Читать книгу "Деревянные лошадки Апокалипсиса (сборник)"

4. Увечный Нарцисс

Обида постепенно истерлась из памяти Эраста. Он даже проникся состраданием к отцу Борису. «Верит и служит сам не знает чему, а все же не отступает», – так думал он, безграмотно богословски, но четко и ясно обывательски. Он не надеялся найти истину – как многим и многим ему нужна была справедливость, истина же бездумно полагалась ее производным. Любая справедливость имела своим казнителем беса, и потому не стоит удивляться, что Эраст пошел проторенной дорожкой. Кто-то из маститых подлил масла в огонь: Эраст вычитал, что дьявол не в состоянии создать что-либо самостоятельно и множит пакостные карикатуры на Божье творение. Карикатуристов Эраст невзлюбил. Их общество разделяли в его представлении пародисты, клоуны, мимы и эстрадные звукоподражатели. Этим дело не ограничилось: прошло время, и Эраст значительно расширил круг своих возможных недоброжелателей. Он, Эраст, оставался весьма далек от религии, но тем не менее усвоил некоторые постулаты. Он, в частности, соглашался с доводами в пользу внутренней красоты, от века присущей любому индивиду. Но красота души, негаснущий светильник, скрывалась за грубой уродливой маской. Эраст, пытаясь защитить от поругания сокровища духа, избавился от зеркал – для начала. Они казались ему коварным изобретением черных сил. Из-за боязни наткнуться на карикатуру он перестал читать газеты, а вскоре отнес в чулан и телевизор – уж больно много в нем было уродцев, демонов мультипликации. И, наконец, громадным жестоким зеркалом представился весь мир: водная гладь каналов, прудов и луж, собственная тень-непоседа, но пуще всего – человеческие глаза. В каждом прохожем видел Эраст заблудшего, влюбленного в свое никчемное отражение – Нарцисса, околдованного пустыми зрачками мертвой природы. Ненависть Эраста была тихой, беззлобной, смиренной. Когда делалось совсем невмоготу, он робко утешался воображением в себе здорового святого семени, неподвластного искажению.

Однажды его занесло в приезжий Луна-парк. Близился вечер. Эраст задержался возле павильона кривых зеркал – безлюдного и холодного. Толстый служитель радостно всполошился, и, возможно, именно это корыстное гостеприимство по отношению пусть не к прекрасному внутренне лицу, но хотя бы просто к посетителю, не калеке, побудило Эраста войти. Он не ждал ничего хорошего – лишь удивлялся неуемности дьявола, которому мало было обычных зеркал, как будто не все еще оказалось изувеченным и оболганным. Кривое зеркало, двойное злодейство – что могло быть чудовищнее! Но вот он сделал два шага, и стряслось невозможное: в одном зеркале из десятка, самом большом, он увидел себя настоящего, прежнего, забытого. Однако пляска мешала ему насладиться в полной мере. Он не мог устоять на одном месте, и из-за этого лишь изредка делал нужную стойку. Дьявольское изобретение милостиво слало ему в ответ приветствие из далекого прошлого.

Эраст оставался в павильоне до закрытия. Служитель обобрал его до нитки, а когда денег больше не осталось, пожал плечами и пожалел, не выгнал, – но, разумеется, «прозрел», обогатившись, и видел теперь перед собою то, что и полагалось: безумного инвалида.

Эраст продал все, способное привлечь ястребов-перекупщиков, и вымолил в дирекции Луна-парка волшебное стекло. Из мебели в его бедняцкой квартире осталось немногое, но он в большем и не нуждался, ему хватило большого тяжелого кресла, которое Эраст, вихляя ногами и дергая плечом, выволок из угла. Он поставил кресло в центр комнаты – напротив зеркала. Задернул шторы и сел, не в силах оторваться от зрелища. Недуг продолжал его отвлекать. Отражение плясало в унисон, гримасничая еще ужаснее, и Эраст пустился на хитрость. Он уединился в прихожей и провел там в упорных трудах не одни сутки – не ел, почти не пил и засыпал прямо на полу, когда инструменты начинали валиться из рук. Но вот работа подошла к концу, и Эраст, довольный и счастливый, приладил к ручкам, ножкам, спинке кресла самозащелкивающиеся браслеты наподобие наручников. Он осторожно уселся, продел в кольца руки и ноги, вжался затылком в прохладную кожу обивки. Браслеты с лязгом сомкнулись. Стальное кольцо охватило шею. Мышцы мгновенно напряглись, приглашая на танец, но Эраст не двинулся с места и смежил веки, ликуя. Он просидел перед зеркалом восемь часов, а когда ощутил, что члены всерьез затекли, не смог освободиться.

Его нашли неделей позже. Друг, встревоженный молчанием Эраста, явился узнать, в чем дело. Взломали дверь. Сердобольный визитер вздрогнул, обнаружив себя отраженным, и вздрагивали все, кто заходил – даже санитары, привыкшие к страстям-мордастям.

– Ну и ну, – пробормотал один из них, рассматривая себя – в роли толстопузого, кривоногого недоделка. Второй приблизился к фигуре в кресле.

– Подъем, старина, архангелы прибыли, – буркнул он. – Поедешь с нами в рай.

Они и впрямь походили на архангелов – высокие, статные, в белых одеждах, мудрые нелюдской мудростью от частых соприкосновений с реальностью небытия. И – чистые высокой, небесной чистотой – они повлекли в Эмпиреи скрюченного, пучеглазого урода. Но бесовское стекло показало нечто иное.

© февраль-март, июнь 1994

Дважды в Вифании

Машина времени выглядела анекдотически: чисто, но бедно. Сюрпризом она не стала, туристы пролистали буклеты и понимали, куда пришли, но денег заплатили достаточно, чтобы слегка приуныть.

– Как в парикмахерской, – поджала губы юная великанша.

Светлые ледяные глаза строго взирали на кожаные кресла под отведенными колпаками. Она была под стать своему спутнику, благополучному исполину в расцвете лет, как будто сложенному из многих квадратов разного достоинства.

– Прошу присаживаться, – пригласил Топтырь. – Но убедительная просьба не трогать шлемы. Забудьте о них вообще.

Модель оказалась единственной женщиной в группе из пяти душ. Кавалер уверенно повел ее в середину, где та, улегшись, придирчиво заерзала; остальные разделились и устроились по бокам. Когда все легли, Топтырь встал перед ними, сцепил руки и коротко просиял, показывая, что обмана нет и он приснопамятный гид из рекламы с тарифицированной ослепительной улыбкой.

– Господа, – обратился Топтырь к туристам. – Я ни секунды не сомневаюсь в вашей осведомленности, но протокол требует короткого инструктажа. Для вашего комфорта я повторю хорошо известные вам вещи.

Мысленно он проименовал каждого: Квадрат, Каланча, Комар, Жом Жомыч и Соловей. Все они были, в отличие от него самого, королями жизни, и Топтырю нравилось шокировать эту публику общностью корня. Комар был костляв и молод, шмотки болтались на нем; огромные ступни и руки, косое и кривое лицо прохвоста. Презрительная улыбочка; носище, наводивший на мысли об осетре; неуемный насморк – кокаинист. Жом Жомыч был пружинистый мячик-живчик с губами, сложенными в курью гузку; избыток золота, жесткая шерсть, обманчиво добродушная бодрость. Соловей сделался соловьем по причине осоловелости – рыхлым, с глазами сахарными и сонными.

Сам Топтырь был одет в рубаху до пят и некое подобие драной жилетки. На голову он навертел нечто вроде тюрбана. Надобности в этом маскараде не было никакой, но стиль навязывался спецификой погружения.

– Итак, господа, – заговорил Топтырь, – вы не хуже меня понимаете, что телесные путешествия во времени невозможны. Физически там, куда мы отправимся, вас не будет, однако вы станете свидетелями абсолютно реальных событий. Наша технология позволяет погрузиться в глубину душевных перевоплощений и добраться до нашего общего первоисточника – Иисуса Христа. На самом деле это единственное возможное хронопутешествие, ибо все мы душевно растем из одного корня. Я запущу своего рода лифт, который доставит нас к богочеловеку, от коего мы ответвляемся подобно побегам лозы. При этом мы минуем прочие этажи с нашими личными воплощениями в других временах.

Каланча смотрела напряженно.

– А почему нельзя задержаться на этаже? – осведомился Соловей. – Веке в пятом или пятнадцатом? Я бы хотел посмотреть на себя тамошнего.

– Лифт обслуживает всего два этажа, – ответил гид. – Нынешний и тот, на котором Иисус. Причина неизвестна. Кроме того, встреча с самим собой в человеческой ипостаси приводит к мгновенной гибели. Она возможна только в божественной.

Топтырь обвел собравшихся взглядом и мстительно констатировал:

– Мы с вами суть одно. Вы это я, и все мы – Иисус.

– Вот радость-то, – сказала Каланча.

– Ничего не попишешь, – развел руками Топтырь.

Поднял руку Жом Жомыч:

– А что за телега про согласие на риск? Я подмахнул, но хочется ясности.

– Риск в том, – объяснил Топтырь, – что вы, перенесшись душою в годы земных скитаний Христа, все же имеете шанс натолкнуться на себя в образе кого-то из современников. Какого-нибудь тогдашнего иудея или римлянина. Вы могли отпочковаться позднее в качестве самостоятельной ветви и пребывать во времена Христа в составе, если можно так выразиться ствола. В проекте, замысле, в еще не развернувшейся премудрости. Это не страшно. Но вы могли уже стать и отдельным побегом. Чем опасна такая встреча, я уже объяснил. Прецеденты имеются.

– А как же те, кто жил еще до Христа?

– Дерево ветвится во все стороны, – пожал плечами Топтырь. – Будь такая машина у фараонов, они подъезжали бы с другой стороны. Но к фараонам нам не попасть. Эпоха Христа выступает барьером, и мы не можем проследить за собой до каменного века. Точно так же фараоны не сумели бы заглянуть в будущее…

– Короче, вопрос, – перебил Квадрат. – Мы типа станем богами, если все когда-то были Христом?

– Не были, а остаемся. Этого не произойдет, – возразил гид. – Мы не сможем смотреть глазами Иисуса. Нам придется наблюдать со стороны. Иначе мы бы и вправду обожествились, а это пока, насколько я понимаю, не предусмотрено ходом истории.

– Рылом не вышли, – подхватил Жом Жомыч.

– В метафизическом смысле можно сказать и так.

– Погодите, – Каланча села прямо. – Я могу сдохнуть?

– Точно, – ответил за Топтыря Жом Жомыч. – Если уже бродили в ихнем стаде.

– Мы же будем типа Христом, – хлюпнул Комар.

– Да, в этом парадокс, – согласился Топтырь. – Вы еще можете отказаться. Но если нет, я надеваю колпаки.

Группа записалась на тур в Вифанию, один из самых востребованных. Желающих наблюдать чудеса было намного больше тех, кто хотел проследить за скорбями в Гефсиманском саду. Оживление Лазаря считалось чудом эконом-класса, но оставалось, конечно, не по карману обычным смертным. Чудо о пяти хлебах смотрелось намного эффектнее, а потому и экскурсия стоила дороже раз в десять. Женщины часто записывались на Магдалину, будучи недовольны первоисточником и подозревая некие красноречивые переглядывания. Разумеется, постоянно интересовались, нельзя ли поприсутствовать при распятии, но этой оплошности Бюро больше не допускало. Никто не выживал. Из-под колпаков вынимали обескровленные трупы. Не удавалось и вмешаться по ходу дела, так как период пребывания в прошлом всегда составлял ровно двенадцать часов. Это мистическое число тоже было выведено посредством проб и ценой многих потерь сначала животных, потом людей. Строго заданное время приходилось высиживать от звонка до звонка, без еды и питья. Бюро порывалось наладить сначала зондовые, потом внутривенные ланчи, но это нередко заканчивалось трагически для неподвижных испытателей. Их попросту рвало, и они погибали, захлебнувшись если не жидким питанием, то желудочным соком.

– Итак, мы находимся на юго-восточном склоне Елеонской горы, – заговорил Топтырь, и в то же мгновение скончался Соловей.

Группа очнулась под свирепым солнцем и глотнула раскаленного воздуха. Земля была землей, а небо – небом, тысячекратно более настоящими, чем через многие столетия. Эффект присутствия был полный. Каланча, последней репликой которой перед отправкой стал вопрос об ожогах, нервно взглянула на голый локоть, хотя Топтырь заверил ее в невозможности реального физического воздействия. Он напомнил Каланче, что речь идет о сокровенном воспоминании и солнечные лучи совершенно для нее безобидны. Хотя про себя он не исключал пузырей, ибо слышал, как те образовывались под гипнозом.

Соловей рухнул, чуть постояв. Он растянулся навзничь, раскинув ноги и руки. Дрогнуло брюхо, закрылись бильярдные глаза, пальцы сгребли ржавый песок. Жом Жомыч растерянно оглянулся и поднял руку.

– Эй! – Он махнул каким-то людям, толпившимся в отдалении, но те не обратили на него внимания.

– Нас не видно, – заметил Топтырь и опустился возле Соловья на колени.

Струйка слюны у того моментально высохла, оставив чуть различимый след. В небесах описала круг птица, похожая на черное полотенце. Гид чертыхнулся, отлично понимая, какое это мучение – провести двенадцать часов в обществе покойника и отвлекать уважаемых людей историко-религиозными комментариями. Соловей был непоправимо мертв. Топтырь выпрямился.

– Прошу сохранять спокойствие, – обратился он к остальным. – Это еще не финал. В данный момент наши специалисты проводят реанимационные мероприятия. Ни в коем случае не прикасайтесь к нему и не мешайте бригаде работать.

– Ну, спасибо тебе, – процедила Каланча и наградила Квадрата убийственным взглядом.

– Лапонька, кто же знал? – прогудел тот.

– Больше никто не пострадает, – бодро сообщил Топтырь. – Такие вещи если случаются, то сразу. Пусть наш несчастный спутник лежит, а мы помолимся о его спасении и настроимся на благостную волну. Итак, мы видим Елеонскую гору. В наше время это место представляет собой поселение под названием Аль-Азария – место Лазаря – и является пригородом Иерусалима на западном берегу Иордана…

Комар не слушал. Прищурясь на небо, он обвел взглядом окрестности. Зелень была сухая и потемневшая от ярости, деревья давно ожесточились от солнца. Убогие строения сливались с выжженной почвой. Во всем улавливалось привычное безумие, за древностью утомившееся искать выход в обыденность и претворившееся в безмолвное внутреннее бормотание. Оно угадывалось даже в пропеченных рыжих камнях. Толпились и о чем-то галдели люди в длинных пыльных одеждах. Двигались кадыки, горели глаза, топорщились бороды. Все были не то что грязны, а вроде как вылеплены из глины и песка, и даже дородные казались высохшими, а кровь, отвори ее кто, явилась бы черной и медленной, как мазут. Ничто не угрожало Комару, никто не видел его. Он присел над Соловьем, как делал недавно гид.

– Сказано же – не трогать! – укоризненно произнес Топтырь, отвлекшись от рассказа о Марии и Марфе. – На вас же спишут, если не удастся откачать!

– Герой, – сообщил Комар, изломчиво распрямляясь.

– Не надо глумиться, – сделала ему замечание Каланча.

– Я в смысле, что он героинщик. Интересно, с кем он тут пересекся.

– Ценю ваши познания и опыт, – вмешался Топтырь, – но сейчас они бесполезны. Прошу не отвлекаться, скоро появимся мы с вами – то есть Иисус.

– Слушайте, – осенило Квадрата. – А если найти двойника и забрать в будущее, раз тамошний помер? Человек-то один и тот же!

– Не человек, а душа, – терпеливо возразил Топтырь. – Люди – разные.

– Ну и когда же Иисус-то будет? – заныла Каланча. – Мне жарко уже тут, я устала стоять!

– Вам не может быть жарко, – мягко напомнил гид. – И вы не стоите. Вы лежите в кресле под колпаком.

– А я говорю, что жарко!

– Лапонька, потерпи, – бросил Квадрат.

– Почему я должна терпеть? Я не знала, что тут такая тоска…

– Внимание! Иисус, – объявил Топтырь, и Каланча нахмурилась, заранее недовольная.

Вдалеке показалась толпа. Она двигалась споро, изрядно пылила и больше напоминала быстрое охристое облако. Но дымка рассеивалась, становились слышны голоса. Люди выглядели единым лицом, отражавшим многие чувства сразу – прокаленное, с общей лисьего цвета бородой, бешеными глазами, галдящими ртами. По дороге надвигался будто бы червь с мелко дробленым головным концом. Две женщины спешили впереди, поминутно оборачиваясь и воздевая руки. Нечего и говорить, что все были довольно грязны – во всяком случае, с точки зрения Каланчи. Женщины обращались к невысокому, заросшему буйным волосом мужчине, который кивал им сочувственно и в то же время отрешенно.

– Мы наблюдаем Марфу и Марию, – сказал гид. – Обратите внимание на траурные наряды этой эпохи…

– Это, что ли, Иисус? – недоверчиво перебил его Жом Жомыч.

Комар вдруг украдкой стиснул нательный крестик и опасливо оглянулся по сторонам. Квадрат приобнял Каланчу сзади и утвердился челюстью на ее плече.

– Видишь колодец? – подсказал он. – Можно бросить монетку.

– Нельзя, – уронил Топтырь вскользь. – Господа, прошу тишины. Сейчас мы станем очевидцами чуда, которое и составляет предмет нашего путешествия.

– Как? – неприятно поразилась капризная, несносная Каланча. – Уже сейчас? А дальше что? Мы только приехали!

– Двенадцать часов, – бесстрастно напомнил Топтырь. – Оживление Лазаря состоялось утром.

Иисус прибавил шагу: иудеи напирали. Ученики не пытались их осадить. Комар шагнул, чтобы взглянуть поближе, и споткнулся о бездыханного Соловья. Жом Жомыч навел на толпу фотоаппарат, но тут же чертыхнулся. Топтырь предупреждал, что снимать бесполезно, ничего не получится. Собственно говоря, фотографировать было и нечем. Камера лежала на животе у Жом Жомыча за двадцать веков отсюда, а здесь превращалась в убедительную иллюзию. Как и крестик, не без злорадства подумал он, приметив внезапно богобоязненное поведение Комара.

Процессия остановилась перед большим плоским камнем, преграждавшим доступ в пещеру. Иисус обернулся к людям и пожал плечами, сделав это в точности так же, как получилось бы у Комара или Жом Жомыча. Казалось, что он позабавлен чужой бестолковостью, но в самую меру. Кивнув на камень, Иисус произнес несколько слов. Женщина взмахнула руками и отозвалась истеричной тирадой. Тот не замедлил ответить, и тоже на повышенных тонах. Народ прибывал, задние наседали, полукольцо вокруг Иисуса сжималось.

– По Писанию, Иисус требует отнять камень, – объяснил Топтырь. – Ему отвечает Марфа: «Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе». Иисус упрекает ее: «Не сказал ли Я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию?»

– Это по Писанию, – кивнул Жом Жомыч. – А о чем на самом деле говорят?

– Эксперты расходятся во мнениях. Точно никто не знает. Это какой-то древний жаргон, и он уже много столетий как мертв. Внимание, господа! Сейчас мы с вами пройдем в пещеру, где возлежит многострадальный Лазарь.

– Затопчут, – опасливо поежилась Каланча.

– Не бойтесь, этого не случится. Мы просто как бы уже окажемся там.

Двое дюжих молодцев, подпоясанных вервием, взялись за львиного цвета глыбу и напряглись. Жилы вздулись у них на лбах, костяшки побелели. Камень дрогнул, и человек, стоявший слева, поспешно попятился, принимая груз на себя; второй же старался сдавать понемногу, однако громадина рвалась из его рук, и двое подскочили на помощь.

– Фома и Петр, – откомментировал Топтырь.

– Который Фома? – встрепенулся Комар.

– Длинный, рябой. Идемте ближе.

Камень отпал со стуком, будто ударили по мешку. Иисус немедля скрылся в пещере, толпа повалила за ним. Топтырь нетерпеливо махнул рукой, и четверо тоже снялись с позиции. Каланча пошла неохотно, местное население казалось ей отталкивающим. Но гид не соврал: пекло сменилось смрадной и жаркой сыростью; они как будто ступали по камешкам, как будто соприкасались плечами и локтями с окружающими. Ощущения сохранялись, однако были бледнее натуральных. Мгновение – и снова стало по слову Топтыря, они уже стояли при усопшем, замотанном в тряпье на манер древней мумии. Вонял он страшно, и оставалось вообразить, каково приходилось аборигенам.

– Ну, спасибо тебе, – почти беззвучно шепнула Каланча, и Квадрат окончательно осознал свою ошибку.

Он начал переминаться, высматривая, куда бы деться.

– Это быстро, – прошелестел он, не найдя выхода. – Сейчас все кончится.

– Тихо вы, – процедил Жом Жомыч с неожиданным ожесточением.

Комар зачем-то встал навытяжку и сам того, похоже, не осознавал. У него даже перестало течь из носа.

Топтырь же рассказывал, негромко и быстро:

– У иудеев существовало поверье, согласно которому капля желчи на острие меча у ангела смерти действует не сразу. Яд начинает сказываться к исходу третьего дня, а на четвертый набирает полную силу. Иудеи считали, что первые трое суток душа умершего обитает неподалеку от тела и теоретически может вернуться. Однако по их истечении, до рассвета четвертого дня она уже точно отправляется к прочим духам, и воскресение становится невозможным. Очевидно, поэтому и медлил с приходом Иисус, чтобы чудо явилось чудом наверняка.

Иисус же тем временем стоял с воздетыми руками и что-то торжественно произносил.

– Это перевели, – скороговоркой прокомментировал гид. – Он благодарит Отца Небесного за миссию. Говорит, что всегда в это верил и обращается сейчас исключительно для народа – пусть видят, кем он направлен. Дело в том, что недоброжелатели приписывали его силу бесам – дескать, их волей он оперирует…

Иисус возгласил:

– Лазарь! иди вон.

Это почему-то поняли все.

– Чудо, – пожал плечами Топтырь и спохватился, изобразил блаженную улыбку. Он наблюдал сие событие много раз.

Труп сел.

Каланча машинально взяла Квадрата за руку. Комар перекрестился, уже не таясь.

– Так! – похвалил Жом Жомыч.

И в то же мгновение снаружи донесся крик:

– Cука! Ах, сука!…

Никто из поселян и ухом не повел. Лазарь шел к выходу. Его шатало и чуть не швыряло; тряпки поползли с него, как луковичная шелуха. Началось с особенно длинного лоскута, похожего на бинт: он размотался и потащился по полу. Кто-то на него наступил – не то Мария, не то Марфа, и воскресший чуть не упал. Иисус не трогался с места и провожал его улыбкой. Из-под ткани послышались глухие взрыкивания. Лазарь тянул руки, нащупывая путь, и все спешили убраться с дороги, так что хватал он пустоту. Его невнятные возгласы раздавались в мертвой тишине, пока ему не начали вторить извне – «Сука! Ох ты ж, блядь!»

– Это же наш, – озабоченно крякнул Жом Жомыч.

Лазарь вышел на Божий свет, и вот иудеи потянулись за ним, позабыв об Иисусе. Все до единого – даже ученики, даже сестры – сосредоточились на ожившем. Иисус что-то крикнул им вслед.

– Развяжите его, пусть идет, – автоматически перевел Топтырь.

– Сука! Вот сука! Твою-то мать!

Иисус провел пальцем по лазаревому ложу, понюхал, хмыкнул. Пятерка туристов глазела на него, прикованная к своему пятачку. Снаружи летели вопли, становившиеся все громче и возбужденнее. Иисус вдруг посмотрел прямо на Комара.

– Экскурсия по Библейским Местам, – сказал он по-русски и усмехнулся.

Потом повернулся и пошел прочь.

Группу немедленно разморозило, Квадрат неуверенно шагнул и оглянулся на Каланчу. Та облегченно вздохнула.

– Он иногда разговаривает, – растерянно пояснил Топтырь. – Но шутит впервые.

– Видит нас, – удовлетворенно кивнул Жом Жомыч.

– Знает нас, – строго поправил его Комар, религиозная страсть которого начинала переходить границы приличий.

– Бля! Бля! Бля! Бля!

Соловей перешел на залповую стрельбу. Сквернословил он незатейливо, будто после удара, когда от речи остается одинокий матюк. Группа вышла на солнце и узрела его катающимся в пыли и колотящим кулаком по колючей земле.

Тем временем Лазарь распутался и уже торопился куда-то в чем мать родила, обезумев вконец и не понимая, кто рядом. Его фигурка стремительно удалялась. Кто-то бежал за ним, другие стояли на коленях в молитвенном обращении к небесам, но некоторые простирали руки к Иисусу. На того наседали ученики, отчаянно жестикулировавшие: похоже, они требовали объяснений. Иисус лишь качал головой, отдувался и поглаживал бороду. Марфа плелась по дороге, тщетно взывая к Лазарю; Мария привалилась к камню белая, как мел.

– Лазарь, – удивленно пробормотал Топтырь, глядя на взбесившегося Соловья.

Тот встал на четвереньки и дико уставился на недавних спутников. Сверля их немигающим взором, Соловей залаял. Затем опять перешел на брань.

– Сука! Ох, бля! Ох, не могу!..

– Это он? – Жом Жомыч деловито переводил взгляд с далекого Лазаря на Соловья и обратно. – Средь шумного бала случайно?

– Вряд ли, – опомнился Топтырь и попытался взять ситуацию в свои руки. – Это, господа, заслуга наших медиков. Но случай поразительный, согласен. Я полагаю, что в эту самую секунду проводятся реанимационные мероприятия. Они, как ни странно, возымели успех!

– Да ладно, – рассердился Комар. – Сами сказали, что Лазарь!

– А вы, если мне память не изменяет, обвинили героин, – парировал гид. – Спокойнее, уважаемый! – обратился он к неистовому Соловью. – Не надо так волноваться! Теперь все будет хорошо, мы искренне рады за вас!

– Сука, – шепнул ему доверительно Соловей, делая большие глаза.

– Он что-то увидел, – не унимался Комар. – За гробом. Слышишь, земляк? Что там такое, чего ты испугался?

– Ой бля, ой бля, – запричитал тот и сел, обхватив голову руками.

– Заткните его, пожалуйста! – потребовала Каланча. – Уши вянут!

– Хорош уже, понял? – подхватил Квадрат.

Пока они спорили, улица почти опустела. Вифанийцам не терпелось расспросить Лазаря; Иисус же остался и теперь сидел в тени, окруженный учениками. Мария устроилась чуть в стороне под смоквой.

– Который час? – спросила Каланча.

Топтырь буквально раскусил ее уксусное недовольство. Чудес не осталось, а времени впереди было немерено.

– Господа, позвольте продолжить. Итак, дальнейшие события разворачивались предсказуемо. Первосвященникам и фарисеям не понравилось дело Иисусовых рук. Не сомневаюсь, что вам знакомо имя Каиафы, который заявил…

– Жарко, – Каланча принялась за старое.

– Сука, сука, сука, – бормотал Соловей.

– Терпение, господа! – повысил голос гид. – Нам все равно никуда не деться отсюда! Иисус пробудет здесь до заката, после чего выступит в направлении Ефраима, к пустыне, ибо жизнь его с этого момента окажется в опасности…

– Блядство! – взревел Соловей.

– Хреново там было, – уверенно сказал Комар.

Тот пополз к Иисусу, и Топтырь дернулся было его придержать, но передумал.

– Это что же, лекция будет до ночи? – У Каланчи полезли на лоб глаза.

– Тихо, лапонька, – Квадрат положил ей на губы палец. – Ты же видишь, кто это! Надо же понимать. Хочешь, сядь! Сиди и смотри.

– Ну и что? Он все равно там сидит и не делает ничего! А что говорит, того ни слова не понять!

– Сударыня, это все-таки Иисус, – деликатно кашлянул гид.

– Ну и что? – возразила Каланча. – Нам нечего стыдиться. Вы сказали, что мы это он. Ничего страшного! Он нас не трогает и не слышит…

– Мы не знаем, может и слышать, – урезонивал ее Квадрат.

Он так умасливал ее и вился вокруг ужом, что остальным было ясно: Квадрат старается предупредить худшее, будучи хорошо осведомлен в ее буйстве.

– Сука, – каркнул Соловей, уже вернувшийся от Иисуса, которого безуспешно дергал и теребил за хламиду.

– Заткните его! – взмолилась Каланча, и ее кавалер подбежал, и дал Соловью отменного пинка, но тот лишь качнулся, благо известная умозрительность происходящего смягчила удар.

– Ничего ему здесь не сделается, – заметил Топтырь. – Мы лежим под колпаком.

– А следы? Почему мы оставляем следы?

– Иисуса спросите, – твердо ответил гид.

– Давайте его вязать, – вмешался Жом Жомыч, берясь за ремень. – И вафельник забьем. Вон тряпка валяется, дайте ее кто-нибудь.

Комар, немного перед ним робевший, принес клочок древнего бинта, оставшегося от Лазаря, и Жом Жомыч принялся запихивать его в рот Соловью, однако комок вываливался, не лез, будто наталкивался на невидимый барьер. Коротко выругавшись, Жом Жомыч сунул руки воскресшего в ременную петлю, и кожа прошла сквозь кожу, как если бы Соловей превратился в голограмму.

– Без толку, – удивился Жом Жомыч и оглянулся на Иисуса, едва ли не призывая помочь, но тот расположился, где сидел, основательно, и держал какую-то речь. – Я же трогаю, вот! Мягковат, но… – Жом Жомыч дождался: Иисус все-таки посмотрел и вдруг улыбнулся – рассеянно, бегло, однако у того пропало всякое желание разобраться в явлении не столь уж важном.

Топтырь вздохнул и посмотрел на небо. Солнце маячило белее себя. Временами вокруг пощелкивало – лопалось что-то мелкое, а может быть, шуршали змеи и ящерицы.

– Я пойду в тень, – решительно заявила Каланча.

Она вырвала руку столь резко, что Квадрат отпрянул, и зашагала под смокву. Там она прилегла по соседству с Иисусом и какое-то время прислушивалась, но вот отвернулась, смежила веки. Кто-то, однако, немедля принялся ей докучать, какое-то насекомое, и Каланча снова села в великом раздражении.

Соловей начал биться лбом.

– Сука. Сука. Сука. Сука. Взглянуть бы вам, право слово! – воскликнул он неожиданно связно и высокопарно, после чего вернулся к своему занятию.

– Мы можем присесть, – предложил Топтырь.

Жом Жомыч так и сделал – на корточки. Комар неуклюже сел по-турецки; Квадрат остался стоять и смотреть на гноившуюся злобой Каланчу, не зная, как искупить вину.

– Сколько еще? – спросил он у Топтыря. – Пораньше нельзя?

Гид помотал головой:

– Невозможно. Позвольте мне продолжить. Заняться нам все равно больше нечем.

– Неужели ничего больше не будет?

– Люди вернутся, – вздохнул тот. – Иисус будет сидеть, где сидит. Нет, прошу прощения – он встанет напиться. Советую вам все-таки присмотреться, пока вы с ним.

– Мы смотрим, – уныло отозвался Квадрат.

Каланче надоело сражаться с мухами и она вторглась в круг. Похоже было, что она смирилась, но до поры, и Квадрат безнадежно ждал расплаты за круиз.

– А Лазарь вернется? – спросил Комар.

Он тоже успокоился и даже шмыгнул носом, вновь увлажнившимся.

– Сегодня уже нет. Опыт, который он пережил, невыносим для рассудка. Он проскитается всю ночь и более или менее придет в чувство только к утру.

– Сука, – тоскливо проговорил Соловей.

– Заглохни, тварь, – бросил ему Квадрат.

– Заклинило его, – сказала Каланча, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Я на такое не подписывалась. Я рехнусь, если он и дальше будет бубнить.

– Сука, – с готовностью повторил Соловей.

– Ну хватит уже! – гаркнул Жом Жомыч.

– Давайте и вправду смотреть на Иисуса, – миролюбиво пригласил Комар, но на него не обратили внимания. – Смотрите, он что-то жует!

Жом Жомыч оглянулся через плечо.

– Ну да. Ишь ты, – заметил он покровительственно.

Топтырь приготовил для них пространную лекцию и терпеливо ждал, когда воцарятся мир и согласие. Путешествие, по его мнению, сложилось удачно. Клиент остался жив, а к прочему он привык. Сегодня, по крайней мере, ему еще никто не посулил чертей. Бывало, что с этого начинали по прибытии.

– Так-то лучше, – улыбнулся гид и на всякий случай похвалил Каланчу: – Вы уловили самую суть. Мы дома!

…По возвращении Квадрат было сунулся к Соловью, которого вынимали из-под колпака, ибо тот совершенно извел Каланчу своими отзывами о потустороннем мире. Квадрат собрался съездить ему по роже, но Соловья, кричавшего про сук и блядей, успели вывести, а Топтырь выразил надежду, что утро вечера мудренее и вскорости к Соловью вернется рассудок.