. Пятки горели, как мне захотелось тут же куда-нибудь удрать.

– А обмыть? – молнии из глаз Михалыча пригвоздили меня к земле.

Я моментально сообразил, что от Михалыча так просто не отделаешься. Это было и без дополнительных намёков понятно.

«Придётся пить» – промелькнула нехорошая мыслишка. И интуитивно я понял, что эта процедура может затянуться надолго.

– А с чем? – ехидненько заглянул я в глаза королю несметных богатств грандиозного склада.

– Не боись, кое-что у батьки всегда есть. Иди туда в закуточек, – Михалыч кивком показал в дальний угол склада. – А я сейчас. Только сиди там тихо и не вздумай стрельнуть. – Строго предупредил он меня и добавил: – А пульки я дам тебе попозже, после обмывочки, – Хитро ухмыльнулся он. – Вот тогда уже будешь пулять, куда захочешь.

В складе было душно и жарко. Я прошёл в закуточек, как Михалыч называл отдалённое огороженное фанерой место, где стоял стол и несколько табуретов и снял фуражку. Положил её рядом с собой и любовался карабинчиком.

Через пару минут в закуточек ввалился взмыленный Михалыч. Даже с носа у него капал пот.

– Чего расселся? – зверски глянул он на меня. – Иди, помогай, – махнул он рукой, приглашая следовать за ним.

Ну, если что перелить, то в этом я ему в тот момент был самый главный помощник.

Я знал, что именно надо переливать. Это была наша родная бочечка со спиртом. Просто так Михалыч её никому не открывал. Но у меня уже был опыт по помощи ему в этом деле. Шланг засовывается в бочку поглубже. Делается несколько сосков и – драгоценная влага начинала литься в подставленную тару.

Главное – это немножко для начала глотнуть и не подать вида Михалычу, что ты что-то проглотил и не задохнуть это что-то в лёгкие. Сейчас переливание прошло замечательно. Михалыч был полностью поглощён созерцанием только объёма переливаемого и на мои манипуляции особого внимания не обратил. Сегодня он чего-то расщедрился. Наливал он «нектар» в литровую бутылку.

Когда бутылка была заполнена на три четверти, то моя хандра к этому времени уже постепенно начала уходить. Михалыч прекратил разбазаривать государственное имущество и, заткнув горлышко бутылки старым початком кукурузы, сунул её мне в руки. Тут уже я обнаглел.

– И всё? – разочарованно вырвалось у меня. – А закусон? Не, Михалыч, так не пойдёт, – и, заискивающе заглянув в предполагаемое место, где должны были находиться глаза Михалыча, начал канючить: – Михалыч, ну будь человеком. Как же без закуся? Вон у тебя сколько ящиков! Смотри, – я указал свободной рукой на угол склада, заставленный различными ящиками. – Ты что ими задавиться хочешь, что ли? Ну дай хоть тушоночки.

Или моя наглость или душное помещение или ещё что, но на этого куркуля что-то подействовало. Он попыхтел, поворчал, но вытащил початый ящик, в котором было с десяток банок. И, как будто отрывая от сердца это сокровище, сунул его мне.

В руках у меня были СВД, бутылка с небесным нектаром, да ещё и ящик. И всё это в двух руках. И, естественно, все эти сокровища из них начинает падать. Каким-то образом я умудрился подхватить бутылку с зельем у самой земли, а остальное всё рассыпалось по полу. Михалыч в полнейшем недоумении уставился на меня

– Как ты её поймал? – показал он своим пальчиком, скорее всего похожим на сардельку, на бутылку в моих руках.

– Реакция, – пожал я плечами с видом, что ловить бутылки это для меня было обычным делом.

– Ну, ты и даёшь! – с восхищением покрутил головой он и смилостивился: – Пошли в каптёрку. Это так нельзя оставлять, – тут же решил Михалыч, махнув мне рукой и направился в свой сокровенный закуток.

Ну, а тут было его царство. Всё уложено только одному Михалычу известным порядком. С выражением величайшей важности на лице он достал из закромов трёх литровую пустую банку, потом вторую такую же, но уже с водой.

С видом выдающегося алхимика, отлил в пустую банку воду и, без слов забрав из моих рук бутылку со спиртом, начал таинство разбодяживания.

Во время этого таинства он пыхтел, сопел, мешал, нюхал и постукивал ложкой по банке, а когда звук по всему объёму сосуда стал одинаков, Михалыч вытер пот со лба и торжественно произнёс:

– Ну, что? Давай обмывать твою игрушку, – счастливей меня в этот момент не было никого на всём белом свете.

Разведёнка разлита по стаканам, тушёнка открыта и уложена на ломти хлеба, которые Михалыч достал из другой банки. С хлебом то она намного вкуснее. Закончив приготовления, мы торжественно подняли гранёные стаканы, которые заменяли нам стопки.

– Ну, будем, – важно произнёс Михалыч и опрокинул в себя полстакана обжигающего «нектара».

От старших товарищей мне отставать было ни в коем случае нельзя. Поэтому выдохнув, я последовал примеру Михалыча.

О, какое это несравненное удовольствие занюхать вонючую субстанцию, оказавшуюся внутри тебя, консервированным хлебом с тушенкой и долго-долго пережёвывать этот деликатес.

Тут же повторили ещё по одной и теперь уже можно было расслабиться. Закурили. Помолчали. Михалыч не любит болтунов. С прежней важностью Михалыч перелил содержимое банки в бутылку, а остатки расплескал по стаканам. И святой, третий тост. Не чокаясь.

Мне эта процедура здорово вдарила по мозгам. Утренней хандры, как не бывало. Уже хотелось чего-то делать, например, как совершить какой-нибудь подвиг.

Михалыч, видя моё нетерпение, пропыхтел:

– Ладно, уж, иди. Вижу, что не терпится игрушку испытать. Сейчас я тебе патрончиков отсыплю, – он поднялся и ушёл в другой конец склада.

Вернулся он с небольшой коробочкой. Но, зная Михалыча, не стоило строить надежды, что в этой коробочке насыпано патронов на десяток обойм.

Так оно и оказалось. Их было ровно два десятка. Но это же всё равно был подарок. Я горячо поблагодарил Михалыча и долго тряс его внушительную ручищу. Тот был доволен, что угодил молоденькому лейтенантику. Он к нам вообще относился, как к своим сыновьям.

– Иди уже. Популяй. Только у Петровича спроси разрешения. А то поднимет тревогу из-за неурочной стрельбы, – уже добрее бубнил Михалыч.

Ободрённый его словами, я засунул бутылку за пазуху и рассовал патроны по карманам. Футляр с оптикой взял в одну руку, ящик с тушенкой и банку с остатками хлеба в другую, закинул ремень на плечо и только меня и видели на этом складе.

После полутёмного помещения, в глазах резало от яркого солнца, которое проглядывало сквозь густые кроны деревьев. Я огляделся. Что делать? Куда идти? К себе в палатку или к Петровичу. Это был наш командир. Тот всегда говорил:

– Мамку обмани, а мне только чистую правду глаголь. И тогда доживёте до моих годов.

Я покрутил головой и увидел какую-то тень, маячившую за палатками. Я продвинулся в том направлении и вдруг мне под ноги вылетел Толик. Это был рядовой из недавнего вьетнамского пополнения, прикреплённого ко мне.

– Рядовой! Ко мне! – скомандовал я этой тени.

Тень материализовалась в моего Толика. Его худенькая фигурка застыла передо мной. Глазами от готов был меня съесть. Но больше его глаза были сосредоточен на ящике, который я с трудом удерживал в одной руке.

– Жрать хочешь? – задал вопрос я застывшей фигуре, пожирающей меня глазами, хотя не сомневался в положительном ответе.

На что тот утвердительно кивнул головой, продолжая пялиться на ящик в моих руках.

– Тогда держи и тащи его в мою палатку, – Толик тут же выхватил из моих рук ящик и засеменил к моей палатке.

Я знал, что солдатики вечно голодные. На одном рисе с какой-то зеленью, что им готовили, много не протянешь.

В палатке с важным видом я открыл банку тушенки и намазал её на кусок хлеба. С такой же важностью, как и Михалыч, я протянул этот бутерброд Толику, который уже полностью изошёл на слюну во время моих манипуляций. Получив бутерброд, он с жадностью впился в край столь драгоценного дара. Нет, челюсть у него не вывихнулась, зато уши ходили, как крылья у мельницы.

Пока Толик поглощал мой подарок, я прицепил старый ремень к Танюше. Другое имя никак не подходило к этой прелести и, одев на неё оптику, позвонил Петровичу.

– Здравия желаю, товарищ майор, разрешите задать вопрос, – вежливо обратился я к Петровичу.

– Знаю я твои вопросы. Пострелять небось хочется? Опробовать новую игрушку имеется желание? – без обиняков прервал он меня.

От его слов я оторопел:

– А откуда Вы знаете? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Откуда, откуда, – довольно проворчал он. – Да запах свежей смазки и разлитого спирта стоит уже на весь лагерь.

– Так можно пострелять? – с надеждой спросил я его.

– А от чего бы и нельзя. Только за лагерем. На северной полянке и только по бутылкам и банкам. Не вздумай проявлять излишней самодеятельности. А их ты можешь набрать за моей палаткой. Мухой быстренько кого-нибудь прислал сюда, – неожиданно скомандовал он.

– Есть, товарищ майор. Сейчас же будет исполнено, – бодро отрепетовал я его приказ.

– Только на полянке. И никакой самодеятельности, – грозно повторил Петрович.

– Есть, – радостно ответил я.

Толик уже справился с бутербродом и вопрошающе смотрел на меня голодными глазами.

Я знал, что таких, как он, накормить нельзя. Они будут жрать всё что ни попадя, до заворота кишок. Они ни от какой еды не откажутся. Поэтому засунул ящик с тушенкой под свою раскладушку, несмотря на протестующие взгляды Толика.

– Иди к командирской палатке. Собери все банки и бутылки и неси сюда, – приказал я ему А остальное, после стрельбы, – многозначительно кивнул я на ящик и вручил ему пустой мешок.

Толик покорно взял мешок и, как всегда, исчез, словно призрак. Как у них это получается? Я так и не мог понять.

Я принялся разбирать Танюшу, чистить ствол, затвор и готовиться к её испытаниям.

Вскоре и Толик подошёл. Я никак не думал, что за командирской палаткой будет столько барахла. Вывалив содержимое мешка на землю, я отобрал лучшее, что подойдёт для мишеней, сложив отобранное в мешок, а остальное приказал Толику разложить за другими палатками. Пусть мои соседи своих солдат заставят немного поработать. Чувствовалось, что этот мусор ещё долго будет гулять по лагерю.

Толик забросил мешок за спину и мы тронулись. Он, как всегда впереди, потом что лучше меня ориентировался в этих зарослях и, как-то интуитивно, выбирал наикратчайший путь до цели.

Ну вот, мы и выбрались на северную полянку. Толик пошёл на её дальний край расставлять бутылки и банки. Он это умеет делать. То на веточку повесит, то как-то хитро разместит в развилке дерева, то запрячет в траве. Пришёл он довольный:

– Пятнадцать стука полозыл, – доложил он улыбаясь.

Выбрав позицию поудобней, я осмотрел в бинокль противоположный край поляны и пересчитал банки. Патронов было двадцать. Значит, пострелять хватит. Даже должно ещё и остаться.

Приготовив Танюшу, я осмотрел её ещё раз, прицелился и сделал первый выстрел.

Первая бутылка была разнесена в дребезги. Но мне не понравилось состояние прицела. До цели было ровно пятьдесят метров. Ветра не было, но пуля ложилась на несколько сантиметров левее. Благо бутылка лежала. Я подрегулировал прицел. Сделал ещё выстрел. О! Уже лучше. Ещё подрегулировал. И три последующих выстрела точно поразили цель. Я был доволен. Толик крутился рядом:

– Дай моя стрелять, – зудел он под ухом. Патронов ещё было достаточно. Ещё две полные обоймы и россыпь в потранташе на поясе.

Я дал оружие Толику. Тот с благоговеянием принял его обеими руками, присел возле кустика и прицелился. Очередная банка была сбита и Толик с просьбой посмотрел на меня. Я дал ему позволительный жест и показал три пальца. Скорость стрельбы у Толика была, что у автомата. Три следующие банки были поражены одна за другой. С довольной физиономией, Толик вернул мне карабин. Но чего-то для души не хватало.

– Пойдём к полосе, – приказал я ему.

– Командира не разресать. Петровича ругаться будут, – лопотал Толик.

Но я его не слушал, а только махнул рукой в сторону полосы, показывая неизменность своего решения.

Толик покорно пошёл вперёд, выбирая наикратчайший путь до цели. Но сейчас мы шли более осторожно. След в след. Пригнувшись. Постоянно оглядываясь и наблюдая боковым зрением по сторонам.

Ни одна веточка не должна хрустнуть, ни один кустик не должен быть помят или сломан.

Скоро Толик вывел меня к ходу, который был прокопан к полосе. Тут уже надо было вжаться в землю и двигаться с величайшей осторожностью. С той стороны вся наша сторона просматривалась, как на ладони. Малейшее постороннее движение кустов и веток там отмечалось и бралось на прицел. И не факт, что тебе не снесут башку.

Тут мне уже надо было полагаться только на Толика. Он змеёй прополз по всему ходу и добрался до нашего окопчика. Вчера мы почти сутки тут просидели.

Всё было по-прежнему. Очень удобная лёжка. Чуть-чуть только высунешь голову и всё видно. Места для локтей и для бинокля. Ну всё, как дома. Комфорт!

Достав бинокль, я удобно устроился и принялся осматриваться. Сверху меня прикрывал здоровенный куст. Не надо было опасаться, что с той стороны заметят блики линз бинокля. Рядом с собой я уложил Танюшу и долго наблюдал за противоположной стороной. Там была своя жизнь. Ребята там ничего не боялись. У них было по девять жизней.

Метрах в ста двадцати слева наметилось какое-то оживление и я указал Толику на него глазами. Тот согласно мигнул мне в знак понимания своими хитрыми глазками. Мол, понял. На это место я наставил бинокль и долго всматривался. Толик тоже наблюдал за этим местом.

Что они там делали? Чего копались? Не поймёшь. Вдруг из-за бруствера появилась здоровенная фигура в камуфляже. Этот парень что-то пытался вытащить на бруствер, но у него ничего не получалось. Рядом копошились маленькие фигурки вьетнамцев.

– Что там такое? – шёпотом спросил я Толика. – Ты что-нибудь понимаешь? Чего они делают?

– Это мистер Негр, – так же шёпотом ответил Толик. – Однако она ящики таскает.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Не надо. Петрович ругаться будут, – возбуждённым шёпотом ответил Толик на мой взгляд, поняв моё желание.

– Да я его немного. Только пощекочу, – прошептал я и Толик понял, что уговаривать меня бесполезно.

Поудобнее установив Танюшу на сошки, я долго наблюдал за происходящим на той стороне.

Я имел право только на один выстрел, потому что потом тут начнётся большущий кавардак. Вся полоса была пристрелена противником.

Негр всё больше и больше вылезал из траншеи. Он вообще оборзел. Потерял всякий страх. Он встал во весь рост на бруствере, распрямился и сделал несколько упражнений, чтобы расслабить затёкшую спину. Вот тут-то я его и поймал.

Я легко большим пальцем сдвинул предохранитель вниз. Рука автоматически зафиксировалась на прикладе, а указательный палец лёг на спусковой крючок. Прицел чётко зафиксировал этот негритянский громадный зад.

Я был полностью спокоен, дыхание ровное. Сердце билось равномерно. Задержав дыхание в промежутке между ударами сердца, я плавно потянул спусковой крючок. Мягкая отдача. И я сразу осел на дно ячейки. Толик ещё продолжал наблюдать. Через пару секунд он тоже осел в своей ячейке. Я видел, что он беззвучно смеётся.

– Ты чё? – просвистел я на выдохе шёпотом.

– Ты его, однако, завалила, – он давился от смеха. – Прямо в здоровый зопа попала. Ты немного его сбоку задела. Мистер Негра долго срать не смоги, – и продолжал давиться от смеха.

– Чего ржёшь? Валить отсюда надо. Сейчас такое начнётся, – возбуждённо прошептал я, предвидя, что противоположная сторона в ответе на мой выстрел не останется.

Оно и началось. Над нашими головами просвистела очередь из крупнокалиберного пулемёта. Сбитые ветки и листья падали на наши головы.

– Валим!!! – истерическим шёпотом «кричал» я Толику. – Сейчас миномёты будут работать.

Толик понял всю серьёзность обстановки и юркнул в соседнюю траншею. Я последовал за ним. Потом в следующую. Подальше от нашей лёжки. Слава Богу. Никого рядом не было, и никто нас не видел. Мы уже пробежали на четвереньках метров двести, как стало слышно, что нашу лёжку обрабатывают миномёты. Ну и хорошо! Следов нашего пребывания там не останется, а мы рвали когти к направлению лагеря. Я так быстро ещё никогда не бегал по пересечёнке.